За море Русское. Между Соколом и Орлом

Вятичей Святославу Русскому пришлось покорять дважды. Собственно, даже не покорять, а помогать жителям этой обширной и обильной земли, желавшим следовать Правде, искоренить крамолу и вразумить зарвавшихся бояр и малых князей, которым блеск хазарского злата совсем затуманил взор. И неспроста ворчали те, кто в походы ходил только ради богатой добычи или громкой славы. Какая там добыча?! Едва ли не самим приходилось делиться тем, что имели, с несчастными погорельцами, чьи пажити и репища потравили борзыми конями лихие разбойники, а их самих едва не угнали в полон. Что же до громкой славы, вятичи не умели строить неприступных крепостей, о взятии которых так любят повествовать сказители, и многотысячного войска, с которым не стыдно выйти на честную битву, мятежные Дедославские князья собрать не пытались. А о том, как рыскал по корбам, болотам да буреломам, отыскивая сокрытые в самой чащобе гнезда крамольников, или от лихих хазарских разбойников дома бесталанных рядовичей оборонял, песен вроде и не поют. Вот только каждый, кто в том походе побывал, ведал, что проехать, не потеряв головы дорогой прямоезжей через муромские да мещерские леса, — подвиг, достойный, чтобы его воспеть. И вроде бы Тороп и его товарищи опасность привыкли едва ли не спиной чуять. И вроде не забывали, что шальной стрелы и, скорее всего, не одной следует ожидать буквально на каждом шагу. Но то ли леший отвел глаза, то ли сбросившая на время белые лебяжьи крыла русалка распущенной косой да станом гибким прельстила. Пора шла и в самом деле хмельная да дивная. Заповедные гряные русальские дни, когда любую из деревенских девчонок, какая в свете полной луны вышла к мосткам за водой или на утренней заре решила искупаться в росе, рядишь в лебяжий наряд вещей девы. Когда, одурев от пения птиц, перешептывания цветов и благоухания шиповника, жасмина и липы, и в самом деле начинаешь рыскать глазами по полянам и лесным прогалкам, а не мелькнет ли где осколком, отпавшим от ярого солнца, диво дивное — исполняющий любые желания небывалый жар цвет. Когда, случайно отыскав с дозором безымянное лесное селище, которое лихая недоля обошла стороной, попадаешь на веселый общинный пир, где мед и пиво льются рекой, да и красные девки глядят куда ласковей чернокосых полонянок, привезенных в жены из хазарского похода. Несмотря на войну пахари землеробы в положенные сроки обработали свои репища и пожоги, засеяв их зерном да семенами овощей и теперь, оберегая молодые всходы, просили о милости добрых богов. Что же до гостей с соколиным знаменем на груди, то их деревенские старейшины привечали особо. Кто воину, да еще победителю сумеет угодить — привлечет под свой кров милость самого тучегонителя Перуна. А о чем еще мечтает оторванный от дома усталый ратник, как не о женской ласке да девичьей красе. Внук повитухи Хеймо, которому до смерти надоели злые царапучие хазаринки и дикие горянки, после одного из таких дозоров привез матери с бабкой в Корьдно ласковую да приветливую сноху. Долговязому Твердяте повезло меньше. Погнавшись в пылу русальской игры за какой-то красавицей по берегу лесного озерка, он в запальчивости скинул порты, да так их и не нашел. А поскольку оказавшуюся чересчур проворной девчонку он тоже не догнал, степень его досады не знала предела.  — Да у нее ножищи длиннющие, что у твоей дрофы! — оправдывался он, тщась натянуть едва доходящий ему до локтя рукав короткой с чужого плеча рубахи.  — Да на кой тебе такая сдалась? — утешал незадачливого искателя любовных приключений здоровяк Радонег, который командовал их развеселым дозором. — Али ты пес подзаборный — на кости кидаться?  — От таких костей и ты, Радонег, бы не стал нос воротить, — не полез за словом в котомку Твердята. — Глазищи — погибельные омуты, почти как у нашей боярыни, груди — две перевернутых чаши, вроде тех, из которых печенеги да булгары кумыс пьют, кожа молодая, нежная, как яблоневый али вишневый цвет, да и все остальное при ней!  — Да когда ты все это углядел, — заволновались, услышав распаляющие воображение подробности те из парней, кому в эту ночь еще меньше повезло.  — Так она же в чем мать родила стояла! — словно чем-то само собой разумеющимся поделился Твердята. — Ну, то есть, сначала-то она в рубахе, как положено, пришла, — уточнил он, услышав удивленные возгласы напополам с обвинениями во вранье. — Развела костер, вытащила из него головню, очертила себя кругом, точно для волшбы. Пошептала чего-то, схватила ясеневое копьецо и давай им воздух и землю за пределами круга тыкать. А потом как закричит, как рубаху скинет, в костер ее как бросит!  — Это она от навий злокозненных хотела защититься! — подал голос Хеймо, который разбирался в ведовстве. — Так наши предки на третий день делали, когда им случалось, кого жизни лишить. Только копье нужно не ясеневое, а осиновое… Тороп про себя подумал, что про копье повитухин внук подметил верно. Давеча, осматривая окрестности, мерянин и сам набрел на только что оставленный хозяином костерок, возле которого, уже навостренная и изведавшая очистительного пламени костра, лежала свежесрезанная молодая осина. Другое дело, что компанию ей составляли тяжкий лук, явно не по девичьей руке, и туло, полное стрел. Также, как и копьецо, их калили на огне до черноты, и каждую отмечал Перунов восьмиконечный крест. Таким оружием в родном краю Торопа обычно вершили месть, а нетленной осиной отгоняли ходячую мертвечину. Чтя святость пусть и походного но очага, Тороп оставил возле огня краюху хлеба и пошел своей дорогой. С парнями этими наблюдениями мерянин делиться не стал: неведомое копье и черные стрелы их сейчас интересовали меньше всего.  — А дальше что? — наперебой теребили они Твердяту, желая услышать рассказ до конца. — Ну, тут взыграло ретивое, и я не утерпел! — горестно вздохнул гридень, облизнувшись, точно упустивший птичку кот. Он хотел, как обычно, со смаком и не без прикрас поведать о продолжении неудачного свидания, но тут Радонег, который, хотя и слушал неугомонного рассказчика, но все же вполглаза следил за округой, резко и зычно скомандовал:  — Сомкнуть ряды, Щиты на грудь, шеломы надеть! И в это время их накрыла смертельная туча безжалостных и предательских стрел. Хотя, несмотря на жару и веселое расположение духа, все ехали в бронях, трое парней, которые слишком увлеклись повествованием Твердяты, упали замертво, даже не успев понять, что с ними произошло. Еще пятеро, включая самого рассказчика, скривившись от боли, со стонами и руганью пытались разобрать, насколько глубоко их уязвили острые жала тяжелых бронебойных наконечников. Остальные, те, кто имел больше опыта, и кому просто повезло, сумели выполнить приказ. Заботливо окружив раненых, они построили из сомкнутых щитов вполне сносную стену, и, выставив вперед копья, застыли, ожидая атаки. Иного не оставалось. Дорога в этом месте круто уходила в овраг, потому пришпорить лошадей и галопом проскочить опасный участок не получалось. Лезть под обстрелом в зеленую чащобу, пытаясь отыскать нападавших, и вовсе равнялось самоубийству. А целиться наугад означало попусту тратить стрелы. Впрочем, Тороп и еще двое опытных застрельщиков вскинули луки: они умели отыскивать противника по звуку, в полнейшей темноте и с завязанными глазами. Однако раньше, чем кто-либо из них сделал хоть один выстрел, под покровом леса кто-то дико взвыл от боли, а еще кто-то коротко вскрикнул, успев осознать, что его душа покидает плоть. Два тела упали на землю явно с большой высоты. Послышались удивленные, раздраженные возгласы, отборнейшая брань, сопровождаемые звуком незнакомой Торопу и явно не принадлежащей никому из нападавших, тетивы. Судя по всему, там, под пологом леса, присутствовал кто-то третий. И не важно, как он относился к воинам Святослава, главное, что сейчас он сражался против их врагов. Пять раз пропел свою песню неведомый лук и ответом ей стали пять предсмертных криков. Еще двоих сумели достать стрелы Торопа и его товарищей. В общем, к тому времени, когда воодушевленные поддержкой гридни Радонега на всем скаку вломились в подлесок, те из нападавших, кому посчастливилось уцелеть, бросив оружие, улепетывали со всех ног, и пытаться их нагнать не имело никакого смысла. Неведомого стрелка они увидели почти сразу. Вмертвую вцепившись в глотку одного из нападавших, в котором воины, ходившие на Итиль, позже опознали наперсника Ратьши Дедославского Костомола, он яростно наносил удары ножом, явно не замечая, что его противник давно мертв. Знакомый Торопу лук, вернее, целых два и берестяное туло с черными стрелами, помеченными крестами, лежали рядом. — Не трать силы, приятель, — осторожно тронув незнакомца за плечо, посоветовал Радонег. — Убить его второй раз ты все равно не сумеешь! Стрелок поднял голову. Полускрытое неровно обрезанными растрепанными вихрами, взору гридней предстало перепачканное кровью и песком, осунувшееся и бледное лицо мальчишки лет пятнадцати, еще не ведавшего бороды. Единственным украшением его впалых щек являлась приметная родинка справа. Серые глубоко запавшие глаза смотрели угрюмо и дико. Парень явно находился не в себе и совершенно точно не понимал, что, расквитавшись с кромешниками за какие-то неведомые обиды, выручил из большой беды полтора десятка человек. Свирепо глянув на Радонега и его соратников, он по-звериному зарычал и начал замахиваться ножом.  — Эй, охолонь! — старшина дозора старался говорить спокойно, но твердо, как с маленьким ребенком или испуганной лошадью, — Мы не сделаем тебе ничего дурного! Меня зовут Радонег, я сотник русского князя Святослава, а это люди мои. Мы в долгу перед тобой и хотели тебя поблагодарить. Взгляд юноши сделался более осмысленным, он опустил нож, а затем и вовсе позволил себя увести и даже посадить на коня. На привале он долго, едва не до мяса оттирал лицо и руки речным песком, но к еде так и не притронулся.  — С нами крестная сила! — пробормотал кто-то из гридней. — Уж не выходца из нави мы с собой притащили. Однако, судя по всему, неупокоенных и зловредных обитателей исподнего мира незнакомец и сам страшился больше, чем живых. Когда гуляющее в эту пору по небосклону едва не до полуночи солнце наконец потянулось к горизонту, он съежился возле костра, с почти предсмертной тоской вглядываясь в подступающий все ближе сумрак и явно кого-то поджидая. И это при том, что тела Костомола и его подельников лежали на дне оврага надежно засыпанные землей.  — Не тревожься, они сюда прийти не осмелятся, — доверительно наклонился к парнишке Тороп. — Всех, кто носит соколиное знамя, сам Перун защищает. А нас еще, — он вытащил крест и осенил себя и округу, — сам Христос Спаситель хранит. Парень понимающе кивнул, но до самого рассвета так и не сомкнул глаз. Когда уже засветло он все-таки ненадолго забылся, свернувшись калачиком под чьим-то плащом, к Торопу подошел стоявший вместе с ним в карауле Хеймо:  — Гляди-ка, — усмехнулся он, указывая на парнишку, — а порты ведь на нем Твердятины! Я латку узнал, которую делала моя мать.  — Вот и хорошо! — мерянин беззаботно улыбнулся, — Главное, нашлись! Не станет впредь разбрасывать, где ни попадя!

***

Поутру стрелок, о котором к тому времени удалось дознаться только, что звать его Гориславом или Горишей, поблагодарил за гостеприимство и стал прощаться. Радонег его удержал.  — Вот, что я скажу тебе, приятель, — проговорил он, оглаживая огненную бороду и серьезно глядя в скорбные серые глаза Горислава. — Хотя я понятия не имею, кто ты и откуда, одно я знаю точно: идти тебе некуда. А поскольку я и мои люди перед тобою в долгу, нам совсем не хотелось бы, чтобы ты сгинул где-то зазря. Князь, конечно, может о том и не проведать, но вот наш тысяцкий Хельги Хельгисон по прозванию Лютый борец за такое точно не похвалит. Да и совесть не простит. Мы идем под Девягорск учить уму разуму Дедославских мятежников и душегубов. Думаю, твой лук там окажется совсем не лишним. Радонег не прогадал. Неизвестно, кто впервые поставил руку Горислава на кибить, а о себе парнишка по-прежнему предпочитал молчать, но наука пошла явно впрок. В битве за Девягорск почти каждая, из пущенных им стрел, находила цель. Не удовольствовавшись скромной долей застрельщика, он присоединился к штурмующим и показал такую прыть, что обратил на себя внимание Лютобора. Трудно не приметить удальца, который, идя вровень с прославленным воеводой, одновременно с ним в числе первых достиг гребня стены и, не умея толком обращаться с мечом, сумел там удержаться, давая возможность подняться прочим. Затем, когда битва переместилась внутрь, юноша подобрал чей-то щит и приклеился к спине русса, обороняя воеводу от летящих со всех концов обреченного града сулиц и стрел. То, что необстрелянный новичок не только сумел выдержать бешеный темп и напор, с которым обычно перемещался неистовый Лютый борец, (он настолько привык идти первым, что в пылу битвы не всегда замечал, поспевает ли кто за ним), но при этом остался жив, говорило о незаурядных талантах. Другое дело, что русс явно не привык к подобной опеке: Тороп и прочие отроки, в обязанности которых входило охранять его в бою, в какой-то момент неизбежно отставали, предоставляя наставнику возможность в одиночку наслаждаться острым и пряным пиршеством битвы. Когда история повторилась под Дедославлем, Лютобор вызвал к себе Радонега:  — Откуда это у тебя взялся такой шустрый малец? Который с родинкой на правой щеке. Сотник напомнил вождю историю злополучного дозора.  — Так это и есть тот самый стрелок? — удивленно поднял выгоревшую золотистую бровь русс.  — Мы его в застрельщики взяли, — виновато пробасил Радонег, — а он вишь какой, никак на месте ему не сидится. Не гневайся на него! В его поре каждый мнит себя героем!  — И в мыслях не имел, — пожал плечами воевода. — На таких молодцов равняться надо. Пусть продолжает, как начал, только оружием ему отныне станет не лук, а меч!  — Кому копье носить повелишь? — Радонег приосанился. Он тоже видел Горислава и был совсем не против иметь такого ученика. Однако Лютобор распорядился иначе:  — Сам наставлять стану, — улыбнулся он. Когда Радонег огласил Гориславу решение вождя, его обычно сумрачное невозмутимое лицо просияло. Еще бы! На месте парнишки мечтали оказаться сыновья многих именитых родителей, но, увы, единственным, кому Лютобор в последний год сказал заветное «беру» стал старший сын его степного брата Камчибека, печенежский княжич Улан. Что поделать! Те неимоверной сложности приемы и уловки, благодаря которым русс, несмотря ни на какие раны, неизменно одерживал победу в единоборствах, требовали сноровки и быстроты не только тела, но и ума. Потому далеко не каждый мог их повторить. Горислав же принадлежал к тем немногим счастливцам, которым и объяснять-то почти ничего не приходилось. Он схватывал все на лету, едва не с первых уроков поднявшись на такую ступень мастерства, о которой тот же Тороп, начавший воинское служение еще за год до хазарского похода, даже мечтать не мог. — А чему вы тут дивитесь? — терпеливо объяснял Лютобор другим отрокам секрет успеха способного ученика. — Просто этот парень в отличие от вас вместо того, чтобы сетовать на судьбу, не сдается перед трудностями и умеет свои недостатки превращать в достоинства. Вот вы, например, обычно ломитесь напролом, полагаясь лишь на богатырскую силу, которой у вас пока не так много, а он за это время уже достигает цели ловкостью или умом! Действительно, не обладавший, несмотря на высокий рост, особой телесной крепостью Гориша день ото дня все больше развивал в себе особо ценимое наставником, умение, словно в тавлеях, в которые он тоже неплохо играл, думать на несколько ходов вперед и отгадывать замысел соперника. Уходя из-под удара, он птицей взмывал с места на целую сажень, гнулся лучше тростника, а проворством спорил с пардусом али рысью. К началу Дунайского похода он овладел мечом настолько хорошо, что не только неизменно держал верх над сверстниками, включая Торопа и Улана, но заставлял попотеть и помучиться опытных и бывалых бойцов. Попутно с благословления Лютобора, помимо меча, копья и тавлей парень осваивал все искусства и ремесла, которые на воинском пути могли пригодиться. С Торопом он соревновался в меткости и ловкости обращения с луком и метательным ножом. С Уланом развлекался, на полном скаку срезая саблей головки маков и клевера, не сбавляя темпа скачки, пролезая под лошадиным брюхом или удерживая равновесие, стоя в полный рост на седле. Поначалу юный княжич, который, как и Тороп, сражался под стенами Итиля и осаждал Саркел, смотрел на босяка в чужих портах со снисхождением. Однако, когда Гориша сумел одолеть его, сойдясь не во дворе, а в чистом поле в лихой конской сшибке, свое мнение сменил. — Ну ты и егет! — великодушно признал он, поднимаясь с земли и потирая ушибы. — Можно подумать, в степи родился, как лошадей чуешь. А Бурыл-то мой, — взял он из рук товарища повод добра коня, — смотрю, ластится к тебе прямо, как к моей бабушке Парсбит!  — Просто он лакомство получить хочет, — доставая из-за пазухи медовый пряник, отшутился Горислав. С Анастасием и Торопом, который лекарю неизменно помогал, а если нужно мог даже кое-когда заменить, Гориша собирал целебные травы и ухаживал за ранеными. Как известно, правильная перевязка и умело составленное снадобье могут спасти товарищу жизнь не хуже меча и щита. К тому же в отличие от многих взрослых мужей вида чужой крови юноша не боялся. Одним из первых, кто изведал его внимания и доброты еще по пути до Девягорска оказался раненый Костомоловыми стрелами Твердята:  — Какие у тебя руки заботливые, — удивлялся гридень, чувствуя, как уходит из тела боль, — Точно у нашей боярыни! — Ну, должен же я хоть как-то расплатиться за не совсем законно присвоенные порты! — лукаво подмигивал Горислав. С одноруким Путшей, который после хазарского похода окончательно решил посвятить себя Богу, юноша читал и пытался понимать Писание.  — Чтобы стать настоящим христианином, — наставлял его молодой чернец. — Надо сначала святого крещения приобщиться.  — Да куда мне, грешному, — осторожничал Горислав. — Я пока не готов! Не мог же он сказать, что свой путь во Христе просто не хочет начинать с вранья. Радонег наставлял его, как грести, обращаться с парусной снастью. Впрочем, искусство управлять ладьей Горислав и другие отроки предпочитали постигать под наблюдением самого наставника — лучшего из кормчих воинства русского.  — Тебе, дружище, еще бы с Торгейром поближе сойтись! — как-то посоветовал Горише Радонег. — Не приведи тебе Господь потерять в бою меч, но на крайний случай простой кулак — тоже оружие грозное, а в этом искусстве равных нашему задире нет! В самом деле, несмотря на щуплое телосложение, не уважавший поясных захватов урман в кулачной борьбе слыл редкостным умельцем. Горислав за совет поблагодарил, но следовать ему не торопился, все у него находились какие-то дела. Как выяснилось позже, Торгейра юноша избегал не просто так. Не случайно, услышав о строительстве крепости и скорой женитьбе сотника, он вздохнул с облегчением. Только помеченное симпатичной родинкой безусое лицо на какой-то миг сделалось грустным и ласковым, как у любящей сестры, благословляющей брата в счастливый свадебный день. С похожим выражением он глядел и на годовалого сынка своего наставника. Что же касалось молодой боярыни Муравы, которую боготворила вся Лютоборова тысяча, ее паренек не то что невзлюбил. Он беспрекословно исполнял любые ее распоряжения, помогал выхаживать раненых или навещать в домах хворых киян, никогда не позволял себе молвить о ней худого. Вот только, коли ему случалось стать свидетелем супружеского объятья или поцелуя Лютобора и его ненаглядной, вид у него становился такой, словно его по живому резали или жгли каленым железом. И верно стоило мерянину еще тогда призадуматься, отчего с товарищем творится такая беда, стоило обратить внимание, с какой исступленной нежностью смотрит он на наставника, коли думает, что его никто не видит. Стоило прислушаться к словам глухой и вроде полуслепой бабки-портомойки, которой отрок частенько помогал, оставаясь после работы попариться в баньке и переночевать, когда она, оговорившись, назвала его доброй девочкой. Да что там какие-то взгляды да оговорки. Тороп ничего не понял и не сопоставил, даже когда случай закинул его прямо-таки за порог тайны, которую его товарищ столь тщательно и умело скрывал.

***

Дело происходило в начале Болгарского похода, когда конные дружины, проводив ладьи до порогов и подсобив их преодолеть, прямиком через печенежские и венгерские степи направились к устью Дуная. Набирающее силу с каждым днем молодое весеннее солнышко в полуденные часы припекало не хуже, чем иным летом. Освободившаяся от снега равнина по мере продвижения на Полудень все богаче и красочней одевалась в весенний наряд, расшивая холщовую основу сизого типчака и других злаков пестроцветьем вязеля и мытника, нежными цветками безвременника и гиацинта, белизной катрана. Ночи, однако, стояли холодные. Напитанную влагой землю старательно вызнабливали и высушивали заморозки. И поскольку Русский Сокол на этот раз не особо спешил: не стоило опережать ратников Большого полка, идущих на ладьях, каждую ночевку, особенно после соединения с союзниками-венграми, чьи, оплетенные ивняком кибитки служили превосходной оградой, отмечал добротный походный лагерь. Тороп спал у входа в шатер наставника чутким сном борзой собаки. Всякому, будь то враг или друг, чтобы проникнуть внутрь, пришлось бы сначала иметь дело с ним. Прежде добровольную стражу вместе с верным отроком нес пятнистый Малик, но после изнурительного хазарского похода, воевода оставил получившего немало ран пардуса боярыне Мураве: пусть проживет сколько ему осталось в сытости и покое, приглядывая за малышом Лютом и его ожидаемым к осени братишкой. В походе на Дунай место Малика занял Горислав. В особенно холодные и сырые ночи в начале пути оба отрока и укрываться предпочитали одним плащом. Когда же ласковая болгарская земля к маю месяцу стала радовать настоящим летним теплом, названные братья приладились караулить вход по очереди, давая друг дружке возможность поспать. В тот день наставник особенно долго гонял перед сном Горислава, отрабатывая с ним какой-то хитрый прием (будто мало им было изнурительных дневных переходов, переправ через бурные весенние реки и долгих разъездов), после учения бедный отрок буквально валился с ног, потому Тороп без разговоров уступил ему место в глубине шатра. Сам мерянин, блуждая по загадочным тропинкам сновидений, улавливал каждый шепот и шорох. Потому, почуяв какое-то непонятное движение, он мгновенно открыл глаза, готовый сразу схватиться за меч. Весь лагерь спал, только горели костры, и привычно монотонно перекликалась стража. В шатре тоже вроде бы ничего особенного не происходило, разве что Горислав куда-то запропастился. Тороп расслабился, собираясь продолжить смотреть сны, однако в этот миг молодой месяц бросил в щелку свой луч, и взору мерянину открылась картина невероятней любого сна. Подле наставника, обняв его и прижавшись к его боку, лежала женщина. Тороп ясно видел характерный изгиб обнаженной спины, округлые бедра, разметавшиеся по плечам не очень длинные, но на диво густые волосы, потом, когда незнакомка приподнялась на локте, вглядываясь в лицо погруженного в глубокий сон русса, мелькнула красивой формы небольшая, упругая грудь. Откуда она взялась, каким образом, минуя двоих сторожей, проникла в шатер, что задумала? Впрочем, насчет последнего двух ответов не существовало. Вдоволь налюбовавшись, незнакомка с глухим стоном, как жаждущий к роднику, припала к полуоткрытым губам воеводы. Казалось, все ее статное молодое тело, в неверном лунном свете выглядевшее еще более соблазнительным, превратилось в этот поцелуй. — Муравушка! — улыбнувшись, позвал Хельгисон. Рука, привыкшая безжалостно раздавать смертельные удары, умела и ласкать. Тело воеводы пробудилось, но разум, переносивший его каждую ночь на свидание с любимой женой, еще оставался во власти сна. Что насторожило его? Чужой запах, неосторожное движение, сделанное незваной гостьей, не погнушавшейся ворованного счастья (иных женщин помимо своей боярыни Хельгисон знать не желал). Только в следующий миг тело русса вновь превратилось в привычно молниеносное орудие охоты и войны, а застигнутая врасплох дева пойманной лебедкой затрепыхалась в его железных руках.  — Блудодейка! бесстыдница! — разобрал Тороп гневный шепот наставника. — Говори сейчас же, кто тебя подослал?! Действительно в войске князя-язычника, мечтавшего покорить не только Преслав, но и Царьград, воевода, продолжавший открыто исповедовать ромейскую веру, имел немало врагов, желающих если не погубить его, то хотя бы опорочить. Заломив назад руки незваной гостьи, Лютобор пытался отвести волосы, чтобы в лунном свете рассмотреть лицо. Мерянин хотел было помочь, потом, однако, сообразив, что в таком деликатном деле третий явно лишний, притворился спящим. — Не губи! — взмолилась пленница, — Лучше сразу убей! Никто меня не подсылал, никто не подговаривал. Люб ты мне! Ничего не могу с собой поделать! Она вся сжалась в комок, пытаясь спрятать лицо и прикрыть наготу. Ее голос звучал глухо и прерывисто.  — Пошла прочь! — презрительно выцедил сквозь зубы русс. Он разжал руки, сопровождая слова легким шлепком пониже спины. Несчастная кубарем выкатилась из шатра, едва успев прихватить одежу. Впрочем, через Торопа, который продолжал лежать, как бревно, она перескочила с грацией косули и проворством кошки. — Тоже мне сторож! — в досаде бросил наставник. Он вышел наружу, затем вернулся, лег, накрывшись плащом, и снова заснул. Мерянин ждал утром порядочной выволочки, но Лютобор о ночном происшествии, ни слова ему не сказал. Горислав тоже на все расспросы по поводу своего отсутствия недоуменно таращился, отвечая, что вышел до ветру, а затем понял, что не сможет заснуть и до рассвета точил лясы со стоявшими в карауле новгородцами. Молодые гридни подтвердили его слова. — Что за допрос, Драный? — по старой привычке поддел мерянина Твердята. — Тебе что, в одиночку не спится, нянька али грелка нужна? Тороп беззлобно послал его, но о ночной гостье промолчал. Первое время он приглядывался к венгеркам и другим женщинам, которым случалось бывать в лагере, не смотрит ли какая на наставника с нежной тоской. Поглядывали, как обычно, многие, но не так, чтобы молвить отчаянное: «лучше убей». Мерянин даже начал думать, а не пригрезилось ли ему все это во сне. Случай, а вернее вражья сулица помогли ему докопаться до истины.