За море Русское. Между Соколом и Орлом

Первый Болгарский поход Святослава напоминал оба похода на вятичей, если бы кто задумал их объединить. Войско болгарского царя Петра, которому верный себе Русский сокол послал вызов на честный бой, поджидало на границе. Но, увы, изнеженный, безвольный сын Симеона Великого и в более молодые годы больше годился для молитвы, нежели для войны. Вместо того, чтобы завоевывать или хотя бы стоять на своем, он предпочитал договариваться и даже уступать. А ведь предыдущее поколение болгарских воинов помнило годы славы и величия под могучей рукой его отца. И не случайно, встретив во чистом поле победителя хазар, любимца Перуна, Святослава, многие из вышедших на брань вместо того, чтобы воевать с ним, так же как скамары, захотели ходить под его знаменами и сражаться за него. Вот почему болгарская стена пошатнулась, не выдержав первого натиска русского Большого полка, вот почему рассыпалась по степи да так и не собралась конница. И напрасно несчастные воеводы до хрипа срывали голоса в попытке докричаться до сородичей, напрасно скакали вдоль рядов гонцы, разнося приказы, которых никто не исполнял. Доростольская дорога оказалась запружена отступающими. Их преследовали воинственно улюлюкающие венгры.  — Возблагодарим Перуна! — воскликнул Святослав, — ибо он благословил наше начинание первой победой!  — Не слишком ли просто она нам далась? — покачал головой богатырь и любимец всего войска Икмор. То, что легко приходит, также несложно и потерять! Но светлейший его не слышал: первый успех пьянил паче крепкого вина. Принеся золотоусому тучегонителю жертвы, ладьи и конница продолжили путь по Дунаю, сопровождаемые услужливыми проводниками скамарами. Меньше чем за пару недель все земли близ устья реки до самого Доростола без боя подчинились князю руссов. Однако потом легкое и победное движение рати приостановилось. Города приходилось брать приступом или донимать осадой, дозорные, и в особенности, отряды венгров и скамаров нередко вступали в столкновения с маневренной болгарской конницей или отбивали засады крестьян, озлобленных тем, что кони чужаков разоряют их виноградники и топчут поля. И не следовало думать, будто всех, кто отваживался давать отпор, подкупили коварные ромеи: у басилевса Никифорана это не хватило бы серебра. Злые языки утверждали, что мысль о том, чтобы стравить «северных скифов» с «богомерзкими мисянами», бывшему стратигу Фоке подсказала его неумеренная скупость. Готовый отобрать последний медный фолл у пахаря, разоряющий податями горожан и купцов, покусившийся на богатства самой Церкви, ради великой цели создать непобедимую армию и отвоевать у сарацин Гроб Господень и другие святыни, этот император-солдат просто пережить не мог необходимость выплаты беспокойным северным соседям ежегодной дани. Те пресловутые пятнадцать кентариев, которые в качества аванса привез в Киев Калокир, являлись просто смехотворной суммой. И то, что горделивый Святослав, не успевший еще потратить богатств хазарского похода, с радостью их принял, говорило лишь о том, что он задумал нечто большее, нежели просто набег. Болгары осознали серьезность его намерений гораздо раньше, чем до Царьграда добрался хоть один посланный ромейскими лазутчиками гонец. В самом деле, разве станет простой искатель приключений и легкой поживы, войдя в город, вместо того, чтобы отдавать его на разграбление, общаться с именитыми горожанами, выслушивать их жалобы, наказывать своих людей, уличенных в мародерстве? Басилевс Никифор даже поссорился с патриархом, когда тот отказался оправдывать бесчинства, творимые в греческих и фракийских городах любовно опекаемой Фокой и потому окончательно распоясавшейся от вседозволенности солдатней. Другое дело, что далеко не всем из подданных царя Петра пришелся по нраву правитель, который в каждом покоренном городе устанавливал жертвенник Перуну. Похороны павших в бою воинов сопровождал буйными тризнами с закланием пленных и рабынь, у шатра которого вечно торчали копья с насаженными на них головами убитых врагов. Ведь именно на земле Болгарии Слово впервые облеклось в звучание и буквы славянского языка, и за сотню лет немало людей искренне открыли Ему свои сердца. Кроме того, часть бояр, подобно правителям Средеца, братьям Комитопули, считала, что у болгар может быть только один царь и помазанник, данный им Богом, и принадлежать он должен к отрасли Великого Крума. Тем не менее, к началу зимы Святослав заключил с царем Петром союзный договор и вместо того, чтобы, получив с болгар и греков дань, с добычей и воями вернуться на Русь, решил зимовать в Переяславце на Дунае, копя силы и вынашивая планы о дальнейшем совместном продвижении на Полудень. Русские гарнизоны стояли во всех покоренных городах и столице, не чиня болгарам никаких обид. Взимая подати и налоги, верша суд и управу, Святослав не допускал произвола не только со стороны местных вельмож, но и собственных воевод, сурово карая мздоимцев и казнокрадов, не позволяя заниматься на покоренных землях грабежами. Видя подобное радение, не только народ, но и многие из бояр, предпочитавших жить по Правде, наконец поняли, что такой мудрый и справедливый властитель, да еще и удачливый военный вождь, способен принести только благо их земле, возродив былое величье. Вот тогда-то на берегах Босфора и забеспокоились.  — Что этот некрещеный варвар себе позволяет? — с раздражением выслушивал донесения об укреплении Переяславца и строительстве по Дунаю новых крепостей басилевс Никифор. Сам блестящий полководец, Фока лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что все эти приготовления означают. — Когда мы пригласили его проучить вероломных мисян, мы вовсе не имели в виду, что он останется в их стране, дабы править. В самом деле, стоило ли выманивать неистового архонта руссов из хазарских степей, ограждая Корсунь и другие города Таврии, чтобы соседствовать с ним у самого Царьграда. То, с какой легкостью северный владыка опрокинул и попрал казавшийся непобедимым, каганат наводило на не очень веселые мысли. То, что не удалось Олегу и Игорю, вполне мог осуществить их потомок. Следовало его остановить и чем скорее, тем лучше, желательно руками все тех же болгар. И, конечно же, не на бранном поле, а где-нибудь на лесной дороге или в его собственном шатре, куда, к примеру, случайно заползет ядовитая змея, вроде той, которая прервала жизненный путь вещего Олега. И трудно сказать, как бы сложилась судьба и похода, и Руси, кабы не Хельги Хельгисон, прозванный Лютобором, и не его верный отрок Горислав.

***

Этот день последнего месяца зимы походил на затейливую вышивку свадебной рубахи, создавая которую умелая мастерица, искусно соединив белые и черные нити, выводит сложный оберегающий узор, повествующий о творении мира и призывающий милость добрых богов. Словно зачарованной кроной, одетые пушистым инеем деревья напоминали изображения Извечного Солнца. Укутанные мохнатыми сугробами прибрежные холмы казались волнами Реки Времени, а покрытая около поверхности тонкими и прозрачными чешуйками льда река вызывала в памяти радужный мост, связующий Миры. Болгарские рукодельницы, придумывая узор, разбавляли строгую и сосредоточенную игру света и теней пятнами алого: они вспоминали ярое солнце, Перунов огонь и руду кровь. Но нынче солнце пряталось в мягких, похожих на пасущихся среди горних пастбищ белых овец или войлочные пастушьи плащи, облаках, а Перун только ожидал часа, чтобы в ярый день Громницы дать о себе первую весть. Что же до крови-руды, то кто ее сумеет удержать в человеческих жилах, когда меняется облик мира, а Любовь Небесная и Земная попирает смерть, чтобы остановить Ложь и Зло. Святослав вместе с несколькими воеводами совета ехал берегом Дуная, проверяя, как идет строительство новых укреплений и обсуждая планы похода. Помимо отроков младшей дружины Светлейшего сопровождал отряд дозорных-венгров, шедших впереди сторожей. По заснеженной дороге навстречу им, одетые черным, точно враны на нырище, брели калики перехожие, усердные паломники, искатели Божьей благодати, во искупление своих и чужих грехов посещающие особо почитаемые святыни. — Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае, — делился Святослав со спутниками своими планами создания державы, способной затмить славу не только царства Александра Великого, но даже самого Рима. — Ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды; из Чехии и из Венгрии — серебро и кони; из Руси же — меха и воск, мёд и рабы.  — А наш ромейский друг Калокир знает об этих замыслах? — довольно осклабился здоровяк Икмор, всегда относившийся без особой симпатии к чванливому корсунцу. — Ты же, княже, ему, вроде как, Царьградский престол обещал.  — Я обещал, я свое обещание исполню! — весело тряхнул длинным чубом Светлейший. — В конце концов, он имеет на это не меньше прав, нежели выскочка Фока. К тому же должен же кто-то подвластной нам землей управлять!  — Царьград с помощью Перуна возьмем, двинемся на Лабу, — хищно потер руки под роскошным беличьим плащом темник Свенельд. — Нечего германцам Оттона на серебро и самоцветы этого богатого края покушаться! Древних богов обижать, — словно спохватившись, добавил он, — святилища Перуна Свентовита рушить!  — Прежде, чем планировать поход на Лабу, неплохо сначала ромеев одолеть! — покачал головой рассудительный Сфенекл. — Клибанофоры басилевса Никифора — это совсем не то же самое, что ополченцы царя Петра.  — Да что там эти клибанофоры, — раздраженно отмахнулся Свенельд. — Такие же одетые в тяжелые панцири конники, как ал-ларсии царя Иосифа. Они тоже слыли непобедимыми. И где нынче та тьма?  — В хазарском походе нам просто повезло, — поддержал Сфенекла Лютобор. — Царь Иосиф струсил, положив свою бронированную конницу в степи во время отступления и уморив ее голодом в Саркеле. Покоритель Крита и Антиохии, басилевс Никифор такой ошибки, думаю, не допустит.  — Ты настолько тепло отзываешься о нем, — в голосе Свенельда, послышалась издевка, — Можно подумать, сам присягнул ему на верность! — Противника не стоит недооценивать, — с достоинством отозвался Хельги. — К тому же, как ты знаешь, я сражался под его знаменами во время штурма Хандака-Ираклиона, и потому неплохо знаю, на что он способен! Хотя срок той присяги давно истек, память о ней отпечаталась на моей груди крепче знамен иных вождей! Ох, зря Лютобор про след, оставленный арабской сулицей, речь завел! Даже ради того, чтобы поставить на место зарвавшегося Свенельда. А тут еще и Горислав, блуждавший взглядом где-то в снежной, туманной дали на том берегу Дуная, куда, выглянувшее ненадолго из-за облаков солнце перекинуло золоченый прозрачный мост, зачем-то не в лад невпопад добавил: — Бойся оружия, Барс, что брат по крови воротит. Страшней правоверных копья рану оно нанесет! И только потом ехавший рядом Тороп узнал, что эти слова, оказавшиеся пророческими, вымолвила сестра Гориши, чуть более полутора лет назад не своей волей ушедшая в край богов и предков по золотому солнечному мосту. Именно ее утрату отрок все это время горько оплакивал, именно за ее гибель ответил лиходей Костомол. Сейчас светлый и чистый образ явился пред родные очи то ли предупредить об опасности, то ли позвать с собой. Облачная гряда вновь сомкнулась слепой войлочной завесой, золотой мост угас, рассыпавшись на невидимые глазу мельчайшие песчинки. А вместо него, пересекая его след, уже неслись, пускай и не такие стремительные, как свет или молния, но не менее смертоносные два коротких копья. Пущенные с близкого расстояния из самой гущи толпы паломников они были нацелены в широкую грудь человека, вознамерившегося изменить мир. Все застыли в оцепенении, глядя, как очень медленно, словно разбивая время и пространство на все более мелкие и мельчайшие куски, как в парадоксе древнего мудреца Зенона, приближаются смертоносные жала. Верно тот, кто их посылал, владел могучей волшбой. И все же рядом с князем оказался человек, которого неспроста считали чуть ли не вещим. И куском коры Мирового Древа, связующего и оберегающего миры, на пути стальной смерти поднялся простой червленый щит, который воздел Хельги Хельгисон, еще не ведавший о том, что тремя годами спустя ему придется таким же щитом останавливать копье, брошенное Светлейшим. Еще две сулицы, летевшие следом, отбили вовремя подоспевшие Икмор и Сфенекл. От пятой Святослав увернулся сам.  — К оружию! Руби их! — призвал Свенельд, опрокидывая конем двоих ближайших к нему паломников. Княжьи отроки и венгры решили последовать его примеру. В конце концов, какие бы великие планы не вынашивал Светлейший, они-то шли в этот поход прежде всего ради грабежа. И богатства болгарской церкви, за годы правления благочестивого царя Петра, сделавшейся одной из самых процветающих в христианском мире, манили их, как манят неразумное дитя сокрытые в темном дупле медовые соты. Следовало немедля получить желаемое, на последствия наплевать. И неважно, что на время отрешившиеся от мирских благ калики были босы и почти голы. Главное, положить начало. А там, глядишь, удастся прибрать к рукам сокровища соборов и монастырей. Несчастные паломники, среди которых находились женщины и дети, бросились врассыпную, началась давка и толчея, вместе с воплями ужаса послышались призывы о помощи и стоны боли. Хитрецы из дворца Вуколеон на берегу Босфора рассчитали верно: кто вызывает меньше всего подозрений как не Божий человек. Кроме того, обвинив в покушении на жизнь Русского Сокола болгарских христиан, они надеялись, побудить «северных скифов» наконец начать расправы над местным населением и боярами, что в конечном итоге привело бы к большой, бессмысленной резне, разрушив едва образовавшийся союз и положив конец даже разговорам о походе в пределы империи. Хорошо, что среди спутников светлейшего в тот день оказался человек, сумевший не только защитить своего князя, но и мгновенно проникнуть в коварный умысел его врагов. — Стойте! — вскричал Лютобор Хельги. — Вы разве не видите, что они безоружны.  — Все назад! — это уже вслед за ним скомандовал Светлейший, и воины, даже венгры, повиновались. Они тоже наконец разобрали, что под грубыми волосьями шерстяных вретищ не прячутся кольчуги, а посохи — это всего лишь палки, но никак не клинки. Верный воевода второй раз за сегодняшний день помог избежать большой беды. Меж тем, так и не обнаруженные пока убийцы, немало раздосадованные оборотом дела, решили еще раз попытаться довести его до конца. В воздух поднялись два метательных копья. Одно из них, опять брошенное в Светлейшего, пропало втуне. Княжьи отроки выставили из щитов необоримую стену, а сам убийца уже через миг упал наземь, пронзенный мечом Икмора. Его товарищ по кромешному ремеслу, хотя и не прожил намного дольше, настигнутый у самой воды стрелой Торопа, оказался более удачлив. Не случайно его копье летело седьмым, и предназначалось для человека, который, балансируя на лезвии, сжимал в руках натянутые до предела нити, державшие равновесие этого дня и всего мира, горячее, живое сердце которого не позволяло сломать последнюю роковую печать. Тем более что Хельги Хельгисон, в попытке остановить бессмысленную бойню, которая окончательно бы опорочила его князя в глазах всех христиан, опрометчиво повернулся к убийцам спиной. Жестокая сталь нашла цель, хотя и не ту, на которую рассчитывал ее пославший. Смысл служения каждого отрока не только помогать наставнику в его делах и устремлениях, постигая непростое воинское ремесло, но, коли требуется, отдать за него жизнь. Это правило крепче других запомнил Горислав. Поскольку свой щит он еще после первой атаки отдал Лютобору, — принадлежавший воеводе, насквозь пробитый первыми двумя копьями при попытке извлечь наконечники раскололся, — юноша не сумел придумать ничего иного, как превратить собственное тело одновременно в щит и копье. Умельцы складывать красивые песни обязательно сказали бы, что его бросок напоминал полет дивной птицы. Возможно, для того, кто считает мгновения жизни каким-то иным временем, это выглядело именно так. Люди, стоявшие рядом, еще успели заметить начало прыжка, остальные увидели лишь две непонятные тени, столкнувшиеся в воздухе, а потом два окровавленных тела, простертых на земле. Замах убийцы оказался настолько силен, что сбил с ног не только Горишу, но и Лютобора, потому многие сперва решили, что оба мертвы.  — Бедный мальчик! — запричитала какая-то из женщин. — И сам погиб, и другого не спас!  — Да живой он, говорю, наш Хельги живой, — облегченно улыбнулся Сфенекл, помогая старому боевому товарищу подняться. — Он же барс, у него, как у кота, девять жизней. Его так просто не убьешь!  — Меняю оставшиеся семь на его одну! Тороп не мог сказать доподлинно, произнес ли тогда наставник эти слова или их кто-то досочинил уже позже, но зато запомнил вкус надежды на своих губах, которые произнесли спасительное для Горислава:  — Он дышит! Лютобор с недоверием глянул на мерянина, потом на Горишу, затем протянул руку к своей груди, отыскивая старый шрам:  — В Переяславец! Немедленно! К Анастасию! Сказать, что их скачка напоминала полет, значило не сказать ничего. Могучий Лютоборов Тайбурыл хоть и нес на себе двоих человек, казалось, не замечал этого, вырастив то ли крылья, то ли дополнительные две пары ног. Торопов верный печенег едва за ним поспевал. Тени от предметов не успели удлиниться и на одну пядь, когда они, преодолев за это время полдневный путь, достигли ворот. Горожане шарахались от жуткого вида окровавленного безжизненного тела с копьем, торчащим из груди. Самостоятельно извлечь наконечник ни Тороп, ни наставник не решились. Хотя Горислав в сознание не приходил, слабые признаки жизни он все же подавал. Золотой солнечный луч, провожая их на протяжении всего пути, вместе с Лютобором держал его за руку, не давая уйти в иные миры.  — Сделаю все, что смогу, — принимая из рук Лютобора раненого, пообещал Анастасий.  — Я должен вернуться, — почти виновато промолвил русс, — Возможно, еще удастся захватить кого-то из убийц живьем!  — Да и паломников этих, ротозеев, расспросить не мешает! — пророкотал Радонег, седлая свежих лошадей.  — Неужто, ты рассчитываешь таким образом узнать имена наших недоброжелателей с берегов Босфора? — удивился увязавшийся вслед за ними вместе с Тальцом Твердята.  — Они и так давно известны, — пожал плечами Хельги. — Гораздо важнее выяснить, кто действует от их имени в этом краю. Хотя земля на месте покушения выглядела, словно в середине зимы кто-то, подобно героям колядок, задумал пахать, а ликующий крик сытого воронья и пять человеческих силуэтов, болтающихся на дубовых ветвях, еще издали торжественно объявляли, что правосудие уже свершено, на долю Лютобора и его товарищей выпало не только сожаление об упущенном. Все тот же путеводный солнечный луч незадолго до того, как сойти за горизонт, открыл незамеченный другими кровавый след на противоположном берегу реки, ведший в деревенские одонья. К Тороповой досаде убийца оказался тот самый, который бросал копье в наставника и Горислава. Получив лишь легкую рану (стрела попала в лопатку), он притворился мертвым, а затем, пользуясь суматохой, сумел перебраться на тот берег и едва не ускользнул.  — Если мой отрок умрет, — пообещал Лютобор, безжалостно выкручивая поврежденную руку мерзавца, — я положу тебя на его погребальный костер живьем и лично стану следить, чтобы ты не отправился в ад слишком легко, задохнувшись от дыма. Похоже, на этот раз наставник не шутил.  — Я все скажу!!! — со слезами на глазах проблеял убийца. В общем, в Переяславец Лютобор и его товарищи смогли вернуться только через три дня. Едва успев спешиться, даже до того, как предстать перед светлейшим, воины отправились к Анастасию узнать о состоянии Горислава. — Как он? — в этом простом и обычно мало что значащем вопросе звучали тревога и неподдельная боль. Хотя лекарь выглядел сумрачным и не особо веселым, в его карих добрых глазах присутствовал необычный блеск, выдававший причастность к некой тайне: — Насчет него — не знаю, — загадочно промолвил ромей, — а она может и выкарабкается.  — Она? — Лютобор, да и не только он, решили, что ослышались. Анастасий без лишних слов открыл дубовую дверь, приглашая зятя и его спутников войти в освещенную пучком лучин на вычурном светце просторную, хорошо натопленную комнату. Высоко приподнятая, чтобы легче было дышать, на подушках, накрытая теплым меховым одеялом, находясь в глубоком забытьи, на широкой лавке возле бревенчатой стены лежала юная прекрасная девушка. Рассыпавшиеся по плечам густые волосы обрамляли знакомое, но казавшееся сейчас непостижимым и загадочным, бледное, но прекрасное лицо. Тонкая ткань рубашки явственно обозначала подчеркнутые тугой повязкой нежные упругие груди. Родинка на правой щеке, казалось, ожидала поцелуя. Любые сомнения отпадали. Под личиной Горислава целый год скрывалась ненаглядная красота и где, спрашивается, все это время обретались глаза находившихся рядом, никто не ведал. Первым молчание нарушил неугомонный Твердята: — Это она! — возопил он, точно воспламененный юнец, указывая на открывшиеся его взору прелести. — Та девчонка, которая у костра рубашку жгла! Только волосы у нее тогда короче были! То-то она в мои порты вырядилась!  — И что она здесь забыла? — проворчал Талец, так же, как и Хельги, полагавший войну не женским ремеслом.  — Известно, что, — скривился Лютобор, закипая гневом. Он хотел уточнить, но Анастасий его опередил, не позволив совершить бесчестие, возводя на девицу напраслину:  — Если ты про полюбовника, то о нем можешь даже речи не вести. Его нет и никогда не было, я проверил. — А ведь я ее тоже узнал, — заново вглядываясь в лицо лежащей, задумчиво проговорил Радонег. — Это нашего Торгейра несостоявшаяся невеста!  — Правильно, — подтвердил Талец, который приезжал в Омутище, когда ставили корабли. — Ее как раз Гориславкой и звали. А ласково — Горишкой. — Так она же, вроде как, утонула? — недоверчиво глянул на них Лютобор.  — Стало быть, нет, — пожал плечами сотник.  — А что же она от Торгейра, точно от прокаженного, бегала? Радонег глянул на него со снисхождением, как смотрят на неразумного ребенка. Он хотел объяснить, но никаких дополнительных слов не понадобилось. Опушенные длинными ресницами (и как их Тороп раньше не замечал), веки Горишки, то есть Гориславки, дрогнули, и серые бездонные глаза узнали Лютобора. — Живой! — прошептали бескровные губы, и маску страдания на усталом лице сменило сияние абсолютного блаженства. Верный врачебному долгу Анастасий кинулся к ней, поднося к губам какое-то снадобье, но девушка уже откинулась на подушки, а на чело к ней слетел добрый исцеляющий сон.  — И зачем только ты взялся за лук ее отца? — попеременно глядя то на Гориславку, то на Лютобора, выдохнул Радонег. — Вишь, как глубоко засела ей в сердце та стрела! Хуже, чем копье нынешнего убийцы!  — Как ты намерен с ней поступить? — поинтересовался Талец.  — Пока не залечит раны, я никуда отсылать ее не позволю! — возвысил голос Анастасий, до того сосредоточенно считавший у своей подопечной пульс.  — Да куда ее отошлешь? — вздохнул заступник Радонег, — У нее ведь в целом свете никого нет! Да и, к тому же, — он замолчал, выразительно глядя на Лютобора, — насколько я понял, Хельги, она спасла тебе жизнь!  — Таких вещей я никогда не забывал и впредь забывать не собираюсь! В голосе Лютобора звучало еле скрываемое раздражение. Гордый воевода терпеть не мог оставаться у кого-то в долгу. — Я взялся за нее перед Богом и товарищами отвечать и отказываться от этих обязательств не намерен. Пусть остается до выздоровления и после. Только меча ей впредь не носить!