Жуть лесная, обманное золото

      Жила в одном селении у края леса девица красы необычайной. Звали её Идиргаль. Она была нрава весёлого и доброго, поэтому дружили с ней девушки и вились вокруг неё парни. Одна беда: гордилась девица своею красотой неимоверно — целыми днями могла бы в зеркало смотреться, если бы отец с мачехой не задавали работы. А что: волосы — золото, губы — цвет шиповниковый, зубы — жемчуг. Стан тонкий да очи огневые. Есть чем кичиться!       С женихами беда: считала Идиргаль, что никто её не достоин, всё о царевиче бредила или боярине на худой конец, оттого сваты назад заворачивали, а отец хмурым ходил: нет большей беды, чем если девка замуж не выйдет и станет родителям обузой. Даже мачеха, которая падчерице никогда плохого не желала, день деньской распекала Идиргаль, что та столь разборчива.       Не отвечала Идиргаль.       Отбрасывала косу золотую на спину да отворачивалась.       Но время шло, и затосковала девица о любви, о трепете сердечном. И мечтала она о милом друге уже не чтобы самолюбие потешить, а для души.       А где взять? За парня из своей деревни замуж не пойдёшь, хоть всякий к ней привычен, любит её и гордость неуёмную прощает, а парней из соседских — распугала.       Стала Идиргаль грустной, о подругах позабыла, в забавах участвовать перестала.       — Видишь, — сказал ей отец, — до чего гордыня людей доводит? До седых волос меня и жену мою неволить будешь: корми тебя, пои, одевай. У меня сыновей нет, чтоб поддержали. Одна ты, дурёха. С девки слабой какой спрос? Вот чем ты думала, доченька?       Слыша такие речи, Идиргаль плакала.       А мачеха добавляла:       — Я вот не артачилась. Подоспели сваты — и я уж не оплошала. Нельзя бабе одной.       Стала тогда жаловаться девица на свою жизнь горькую целыми днями, покою слезами отцу и мачехе не давать.       Махнули они с досады рукой:       — Ищи себе жениха, где хошь.       И, сами того не ведая, прокляли дочь.

***

      Не боялся в те дни деревенский люд леса. Светлым и радостным был тот лес; поил из студёных ручьёв, кормил сладкой ягодой да обильной дичью. Зайдёшь в него — и благодать небесная в твою душу изливается.       Любила и Идиргаль гулять в том лесу. Рвала цветы: колокольчики, дикий мак, незабудки, таволгу — летом, ландыши, подснежники, медуницу — весной. Ходила по ягоды и всегда возвращалась с полным лукошком.       Утро как утро: солнечное, ясное, тёплое. Летнее утро. Да поссорилась Идиргаль с отцом и мачехой.       Убежала девушка в лес, пенькам и сучьям горе своё изливать.       Далеко от родной деревни ушла. Сомкнулись над ней тяжёлые еловые лапы, закрыли её след колоски и крапива.       Села Идиргаль на землю, закрыла лицо руками и давай причитать:       — Никому я не нужна! Восемнадцатый год пошёл — всё в девках сижу. Не у меня ли косы — золото, уста — лепестки цветочные? Посмотрят, посмотрят — да уходят: кому я нужна? Вина моя в том лишь, что себе цену знала, абы кого не желала к себе подпускать! И что же? Нет у меня милого! Так бери меня хоть мишка косолапый, хоть волк серый, хоть филин ушастый!       Плакала так Идиргаль и не заметила, как завечерело.       Придя в себя, испугалась девица: куда идти не помнит, лес, как чужой, над нею навис, в кустах глаза чьи-то сверкают.       Вдруг как завоет, заохает кто-то за спиной!       Вскочила Идиргаль — и бежать.       Бежит, а коса больно промеж лопаток хлещет, щёки горят, дыхание сбивается. Остановилась лишь тогда девица, когда поняла, что вовсе в чащу её занесло.       — Помогите! — крикнула она. — Спасите душу живую!       А кругом ужас творится: что-то воет, хохочет, скрежещет, лаем заливается.       Видит Идиргаль — впереди свет загорается, да недобрый, нечистый свет. Будто пожар.       Затрещали ветки, ломаясь, и вышел из чащи зверь страшный да странный: вроде кабан, а пасть волчья, по хребту — будто плавник рыбий. Скалится чудовище, слюна с клыков кривых летит.       Потемнело в глазах у Идиргаль.       Вдруг крик мужской:       — Не бойся, девушка, оберегу я тебя!       Но не услышала этого Идиргаль. Упала без чувств.       Еле глаза продрала, будто не час, не два, а век целый спала. Спина не гнётся, в ногах свинцовая тяжесть.       Идиргаль застонала, пошевелила пальцами.       Жива вроде.       — Ты лежи, — прозвучал над ухом ласковый голос. — Страха натерпелась, красавица.       Ойкнула девица, когда губы мужские к её губам прильнули. Ну, а куда деваться? Встать сил нет.       А когда всё же встала Идиргаль, то увидела, что оказалась она в пещере просторной и богато уставленной, а стены самоцветами сверкают.       Идиргаль прошлась немного, от удивления и сказать ничего не может.       Были в пещере ларцы с драгоценными камнями, ларцы с золотыми монетами и ларцы с монетами серебряными. Лежали кругом ковры заморские, птицами невиданными расписанные. Стояли золотые кубки, а в кубках тех и кольца, и броши, и браслеты, и чего только нет.       Всё сверкало, переливалось.       А спала Идиргаль на широкой кровати кованной, на подушках высоких, под перинами нежными.       Досель девка крестьянская такого богатства не видела.       И вскружило оно ей голову.       — Что, полюбилось тебе моё жильё?       Обернулась Идиргаль, и видит: стоит супротив неё мужчина. Залились щёки краской, задрожали губы. Ох и красив мужчина: плечи широкие, стан узкий, кудри чёрные, взгляд орлиный. Одет богато; при бедре — сабля в ножнах, сплошь усыпанных драгоценными каменьями.       Идиргаль не знала, куда смотреть, не ведала, куда руки девать. А мужчина подошёл к ней близко-близко да подбородка её коснулся.       — Не смущайся, моя красавица. Не для того я тебя от зверя лютого спас, чтобы губить.       Пала девица ему в ноги.       — Спасибо, добрый человек. Оборонил! А я у ж думала, что смерть моя пришла!       Поднял её мужчина.       — Не раба ты мне, чтобы в ногах у меня лежать. Думаю, раз девушка в лесу ночью оказалась, так идти ей некуда. Случилось что? Отец-тиран неволил? Мачеха злобу срывала? Сестра сводная из зависти била?       — Нет у меня ни сестёр, ни братьев, — отвечала Идиргаль. — Отец у меня добрый, мачеха тоже. Только всё никак я замуж не выйду. Вот и ругали они меня.       Мужчина улыбнулся.       — Я вот считаю: нельзя дитё своё ругать. Право оно, не право — твоя кровь, твоя плоть. А тело своё беречь надобно. Худо делали твои отец и мачеха, что ругали тебя. А ты правильно поступала, от женихов отбиваясь. Ты — как жемчужина морская, и не во всякую оправу годишься. Золото твоих волос, белизна тела, краснота губ — не про всякого смерда. Ты и сама это понимаешь, Идиргаль, милая.       Очарованная его словами, Идиргаль мужчину не спросила, откуда он её имя знает.       — Не хочу домой возвращаться… Там — работа от зари до зари, упрёки родительские… Пришла я в лес с отчаяния, вдруг в лесу жениха найду… На зверя согласна была, а тут ты, добрый человек.       Привлёк её мужчина к себе, поцеловал жарче прежнего.       Не помнила Идиргаль, что дальше было.       Очнулась когда — увидела себя обнажённой подле обнажённого мужчины.       Тот глядит, улыбается, в плечо целует, рукой перси ласкает.       И не было стыда, что сотворила грех, до брака отдавшись. Идиргаль обняла мужчину, спасителя своего да хозяина богатого и молвит:       — Взял ты честь мою. Твоя я теперь раба. Люблю тебя больше жизни, больше солнца красного. И ты люби меня, супруг мой, хозяин-господин.       И правда: влилась в Идиргаль любовь, что вино. Не было ей дела до оставленных отца и мачехи. Не было дела до того, что в лесу, в пещере, она первому встречному отдалась.       Мужчина же отчего-то нахмурился.       — А знаешь, — говорит, — беда на моей шее тяжким камнем висит. Проклят я.       Идиргаль испугалась, прижалась к груди милого.       — Проклят? О чём говоришь, супруг мой?       Видит девица и не видит: вместо мужчины красивого обнимает она чудище: красноглазое, чешуёю покрытое; одна рука — как у человека почти, другая — шип острый.       — Жил-был один колдун. А я ему дорогу перешёл. Из мести колдун этот превратил меня в жуть да погнал в лес. С тех пор я ночью — человек, а днём — то, что ты видишь. Боишься ли ты меня? Любишь ли?       Воскликнула Идиргаль:       — Не боюсь я тебя! Краше всех ты, мой супруг! А что люблю — то я уже сказала. Отчего ты мне не веришь?       Сузило чудище глаза свои кровавые и говорит вкрадчиво:       — Любовь делами доказывается. Согласна ли ты, жена моя, взять на себя проклятие, что на меня наложено? Пожертвуешь ли собой?       Ума лишённая, опалённая горячкой любовной, Идиргаль обняла жуткое тело чудища, поцеловала рот клыкастый.       — Пожертвую… Пожертвую, любый мой…       Услыхав заветные слова, расхохоталось чудище, вскочило с ложа.       — Дура ты дура! Душу свою погубила, погубила честь! И чего ради?! Глупы вы люди и доверчивы, аж противно. Ну раз любишь меня, Идиргаль, так живи в лесу.       Превратилось чудище обратно в мужчину.       А девица завопила от боли жгучей, когда её тело меняться стало.       Взял мужчина саблю, одежду свою, у ложа брошенную да вышел вон.       За спиной его кричала и корчилась Идиргаль.