За море Русское. Между Соколом и Орлом

Это весеннее утро в окрестностях Преслава выдалось необычно солнечным и ясным. Гуляющие по небу маленькие кудрявые облака напоминали пушистые веточки вербы или наполовину выпряденные кудели, которые беспечные девки во время посиделок раскидали по избе, когда работа закончена и наступила пора веселых игр и плясок об руку с пригожими парнями. И поле под ногами, хорошо просохшее и прогретое, несколько лет отдыхавшее под паром, казалось, ожидало только землепашца с сохой. Они стояли в пешем строю за рядом ряд: руссы и болгары, варяги и славяне обоих земель, в кольчугах и взятых в прошлых боях ромейских клибанах, выставив вперед копья, взяв наизготовку луки и топоры. Четыре тысячи отборных воинов, под началом Хельги Хельгисона вышедшие за стены Преслава, чтобы первыми встретить войска Цимисхия и дать ему отпор. — Это просто безумие! — возмущался на совете патрикий Калокир. — Для обороны града и так не хватает людей и неизвестно, когда еще подойдет со своей ратью ваш князь. — А с этими что делать? — повернулся к нему Лютобор, указывая на толпы беженцев, отовсюду стекающихся под защиту стен. — Закрыть ворота и смотреть, как их перебьют? Калокир недовольно нахмурился, но возражать не стал. Тороп ведал, что с будущим патрикием, тогда друнгарием одного из дромонов флота басилевса, наставник имел разногласия еще на Крите, когда всеми силами пытался защитить людей, живущих созидательным трудом. Привыкшие мыслить государственными масштабами, стратеги и тактики империи, не задумываясь, разменивали их жизни, как медные фолы. Цимисхий и его полководцы относились к той же категории людей. Потому, увидев в чистом поле уступающую им численностью едва ли не в четыре раза русскую рать, они даже не помыслили о том, что их могла бросить навстречу вражьим копьям забота о судьбе каких-то там крестьян.  — Смотрите, как беспечны в своем варварстве эти скифы и мисяне! — презрительно и нарочито громко рассмеялся, глядя на русскую стену, один из вельмож! — Похоже, они так и не узнали о нашем приближении и, вероятно, вывели воев в поле, чтобы обучить их действовать в строю. Пущенная умелой рукой из русских рядов стрела попала ему промеж глаз, развеяв его заблуждения.  — Что ты делаешь, Горишка?! — с укоризной глянул на названную сестру Тороп.  — А что такого? — сверкнула девушка серыми глазами, смахивая пыль с помеченной родинкой щеки. — Уж не думаешь ли ты, что с Цимисхием удастся поладить миром?  — Просто негоже отрокам раньше кметей и воевод начинать!  — К валькириям и виллам это не относится! — позволил себе пошутить решивший вспомнить предания Радонег. — К тому же не уверен, что Коротышка и его патрикии захотят спешиться, чтобы предложить нам поединок! — добавил Лютобор, взглядом намечая противника, которого хотел бы сразить первым. Хотя докучная лихорадка вытрясла из него много сил, вызови его кто из ромеев на единоборство, он бы вышел, не задумываясь, и победил, даже если бы пришлось сражаться голыми руками и без брони против стали и булата. За его плечами стояли тени воинов, чьи обобранные тела вероломные скамары просто сбросили на растерзание волкам и воронам в ущелья, не разбирая, кто убит, а кто еще жив. Как поведал немного пришедший в себя, но сегодня еще не имевший силы выйти на брань, Твердята, скамары, вызнав, что Радонег уехал за подкреплением в Преслав, напали на заставу ночью, вырезав часовых, которые не ожидали от верных и любимых князем союзников такого коварства. Конечно же, Цимисхий решил, что варвары-болгары и язычники-руссы, да еще вышедшие в пешем строю, — не те противники, с которыми ему, помазаннику Божию, и его воеводам, наследникам великого Рима не зазорно преломить копье. Во время недолгой перестрелки лично убедившись, что славянская кольчуга прочностью мало чем уступает клибане, а вытянутый червленый щит в пешем строю защищает даже лучше скутума, как неоднократно докладывали и покойный патрикий Петр и Варда Склир, басилевс решил не тратить попусту время и стрелы и послал в атаку Бессмертных. — Копья вперед, щиты сомкнуть! За Русь, за князя! Произнеся эту команду перед тем как устремиться на врага, увлекая за собой людей, Лютобор даже не обернулся, чтобы посмотреть, как ее исполнят: в людях, которые прошли с ним долгих шесть, а кто-то и десять лет беспрерывных походов, он был уверен, как в самом себе. Хотя, хорошо изучив за зиму окрестности Преслава, воевода расположил рать на пологом склоне неуклонно повышавшегося по направлению к граду холма, где конница не могла взять настоящий разгон, а русские копейщики имели возможность нанести удар даже из четвертого-пятого ряда, столкновение с бронированным клином Бессмертных оказалось испытанием более чем суровым. Все-таки в жуткой сече под Аркадиополем основной удар клибанофоров на себя приняли конные дружины полка Правой руки, да венгры с печенегами. Сегодня, когда венгры предпочли Святославу германского Оттона, печенеги встали на путь вражды, а большая часть дружины ушла с князем в Доростол, защитники Преслава могли рассчитывать только на себя. Однако первый натиск они выдержали: русская стена, глубина которой в центре достигала двенадцати рядов, не рассыпалась, а лишь немного подалась назад, выгибаясь полукружьем, тогда как наконечник ромейского клина расплющился и начал увязать. Ромеи перестроились, удивленно подсчитывая потери, а затем ударили вновь.

***

Сколько таких атак за этот день им довелось отразить, Тороп сосчитать не пытался. Он рубил и колол на пределе и за пределом сил, держал удар и увертывался, стараясь не столько уцелеть, сколько не оставить без поддержки товарищей. Остальное не имело значения. Он видел копейщиков первого ряда, которые, опустившись на одно колено, почти пластаясь по земле, держали копья, чтобы снизу вонзить их в незащищенное броней брюхо лошадей клибанофоров, не пытаясь податься назад даже когда одетые железными подковами копыта вздымались у них над головой. Чувствовал поддержку стоявших в последних рядах и удерживавших строй седоусых и могучих ветеранов. Восхищался достойными песнетворцев деяниями, которые свершали те, кого он называл братьями и друзьями. — Горишка, девка шальная, куда тебя несет?! — рокотал Радонег, прорубая чудовищного вида секирой путь туда, где в самой гуще ромейского клина, используя в качестве опоры крупы коней, чьи-то бронированные спины и плечи, кружились в смертельно опасном и завораживающем танце среди лезвий спат и наконечников контарионов Анастасий и молодая поляница. Дело в том, что критянин по примеру своих предков, мастеров тавромахии, использовал копье вместо шеста и перелетел через головы нескольких рядов клибанофоров, неся гибель и хаос, а Гориславка последовала за ним. Для воительницы, попадавшей на скаку со ста шагов в номисму и даже фол, отыскать в ближнем бою уязвимые места доспехов и при этом не раскрыться самой, представлялось детской забавой. — Коли я назвал тебя валькирией, так ты и вправду решила, что умеешь летать? Радонег смотрел на девушку, приходившуюся ему крестницей, с отеческой укоризной, рукавом отирая лицо. Его рыжая борода так напиталась вражеской кровью, срывавшейся с лезвия секиры, что напоминала пряжу, только что побывавшую в чане красильщика, а к рукояти пристали ошметки человеческих внутренностей. — Мне смерть на бою не писана! — усмехнулась Гориславка в ответ. В самом деле за все годы походов, пройдя через десятки жестоких битв, словно переняв часть удачи наставника, она не получала серьезных ран, и все знали об этом. А что до страшного шрама от удара сулицей навылет, поблизости от сердца, как раз в том же месте, что и у Лютобора, так про тот случай шел разговор особый.  — Что, красавица, в рай грехи не пускают? — решил поддеть воительницу какой-то молодой, нагловатый кметь из новичков. — Просто хозяину исподнего мира сумела угодить! — безразлично пожала плечами Гориславка, но в ее глазах отразился кипучий погибельный омут, из которого ей довелось когда-то выйти живой, и призрак старой утопленницы, временами являвшийся к ней по ночам.  — Копье двумя руками держи! — строго напустился на парня Радонег, перестраивая сотню для отражения новой атаки. — И хватит под соседский щит лезть, своим учись обходиться!

***

— Когда Цимисхий создавал свою личную гвардию, он дал ей имя считавшегося непобедимым полка персидского царя Дария, — рассказывал молодым воинам новгородец Талец, уверенно и расчетливо нанося удары, точно выводя угол башни или карниз. Сфенекл не хотел его сегодня отпускать: талантливый самоучка, Талец не только разбирал ромейские чертежи, но и самостоятельно изобретал и строил замечательные осадные машины, в которых сейчас так нуждался Преслав. Талец задал помогавшим ему мастерам урок, и к вечеру обещал вернуться. В далеком Новгороде у него остались трое ребятишек: паренек и две дочурки-погодки, ласковая, любящая жена и родители-старики. Но в его сердце стучала кровь погибших на Родопских заставах побратимов, и он видел женщин, стариков и детей, бегущих или бредущих по дороге к Преславу.  — Держава Дария, воздвигнутая на щитах его Бессмертных, занимала полмира, — стараясь не сбить дыхание, продолжал новгородец. — Но пришел Александр Великий, уроженец Македонии, почти что здешних мест, и взял персидское царство на меч, обратив всех Бессмертных в прах. — Надо же! — простодушно улыбнулся, услышав его слова, молодой болгарин хорошего рода, считавший честью ходить под началом Лютобора. — Этого македонского вождя назвали прямо, как нашего воеводу! — Ты еще скажи, что в его честь! — фыркнул Тороп, сбрасывая наземь очередного наемника басилевса. Хотя лицо клибанофора защищала маска, наконечник копья мерянина без труда отыскал глазную щель и, пробив кости черепа и клепаный шлем, вышел наружу. — Главное ты, парень, крепко запомни, — назидательно добавил Тороп, присваивая тяжелый контарион убитого ромея, вытаскивать свое копье не хватало времени. — Скола, Гетайры, зеленые, бело-голубые — всех их можно и нужно бить! Что такое клибанион? Всего лишь мудреное слово! А на деле — это просто панцирь, слаженный из стальных пластин, между которыми имеются зазоры! — И в самом деле! — обрадовался юноша, когда его копье, пробив бело-голубой эпилорикион одного из наемников, нашло-таки прореху между стальных пластин. — Никакие они не бессмертные, а главное, руда такая же алая льется! Ромейская сулица, пущенная откуда-то из задних рядов, навеки запечатлела на его не узнавшем старости лице это радостное удивление и окрыленность первым успехом. Товарищи отомстили за него. И все же лиц, молодых и старых, озаренных вдохновением битвы или искаженных от боли, единых в том, что на них поставила роковую печать смерть, становилось все больше. С каждой новой атакой клибанофоров воины заслона медленно отступали вверх по склону холма под защиту стен Преслава, на которых в нетерпении ожидали наблюдавшие за схваткой лучники. — Ваша единственная задача, не позволить Цимисхию разрушить стену и не поворачиваться к клибанофорам спиной! — всем своим людям сразу и каждому в отдельности втолковывал перед боем Лютобор, и они старались его указания выполнить. Особенно сложно это оказалось, когда басилевс, разгадав замысел воеводы, решил обойти заслон с флангов и отсечь его от града, чтобы окружить и уничтожить. Хорошо, что сделать это он мог только с не самой удобной для любого войска правой стороны: левую для басилевса и правую для руссов преграждал давно присмотренный Хельгисоном довольно-таки глубокий, овраг.  — Построиться клином! Старики вперед! — скомандовал Лютобор, еще до начала ромейской атаки разгадав маневр Цимисхия. «Старики», то есть воины, видевшие еще стены пылающего Итиля, выполняя приказ, мгновенно перестроились, выставив вперед копья. Сам воевода встал на острие. Глядя на этого могучего и безжалостного воина, настоящего Лютого борца, олицетворявшего саму битву, с трудом верилось, что не более двух недель назад он лежал пластом, мучимый жестоким недугом. Стремительный и неукротимый как барс, Лютобор неизменно оказывался в самой гуще сечи, и бронированных наемников вероломного басилевса, вне зависимости от их численности, ожидала неминуемая смерть. Острия контарионов, сулицы и стрелы, хотя воевода и не думал от них прятаться, лишь иногда, не особо торопливо отмахиваясь щитом, казалось, избегали его, зато Дар Пламени не ведал промахов. Неуловимые и точные движения клинка простой человеческий глаз не мог даже разглядеть, не то что отразить. Увлекая за собой кметей дружины и простых воев, Лютобор, вместе с тем не позволял ни праведному гневу, ни священной ярости, спутников великих воинов, взять над собой верх. Подобный вещему кудеснику, он, казалось, имел в пределах этого поля власть над временем и пространством, и только благодаря нему, русские четыре тысячи, которых ромейские историки будут выдавать за восемь или даже десять, так долго противостояли двум тьмам Цимисхия. — Кто этот свирепый варвар, разбивающий панцири моих клибанофоров, точно яичную скорлупу? — сдвинув густые брови над точеным орлиным носом, поинтересовался басилевс. — Уж ни сам ли это архонт руссов?  — Нет, это не Сокол, а Барс, — мрачно отозвался доместик Сколы Нуман, сын, последнего критского эмира. — Так его во время войны за Хандак прозвали мои единоплеменники и прежние единоверцы. Ромеи называли его Александром, ибо он много сделал для того, чтобы пленить моего отца и вернуть остров империи.  — Можно подумать, ты до сих пор его боишься! — фыркнул басилевс, поворачивая коня. Надо сказать, что будущего Кира Иоанна, несмотря на его неумеренную тягу к вину и женщинам, никто бы не посмел назвать неженкой и неумехой. Свой небольшой рост, а его прозвище Цимисхий в переводе означало Сапожок или Коротышка, он с лихвой компенсировал воинской сноровкой, стремительной ловкостью и немалой силой длинных, мускулистых рук. В панцире и верхом Цимисхий вообще, как докладывали придворные писатели, мог одолеть кого угодно. Возможно, он просто достойных противников не находил. Не случайно, ведя осаду Доростола, он безуспешно станет умолять Святослава принять его вызов. Что же до Хельги Хельгисона, то в нем басилевс поначалу увидел не соперника, победа над которым сможет еще больше упрочить его славу, но лишь досадное препятствие к осуществлению плана провести эту ночь уже в царском дворце Преслава желательно в постели с одной из юных царевен. Да и о какой славе можно говорить, когда конному противостоит пеший. Впрочем, царский телохранитель Анемас станет едва ли не на каждом перекрестке хвастать победой над одним из лучших русских единоборцев Икмором, стыдливо умалчивая лишь о том, что одолеть богатыря ему помогли не менее десятка Бессмертных. — Гляди-ка, Хельги, — повернулся к побратиму Радонег. — Неужто до нас, грешных, снизошел сам басилевс? — Это очень хорошо, — голос воеводы звучал спокойно и буднично. Ему и прежде случалось встречаться на поле боя с владыками земель и держав, да и его собственный род знатностью не уступал роду Куркуасов, к которому принадлежал Цимисхий. — Я его отвлеку, а ты уведешь за стены людей. Мы продержались уже достаточно долго. В отличие от Анемаса Цимисхий поначалу решил, что справится сам. К этому времени как раз стало ясно, что ромейский обходной маневр потерпел неудачу, всадников, ударивших с фланга, опять встретили хотя и покореженные, но по-прежнему сомкнутые щиты, конница начала увязать, а битва у края распалась на несколько десятков поединков. Вот тут-то они и сшиблись: бронированный кентавр, а басилевс настолько крепко держался в седле, что напоминал именно этого героя легенд, и человек, имевший в своем распоряжении только посеченную кольчугу и меч. Щит Лютобора давно превратился в щепы, воевода в нем не особо и нуждался, а шлем с него сбил какой-то Бессмертный, когда воевода вытаскивал из-под лошадиных копыт оглушенного пришедшимся плашмя ударом Анастасия. Вечером критянин, несмотря на головную боль и кровь, сочащуюся временами из носа, уже перевязывал раненых. Слухи о том, что Цимисхий — отменный боец оказались ничуть не преувеличены, и потому поначалу Лютобор только отражал удары и кружился на месте, не позволяя не стеснявшемуся в выборе средств противнику раздавить его конем. Нырнуть, подобно отважным копейщикам под брюхо животного, или подсечь незащищенные доспехами сухожилия на копытах слишком придирчивый в вопросах чести Хельгисон, похоже, считал ниже своего достоинства. Повторить лихую выходку сражавшейся сейчас где-то неподалеку Гориславки и Анастасия он тоже не мог. Теснота заполненного противоборствующими людьми поля не давала ему взять необходимый для этого рискового приема разгон. И все же не просто так греческое прозвище и крещеное имя воеводы Александр переводилось не только как защитник, но и как победитель мужей. Похоже, до этого дня Цимисхий был уверен, что знает все приемы обращения с мечом. Однако, истинное мастерство в том и состоит, чтобы, даже находясь в рамках жесткого канона, или традиции, подчиняясь условиям, которые диктуют камень или металл, струна или слово, познать в себе Бога и самому приобщиться творения, создавая невиданное доселе. И неважно, что искусство войны — единственное изо всех ремесел, призванное не созидать, а разрушать. Тот, кто сражается за Правду и жизнь, всегда блажен и праведен. А Цимисхий, взошедший на престол путем убийства предшественника и родича, мог сколько угодно замаливать этот грех, раздавая милостыню и перевязывая раны прокаженных. Божья кара настигла его в тех же покоях и в том же дворце. Пока же Господь в своем милосердии решил просто преподать ему урок, пытаясь направить на путь смирения. Тороп, сражавшийся, как обычно, если не бок о бок с наставником, это представлялось практически неосуществимым, то неподалеку, хорошо запомнил испуг на холеном лице басилевса, обрамленном рыжеватой бородой и светлыми волосами, и отблеск крыл ангела смерти в его голубых холодных глазах. Цимисхий понял, что презренный варвар каким-то непостижимым образом, точно пластины клибаны, разомкнул его тщательно выстроенную защиту, и с ужасом увидел, как верная спата расстается с привыкшей к ней рукой. Дар Пламени нашел плоть, прерывая историю одной из венценосных династий, но Иоанн Куркуас по прозвищу Цимисхий продолжил свой путь по земле. Дело в том, что доместик Нуман, невзирая на приказ басилевса, повел свой полк в наступление, пытаясь решительным ударом смять сопротивление обескровленного и изнемогающего русского заслона, заодно отомстив эль Барсу за потерянный Крит. По слухам, сын последнего эмира входил в число заговорщиков, учинивших бесчеловечную расправу над Критским триумфатором басилевсом Никифором, и теперь был одним из наиболее верных приверженцев и воевод Цимисхия. Трудно сказать, что его заставило совершить тот бросок: верность Цимисхию и империи или наоборот усталость от необходимости в течение десяти лет таиться и лгать. Только когда Дар Пламени, чей смертельный полет намеревался разлучить низкорослое тело басилевса с увенчанной тиарой головой, вместо того вошел Нуману глубоко под ребра, последними словами доместика стали:  — Аллах Акбар! Насильственное обращение в иную веру редко бывает истинным и искренним, ведь для того, чтобы принять Бога недостаточно повторять слова молитв и исполнять обряды. Торопу с Гориславкой тоже какое-то время придется свершать намаз, но пока губы станут произносить хвалу Магомету, душа будет молить Христа помиловать и простить. Бессмертные сомкнувшейся стеной прикрыли испуганного и разгневанного басилевса (ох, и отольется же этот испуг несчастным жителям Преслава и другим болгарам). Скола, мстя за своего доместика, одержимо ринулась в атаку. Вероятно, этот день и стал бы для Хельги Хельгисона последним, а его товарищи и отроки, конечно, разделили бы его судьбу. Но в этот миг со стен Преслава посыпались тучи стрел: ведомые Радонегом, копейщики подошли к граду достаточно близко, чтобы не попасть под выстрелы своих. Выпуская конницу, заскрипели ворота, и над полем прогремел голос Сфенекла: — За Русь, за князя! За светлых богов! Ему вторил голос царя Бориса: — За веру, за отечество! И слитным блеском единого лезвия горели в лучах послеполуденного солнца острые сабли болгар. Вылазка продолжалась недолго. Прикрыв отступление полка Лютобора, конница, даже не преломив с клибанофорами копий, отступила. Атака Сколы разбилась у ворот.