Жуть лесная, обманное золото

      Ох и мерзок был лес: путника, сделай он шаг вглубь, тотчас обступали деревья с кривыми ветвями, лысые, мёртвые, перекрученные — от них веяло потусторонней жутью. Но не так страшен сам лес, как те, кто в нём обитает, в самой чаще, куда нет хода ни единому солнечному лучу. Бывает, мелькнёт между деревьев тень: костлявая, сгорбленная; пролетит чёрной птицей тихий скрипучий смех; сверкнут алые глаза али белые, будто бельма.       Располагалась, однако же, возле леса деревня. Маленькая: на пять дворов всего. Мало кто хотел возле проклятого леса жить. Так, старики да отчаянная молодёжь, да дети малые, от отца с матерью зависящие. Остальные давно в города подались — те, кто в лесу не сгинул.       Страшнее всего был Зов. Бывало, в тёмные осенние вечера услышит какой-нибудь бедняга призыв леса — иди, мол, человече, попытай свою отвагу, много у меня золота, драгоценных камней да платины. Сильный духом Зов порой перебарывал. А вот слабый…       Как-то раз один молодой мужчина выпил лишку да Зову поддался. Взглянул на спящего сына и красавицу жену, вышел вон — за золотом для семьи, как он, сердешный, думал. На деле за смертью. Скользил он на мокрой земле, хватался за кривые ветви, холодел от страха, однако же брёл в чащу.       Хохотала сова или ещё какая птица.       Что пьяному? Шёл мужчина и шёл.       И вот остановился он у болота. Ржавчиной запахло, пузыри стали лопаться, когда он в воду ступил.       От холодной-то воды человек в себя немного пришёл. Не передать, какой ужас его тогда охватил: хоть прямо сейчас Богу душу отдавай.       Вдруг видит мужчина: посреди болота белеет что-то. То ли кости какого бедолаги, то ли ткань, то ли бревно голое.       Но не идти же в самую топь, узнавать, что там лежит.       Заохало, заплакало, завизжало вдруг в лесу, крыльями захлопало огромными, зловоние поднялось. Закричал тогда человек от ужаса да прочь от болота рванулся.       Выскочил из-под земли корень, попал человеку под ноги — рухнул горемыка в землю лицом.       Встал кое-как, кровь из носа рукавом отирает. И видит — вышла из леса девица красоты небывалой. Золотоволосая, стройная, что твоя берёза, обнажённая. Улыбается — а зубы как жемчужины.       — Что это ты, мил человек, в лесу забыл? — спрашивает она. А сама то одним боком повернётся к мужчине, то другим. Сверкают во тьме её груди белые, завитки светлые внизу живота видны.       — З-золото ищу… Кормить-то надо жену да сына, — отвечает мужчина. — Я ладно. Ты, девка, что в лесу одна делаешь?       Улыбнулась красавица.       — А золото у меня хранится, мил человек. Идём со мной — поделюсь. Я в лесу с малолетства живу, корнями питаюсь, ягодами, грибами. Золото мне тут ни к чему.       Ответа не дожидаясь, девица повернулась и в лес пошла, крутыми бёдрами поманила, налитыми ягодицами. Застонал мужчина: такая красота в лесу прозябает, ласки мужниной не ведает. Мелькнул в голове несчастного образ черноволосой нежной жены, любящей его безмерно и сына родившей, и пропал. Страсть с ума мужчину свела. Не за золотом он пошёл, а за любовью белокурой девы.       Долго ли, коротко ли, дошли девица и мужчина до пещеры.       Повернулась красавица, указала на вход:       — Мой это дом. Не чинись, будь гостем.       Вошёл мужчина вслед за красавицей в пещеру и ахнул: из стен драгоценные камни торчат, пол золотом блещет. Слева — стол кривой деревянный с напитками в деревянных же кубках. Справа — ложе из шкур звериных.       — Идиргаль — имя моё, — пропела красавица. — Долго я маялась, ждала, когда же ясный сокол ко мне залетит. Добрый ты молодец, красивый, крепкий — я таких люблю. Видишь, сколько золота и яхонтов в моей пещере? Забирай всё, что хочешь, но сперва вина отведай. А есть у меня всякое. И виноградное белое, и виноградное красное, и яблочное, и настойка ягодная.       Мужчина что? Крестьянин всего лишь, вина не то, что не пил — в глаза не видел. Всё пивом заливался, как случай представлялся.       Подошёл он к столу, взял кубок, выпил до дна.       И без того пьян был, а сейчас совсем развезло его.       Подошла к нему Идиргаль, обвила белыми руками его жилистую шею, потёрлась светлыми завитками о пах его, поцеловала в уста и молвила:       — Так люби меня, сокол, люби, пока не разгорится заря. А там домой пойдёшь, с золотом да каменьями.       Подхватил мужчина Идиргаль на руки и понёс на шкуры. Уложил — девица сразу бёдра раздвинула, притянула его к себе… Себя не помня, целует он груди налитые, живот мягкий, колени округлые, а девица стонет, извивается. Когда ж вошёл он в неё, померк для него весь свет белый.       Быстро ночь пролетела в ласках любовных.       Упал мужчина без сил возле красавицы, но взглядом совершенное тело ласкает.       Идригаль хихикнула игриво, поцеловала его в плечо.       — Заслужил ты, молодец, золото своё.       Встал мужчина, как есть, голый, стал золотишко собирать. А девица смотрит на него и посмеивается.       — Чего смеёшься? — спросил мужчина, поднимая очередную монету.       — Над наивностью людской потешаюсь. Подойти-ка ко мне, любый мой. Приласкай снова.       Тот и рад. Вернулся к красавице, склонился над ней…       Смотрело на него глазами-бельмами чудище невиданное: худое, искорёженное, одна рука — как у человека почти, другая — шип острый.       Кричи, не кричи — кто на помощь поспешит? Закричал всё же мужчина.       Тогда чудище пронзило его шипом, воздело к потолку со скрипучим смехом.       Корчится мужчина, льётся кровь на золото, хрипит в гортани да груди, ноги воздух молотят.       А чудище знай смеётся, жертвой своею потрясая.       Наконец иступил человек дух, поникла на широкую грудь бедовая голова.       — Выпотрошу, — порешило чудище. — Кишочки на завтрак. Печень на обед. А мозг на ужин съем.       Так и сделало: вскрыло мертвецу живот, потроха все на пол вывалило. Взяло камень большой, раскроило череп, поставило миску — мозг туда и стёк.       Облизывается чудище — будет ему пир великий; давно человеченки не едало, крови человеческой не пило, мозг не посасывало.       А сердце чудище раздавило да из пещеры вон. Ибо в сердце человеческом и честь, и любовь, и вера, и всё самое светлое поживать может, а эти штуки чудищу не по нутру.       Проснулась жена молодая раньше обычного, смотрит — нет милого мужа.       Тут ребёнок заворочался в колыбели, заплакал.       Мать к нему кинулась.       — Что ты, дитятко? Что ты?       А сама дрожит, как лист осиновый. Сердце бабье верней всего беду чует.       Ни со вторыми петухами муж не вернулся, ни с третьими. Подняла тогда жена вой и сбежался к избе весь деревенский люд.       — Пропал хозяин мой милый… — стенала несчастная женщина, волосы выдирая, лицо царапая. — Видел ли кто родимого моего?       Старики головами качали, ртами беззубыми шамкали.       Осмелилась выйти вперёд старуха столь древняя, что клонилась уже к земле да глаза света белого не видали почти:       — Зов его позвал, вестимо. Это беда непоправимая, доченька.       Заломила женщина руки, издала вопль, полный муки смертной и чувств лишилась.