За море Русское. Между Соколом и Орлом

Когда рассвет окрасил подернутые облачной дымкой небеса всеми оттенками кроваво-алого, в котором потонула не только снежная белизна крыл вестника Небес Рарога, но и пряный виноградный сок императорского пурпура, обе рати уже стояли, выстроенные по краям пока не изведавшего людской крови такого мирного поля. Под ногами шныряла различная мелкая живность, от души заливались жаворонки и дрозды. Однако кони под седлами, чуя напряжение седоков, тревожно фыркали и пряли ушами, даже не пытаясь наклонить выю, чтобы щипнуть мураву, и яростно клекотали в ожидании поживы более лакомой и легкой, нежели шустрые ласточки и стрижи, вечно голодные коршуны. — Что-то я не вижу никаких засадных полков, — с сомнением протянул Свенельд, вместе со Святославом и другими воеводами выехавший на поле, чтобы перед битвой еще раз рассмотреть расположение войск противника. — Может быть, Варда передумал? — А ты лучше обрати внимание на птиц, которые кружат над во-он теми зарослями, — посоветовал ему Светлейший, уже убедившийся, что чертеж, нарисованный Хельгисоном, полностью соответствует действительности. — Может быть, и еще что-нибудь разглядеть сумеешь! Он вновь бросил взгляд на вождей печенежских и венгерских племен: понимают ли они, какую сложнейшую задачу им предстоит выполнить, но великий Тякшонь уже проверял готовность конницы, а великий Камчибек, которому главы других племен поручили судьбу всего степного воинства, отдавал команды лучникам. Святослав тоже проверил боевой порядок русских дружин, которым в первом столкновении предстояло выдержать лобовой удар клибанофоров магистра Склира, и подал сигнал к атаке.  — Ну что, приятель! Спорим, мы сегодня первыми достигнем городских стен! — с улыбкой глянул на Торопа товарищ по ученичеству у Лютобора первенец хана Камчибека печенежский княжич Улан. Хотя их возникшее еще в дни первого знакомства соперничество давно уже переросло в дружбу, закаленную в боях и походах, горделивый молодой егет не упускал случая товарища подзадорить. — Стен достигнуть и даже поле попрать — невелика заслуга! — невозмутимо пожал плечами мерянин, закрепляя поводья таким образом, чтобы одновременно стрелять из лука и управлять конем. — А вот удержаться на поле до заката, а с наступлением темноты еще и в город со щитом войти, вот это действительно доблесть и великое расположение небес. А что до стен, так мы с наставником и крестовой сестрицей возле них и в пределах града еще давеча ходили, — добавил он, намекая на их прогулку во вражеский стан. Он повернулся, привычно ища поддержки у Гориславки, которая в спорах двух друзей выступала обычно судьей, но запоздало вспомнил, что дочери охотника рядом нет. Тороп отыскал глазами княжеский стяг, где по уговору со светлейшим ей сейчас надлежало находиться. Однако нарядный, украшенный позолотой шлем юного Святославича, который оказался девице не только впору, но и к лицу, не разглядел. — Твоя девочка на том месте, где должен стоять мой сын, будет находиться, куда в большей безопасности, чем если бы ты оставил ее рядом с собой, как собирался, — заверил Лютобора Светлейший. — Негоже соколенку поперед батьки в пекло лезть! В самом деле, боевой порядок русской, да, впрочем, и любой другой рати строился таким образом, что первыми в бой шли заслуженные воины, прошедшие множество походов, деды и отцы, на которых равнялась молодежь. Когда враг стоял у ворот, и речь шла о выживании целого племени, в давние времена вперед выходили и вовсе дряхлые старцы, не защищенные ничем, кроме белой погребальной рубашки. Бросаясь грудью на вражеские копья, они не только выигрывали время для нанесения удара, но, отдавая жизненную силу, наделяли сыновей и внуков почти магической неуязвимостью, ибо никто не дерется с большей яростью, нежели воин, мстящий за отца. Еще одна часть седобородых, кряжистых, точно дубы ветеранов, стояла всегда в последних рядах, и не только для того, чтобы первыми встретить любой обходной маневр противника. Когда незыблемая, казалась, стена, гнется и ломается, точно пушинка, а жестокий враг обкладывает, кажется, со всех сторон, какой храбрец, всю жизнь мечтавший о великих битвах, не дрогнет, пуская в сердце страх. И только отрезвляющий, исполненный отеческого укора, но при этом успокаивающий взгляд наставника или старшего товарища вернет пошатнувшуюся уверенность в том, что, коли дело, за которое ты вышел на бой, святое и правое, а за иное и биться не стоит, то и смерть не страшна. Святослав заветам предков изменять тоже не стал. Выводя на поле конницу, и выстраивая за холмом стену Большого полка, он ставил в заслоне немногих уцелевших участников Игоревых походов, а передовые ряды укрепил щитами тех, кто бился под Итилем и брал вместе с ним Саркел. И не важно, что многие из тех, кого с почетом называли «стариками» или «дедами» не то что не дожили до седин, а, подобно Торопу, приличной бороды отрастить не успели. Пять лет, проведенных в почти непрерывных походах, наградили их таким боевым опытом, какой кмети и воеводы, сидевшие по крепостям да погостам, не приобретали и за всю свою жизнь. Хотя Гориславка примерила воинский пояс лишь в самом конце хазарского похода, ее право находиться во главе тысячи Хельги Лютого Борца, подле любимого наставника никто не оспаривал. Два верных отрока, идущие в бой одесную и ошую воеводы уже давно воспринимались окружающими, да и во многом им самим, как две дополнительных руки или даже крыла. Кроме того, Лютобор не без основания полагал, что в гуще кровавые битвы для девицы, за жизнь которой он чувствовал себя в ответе, самое безопасное место это под защитой его меча. — Я, конечно, понимаю, что за Улебом сегодня будут смотреть во все глаза десяток телохранителей и сотня отроков ближней дружины, — проводив под княжеский стяг молодую воительницу, делился с Торопом русс. — Но Гориславка — это отнюдь не княжий сын! Наставник беспокоился не зря. Впервые они столкнулись с войском, в котором прекрасно обученные, с ног до головы закованные в броню всадники составляли не привилегированное соединение, предназначенное, чтобы охранять от подданных вельмож и царя, а боеспособное ядро. Не просто так покойный басилевс Никифор вводил новые налоги, измышлял изъятие из обращения монет, отчеканенных при прежних басилевсах, обделял в империи всех и вся. Отвоевав у неверных Антиохию и Кипр, он создал устойчивый плацдарм для ожидаемого уже две сотни лет наступления на Иерусалим. Этот поход всего два года спустя осуществит его преемник, родич и убийца. И именно победы в Сириии Палестине принесут Иоанну из рода Курукасов, помимо уничижительного Цимисхий, гремящее на всю империю прозвание Кир. Но пока ему следовало одолеть вождя, чьи предки не раз стояли под стенами Константинова Града, и которого не устраивал прибитый на воротах щит — знак того, что город так и не был взят и регулярно выплачиваемая ромеями дань. Подобно императору германцев Оттону и его предшественнику Карлу, Святослав намеревался собрать под своей железной рукой всех славян и, заложив новую столицу, княжить на Дунае. Но для этого ему требовалось, взяв Царьград, навсегда отбросить подданных багрянорожденных басилевсов за Босфор. — Не пойму, кто командует у них конницей, — наблюдая наступление легковооруженных трапезитов, сдвинул черные сросшиеся брови Калокир. — Вроде одет как патрикий, а на вид сущий дикарь!  — Это позор нашего племени — собака Алакас! — мрачнее тучи отозвался хан Камчибек. — Ради паволок и злата он не только предал заветы предков, но и продал ромеям основные секреты нашего мастерства.  — Посмотрим, много ли они помогут наемникам басилевса при встрече с настоящими сыновьями Великой Степи! — горяча вороного коня, воскликнул его брат Аян. Он вскинул лук, пуская верного Кары вскачь, и его воины последовали примеру молодого вождя. Начало битвы было положено, а о том, когда наступит конец, нынче никто даже и не мыслил. Атаку легкой конницы арабы, и позаимствовавшие у них приемы построения войска хазары неспроста называли «утро псового лая». Словно свора гончих на лове, печенеги устремились на противника, осыпая его тучами стрел, неумолимый лёт которых был подобен приближению несметных стай прожорливой саранчи. Конечно, не каждая из одетых в лебяжьи перья стремительных сестер грозного змея битвы уподоблялась усердным, ненасытным жвалам. Защищенные доспехами ромеи, увы, не рассыпались в прах, точно листья, а большинство из каленых наконечников разбивалось о шлемы и пластины клибан, или втыкалось в скутумы. Однако и тех немногих, которые достигали цели, хватало, чтобы посеять смятение в рядах трапезитов. За исключением племенных вождей и глав родов не имевшие брони печенеги хоть и не стремились пока вступать в ближний бой, но докучали ромеям несказанно, словно барса за усы, буквально дергая их за наконечники копий. — Ну что, Холопина Драный, а ты, как я погляжу, еще даже не открыл счет! — по привычке подначивал Торопа княжич Улан, припоминая дни, когда мерянин хотя не носил пут, но, будучи куплен на торгу, числился челядинцем новгородского боярина Вышаты Сытенича. — А еще хвастался, что со ста шагов сумеешь найти брешь в ромейской пластинчатой броне. — А зачем ее искать-то эту брешь! — управляя конем с помощью коленей и пяток, ускользая от вражеских стрел, летевших не менее густо, чем печенежские, отшучивался, перезаряжая лук, мерянин. — Оттягиваешь тетиву получше и бьешь прямо в глаз. Свои не лишенные хвастовства слова он подкрепил делом, при очередном сближении подстрелив горбоносого, точно беркут, анатолийца. Глаз выбить у него, правда, не получилось, но восьмигранный бронебойный наконечник, вонзившись в правую щеку, пронзил лицевую кость и вышел с противоположной стороны. — Это все на что ромеи способны? — видя, как тагмы противника под напором степного воинства постепенно подаются назад, презрительно хмыкнул младший из братьев Органа, Аян. Когда его егеты сошлись с ромеями вплотную, он было не утерпел, сменил лук на саблю, но не встретил должного сопротивления и теперь мстительно расстреливал отступающих трапезитов.  — Да этот Алакас — просто презренный трус! А говорили, что Цимисхий для обороны столицы спешно перебросил лучших своих бойцов, покоривших Антиохию и освободивших Кипр! — Покорители Антиохии еще даже не вступили в бой, — пояснил младшему и нетерпеливому брату Лютобор, который вместе с сотней сторожи тоже присоединился к печенегам, желая поближе рассмотреть расположение сил врага. — Нам пока противостоят стратиоты местного ополчения. А знаменитые тагмы Сколы и Экскубити магистр Варда разместил в засаде, на которую нас сейчас и пытаются выманить! — Мы все помним, брат, — заверил русса хан Камчибек, стараясь, чтобы каждая из его стрел отыскала цель, — И все выполним, как нужно. В отличие от ромеев, чьи кони на тучных лугах Фракии разжирели, точно дойные коровы, наши скакуны не утратили резвости! Очень в скором времени отважным сыновьям Огуза и Кангара пришлось продемонстрировать все замечательные качества чистопородных аргамаков, равно как и вошедшее в поговорку мастерство наездников. Когда противостоявшие им трапезиты обратились в беспорядочное бегство (они и в самом деле торопились, ибо тоже не желали попасть под удар засадного полка) печенеги, конечно, сделали вид, что купились на уловку. Но усердно разыгрывая видимость преследования, они на самом деле перегруппировывались, растягивая строй для проведения, обговоренного на вчерашнем совете рискового маневра. Намереваясь подставить союзных Святославу степняков под удар одного из засадных полков, магистр Варда рассчитывал, что, пустившись в бегство, они опрокинут тяжелую русскую конницу. Однако не просто так Лютобор и его верные отроки ходили накануне во вражеский стан. Да и степняки, устав жить под постоянным страхом сделаться то ли данниками, то ли рабами, не желая менять хазарский гнет на владычество огузов, в этой битве думали не о золоте и серебре, но о земле и о воле, намереваясь, во что бы то ни стало выполнить приказ. Поэтому, когда ветви каменного дуба, платана и можжевельника задрожали и раздвинулись, выпуская тагмы засадного полка, над полем раздался сигнал выполненной в виде бычьей головы боевой кангарской трубы. Покойный басилевс Константин, описывая «богопротивный народ пацинаков», упоминал о том, что их отступление одновременно легко и тяжело. Легко от стремительности бега их быстроногих коней и тяжело от захваченной добычи. На этот раз, хотя, словно для того, чтобы поддразнить сыновей Великой Степи, трапезиты вырядились, точно на парад, о захвате пленных и добыче нарядных доспехов никто даже не мыслил. Арканы взлетая в воздух спешивали неудачливых ромейских ездоков, но лишь затем, чтобы в следующий момент дать работу коротким метательным копьям. Зато в том, что касалось легкости, степные скакуны уподобились крылатым тулпарам, способным за день одолеть несколько сот поприщ — расстояние недоступное даже любимцу Одина восьминогому Слейпниру. Магистр Варда и Иоанн Алакас имели все основания рвать волосы на голове, ибо их хитрая уловка сорвалась. Вместо того, чтобы податься назад на ряды союзников, печенеги степным вихрем, сметающим замешкавшихся трапезитов, промчались вдоль линии фронта и ушли в тыл, уступив место русским и болгарским дружинам. Среди ромеев, павших жертвой рискового броска, оказался и в недобрый час присягнувший басилевсу Иоанн Алакас. Аян Органа, не желая марать кровью отступника саблю, просто затянул на его шее аркан и половину поприща проволок за конем уже безжизненное тело. Впрочем, у Экскубити имелся и свой командир.

***

— А теперь песня тетивы закончена, начинается буря клинков! — усмехнулся Лютобор, забрасывая за спину лук и извлекая из ножен Дар Пламени. — По волнам этой бури пускаться в плаванье можно только на стальном корабле, — проверяя, надежно ли закреплены ремешки кольчуги, подхватил иносказание родича Анастасий.  — Да и тот далеко не каждого спасет! Чует сердце, лютая выйдет сеча! — пророкотал Радонег, разминая плечи и поудобнее перехватывая многопудовую секиру.  — Ну, наконец-то! — удовлетворенно промурлыкал здоровяк Икмор, словно дивный букет заморского вина, вдыхая воздух, наполненный тяжелыми испарениями нескольких тысяч разгоряченных людей и лошадей, среди которых смутно пробивался аромат отцветающего миндаля, айвы и дикой сливы. Столкновение двух ратей услышали не только перепуганные до смерти жители Аркадиополя и его предместий, которые, закопав в землю горшки с серебром, попрятав в укромных углах и погребах ценное, но слишком громоздкое имущество, подобно тысяче соляных столпов, застыли на городских стенах, но и обитатели Царьграда. И если на расстоянии дня пути битва ощущалась как отголосок дальней грозы, то на тех, кто летел навстречу друг другу, нацелив копья, вытащив из ножен мечи, отражая летящие со всех сторон стрелы верным щитом, грохот обрушился, как посвист легендарного разбойника Соловья, едва не сбивая с ног. Хорошо хоть клепаные шлемы смягчили и этот удар. Топот борзых коней, раскатистая дробь походных бубнов, команды сотников и тысяцких, сигналы труб, скрежет и лязг оружия, разрубающего, режущего и просто ломающего стальной доспех и живую плоть, крики, стоны, боевые возгласы, кощунственная брань и молитвы. Все смешалось в единый ни на что не похожий звук, вслед за которым для слишком многих наступала тишина. — Точно горы, забыв своей обычай, сдвинулись с места и в долины пошли! — судорожно сглатывая пересохшим ртом, чтобы хоть чуть-чуть отложило уши, заметил, вспоминая обвалы в Родопах и на Кавказе, Талец. — В дольнем мире нет непреходящих вещей, — глубоко врубаясь в ряды ромейских тагм, прокладывая дорогу бойцам своей тысячи, отозвался Лютобор. — На месте гор разверзается морская пучина, леса сжирает пустыня, города зарастают травой. Лишь ненависть людская неизменна, и не имеет срока давности Небесная любовь. Пожалуй, только воин, прозывавшийся Александром или защитником, среди ужаса кровавой свалки мог говорить о любви, и для него эти слова не являлись пустым звуком. Он действительно до самоотречения любил и свое служение, и князя, затеявшего этот грандиозный поход, и товарищей, которые, погибая, не выпускали из рук оружие и сражались до конца, чтобы, идущие за ними могли в смертельном противостоянии отвоевать еще одну пядь. Впрочем, пока разглядеть, кто подался назад, а кто перешел в наступление, могли только парящие в вышине орлы. Первые ряды смешались, ратники теснили друг друга, ломали копья о щиты противника, спешно доставали из ножен мечи, но, не имея возможности сделать замах, кололи ими, точно рогатиной или кинжалом. Стиснутые в чудовищной давке кони спотыкались о человеческие тела и опрокидывались на седоков, а оказавшиеся на земле люди, не имея возможности найти пространство даже для вздоха, вспарывали лошадям животы и разрубали конские крупы. — Да куда вы все лезете! — возмущался Твердята, которому, как и многим, приходилось отражать атаки троих или четверых клибанофоров. — Нешто русское воинство так оскудело людьми, что вы себе иных противников отыскать не можете, точно бабы разгульные липнете! — Не припомню я, как-то, приятель, чтобы ты хоть от одной бабы так остервенело отбивался! — поддел гридня Радонег, мощными ударами трехпудовой секиры сокращая количество Твердятиных противников до одного. — Так нас еще первый наш вождь, покойный боярин Вышата, несмышлеными отроками поучал: тому, кто с бабами воюет, на жену руку подымает, удачи в бою не видать! — мигом повеселев, отозвался бедовый гридень, срубив наконец, голову особо докучавшего ему ромея, место которого тут же занял десяток новых. — Ну что, Драный, а вы тут, как я погляжу, так на одном месте и топчетесь. А еще про городские стены мне тут чего-то говорил! — вновь отыскал отбивавшего яростную атаку какого-то бронированного здоровяка Торопа княжич Улан. Вместе с отцом и дядей Аяном молодой Органа успел не только вывести своих егетов из-под удара засадного полка, но, перестроив их в тылу, вновь занять позицию со стороны левого фланга, стремительными, короткими атаками, сопровождаемыми роем жалящих стрел, поддерживая наступление русской дружины. Полк Правой руки, над которым, осененное крыльями белого сокола, реяло знамя Светлейшего, охраняли прикрывавшие отход печенегов отчаянные венгры. — Да куда нам спешить?! — позаимствованным когда-то у наставника жестом пожал плечами Тороп. — Солнце еще высоко, городские ворота близко. Пока вы рыскаете туда-сюда, аки голодные хищники, мы без особой спешки так в город и зайдем. Надо сказать, что в этот момент мерянин почти не шутил. Атака засадного полка захлебнулась на корню, наткнувшись на упорное сопротивление кметей русской и болгарской дружин, выдавливавших клибанофоров с поля. Венгры и печенеги безжалостно выкашивали ряды трапезитов. Не дожидаясь, пока преимущество противника сделается необратимым, магистр Варда ввел в бой тяжелую пехоту скутатов. — А где же знаменитые сколарии, о которых ты нам давеча на совете говорил? — хмуро глянул на Лютобора темник Свенельд, поставленный Святославом во главе Полка Левой руки. — Старый лис Варда слишком высоко ценит тагму, которая облекла его достоинством магистра, и бережет ее для последнего решительного броска! — рукавом пропоротого в нескольких местах подкольчужника стирая с лица пыль, пот и кровь, указал на заросли, скрывающие второй из засадных полков, Лютобор. — Возможно, он хочет оставить резерв, чтобы, если что, оборонить Царьград, — предположил Анастасий, вспоминая поход Светлейшего Игоря, сделавший будущего выпускника Магнаврской школы, горьким сиротой. — Я бы на такую щедрость не рассчитывал! — покачал головой Лютобор, отдавая приказы сотникам и десятникам. — Варда научен горьким опытом патрикия Петра и понимает, что, если ему не удастся остановить нас здесь, то Царьграду поможет разве что святой Михаил Архистратиг. — Не поможет! — сердито нахмурился, убежденный язычник Икмор. — Подумаешь, какой-то человечишка крылатый! У нашего Сокола, чай, тоже крылья есть! — добавил он, указывая на конницу, вид которой во время наступления напоминал два полумесяца или распростертые крылья, которые сейчас стремился сломать магистр Склир. Атака бронированной ромейской пехоты оказалась так убедительна, что не только остановила прорыв, но и затормозила наступление. Поставленные на упор, длинные контарионы в умелых руках покоривших еще тысячу лишним лет назад половину Азии македонцев и помогавших им наемникам из северных земель и империи франков, спешивали всадников и пронзали незащищенную доспехами грудь и брюхо лошадей. Не желая гибели своих дружин, Святослав решил, что пришло время для вступления в битву Большого полка.

***

Надо сказать, что знаменитая славянская пехота, подобно ромейским засадным полкам, все это время находилась вне поля зрения магистра Варды. Поросший кустарником пологий холм у дальнего края равнины, за которым русский Сокол сокрыл до времени свою основную ударную силу, даже с высоты городских стен не позволял разглядеть устремленные в зенит наконечники копий и маковки островерхих шлемов. Трудно сказать, доносили ли ромейскому командующему о планах архонта руссов дозорные и соглядатаи, но для рядовых бойцов и даже для части друнгариев и комитов наличие у «диких тавроскифов» подкрепления явилось полной неожиданностью. Впрочем, вместо того, чтобы дрогнуть, почуяв, ощутимую даже сквозь грохот битвы тяжелую поступь русских копьеносцев, увидев сомкнутые ряды червленых щитов, ромеи атаковали с неистовой яростью затравленного хищника. Хорошо хоть венгры и печенеги, запас стрел которых казался неиссякаемым, оказывали русским и болгарским дружинам действенную поддержку, не позволяя противнику маневрировать на флангах. — Держись, брат! — Восклицал хан Камчибек, пробиваясь на выручку кметям Лютобора, которые, чтобы дать место для пеших копейщиков отодвинулись к левому краю поля, приняв на себя всю мощь удара клибанофоров Экскубити. — Великие Тенгу и наш отец приветствуют нас с небес! — Мы на небо не торопимся! — отозвался Хельгисон, и в гуще побоища, где не то что говорить, но даже дышать не всегда оставалось времени и сил, его привычный не только к командам, но и к песне голос прозвучал звонче охрипших за сегодняшний день труб и рогов. — На Божьем дворе опоздавших трапезы не лишают. Отразив щитом выпады сразу нескольких соперников, он использовал силу их замаха, изменив направление броска. В результате трое опрокинулись наземь, один напоролся на собственный меч, еще двоих для пущей острастки русс разрубил пополам. — И это называется лучшие из лучших, — хмыкнул он, стряхивая кровь с клинка и не скрывая разочарования. — Понятно, почему ромеи до сей поры не освободили города Святой Земли. — Всему свое время! — вступился за соотечественников Анасасий, не забывая, впрочем, одного за другим отправлять их то ли в геенну, то ли в Небесный Иерусалим. Меж тем, Лютобор немного перевел дух, дожидаясь, пока оробевшие ромеи, которые, похоже, только осознали, с каким бойцом их свела судьба, соберутся с духом для новой атаки, и вновь окрест клинка Дара Пламени закружился кровавый хоровод смерти. Стремительная десница воеводы не ведала устали. Шуйца, сменив порубанный щит на ромейскую спату, учила уму разуму самонадеянных смельчаков, которые забыли, что для праведных трудов Господь даровал человеку две руки. Его могучий конь, отважный Тайбурыл, рожденный и возмужавший в те годы, когда будущий воевода мальчишкой жил сначала заложником, потом сыном в шатре ханов Органа, угадывал волю седока. Радонег, Анастасий, Твердята, Тороп, и еще сотни отважных кметей, сражавшихся рядом с Александром барсом на Крите, испивших под его твердой рукой шеломами Итиль и Дунай, равнялись на своего вождя. И все же им приходилось тяжко, а мысль об ожидаемой вот-вот подмоге, которой все еще нет, сбивала дыхание и лишала внимания взгляд. Нет-нет, а кмети, особенно из молодых, оглядывались назад, и многим это стоило жизни. Не случайно в песнях искусников скальдов, мастеров иносказаний-кеннингов, кровавая сеча обозначается не только как буря клинков, собранье мечей и ливень красных щитов, но и как пиршество воронов. И этот кеннинг себе позволяли лишь те певцы, которые, подобно Лютобору, слишком хорошо знали, что же такое настоящий бой. — Куда запропастились эти тихоходы! — забыв о временах, когда сам сражался, преимущественно в пешем строю, ругал замешкавшихся, как ему казалось, воев Большого полка неугомонный Твердята. — Пока они подоспеют, мы и в самом деле, как призывал Светлейший, костьми ляжем! Принимая его непомерную худобу за слабость, ромеи считали новгородца легкой добычей, поэтому отбоя от желающих преломить с ним копье или скрестить клинки у Твердяты не было. — Тебе подсобить, брат? — оказавшись со старым товарищем плечом к плечу, ощущая голенью взмыленный бок его коня, поинтересовался, раздавая и отбивая удары, Тороп. Ему и самому приходилось крутиться, точно ведя по перекатам верткий челнок. Атаковавший его анатолиец или, скорее всего, армянин, хоть и не обладал, как и многие представители его племени, высоким ростом, имел косую сажень в плечах и, словно пушинку, перекидывал из руки в руку тяжеленую палицу, примериваясь, как бы половчее размозжить мерянину голову или расплющить кости груди. Понятно, дожидаться осуществления выбора Тороп не стал. Точным, резким выпадом лишил противника руки, чтобы самому в следующий момент вновь едва не потерять голову вместе с шеей от чудовищного броска рослого, самодовольного уроженца Антиохии, орудовавшего дивным клинком дамасской закалки, точно мясник на разделке туш. К счастью для мерянина на пути сабли оказался Дар Пламени, а на лице антиохийца самодовольство сменилось гримасой боли, когда клинок знаменитого меча Лютобора, разомкнув пластины доспеха, пробороздил бедолаге грудь. В следующий момент Тороп прикрыл наставника посеченным, но пока еще крепким щитом от утяжеленного у наконечника свинцовым шаром метательного копья. — Да куда тебе, Драный, в помощники лезть! — заметив его оплошность, не преминул навесить зубастого леща Твердята. — Свою голову, что ли, для начала сбереги. Я-то как-нибудь переживу, а вот сестра твоя крестовая слезы лить, небось, будет. — Да цела ли еще голова у крестовой сестры? — пробормотал Тороп, бросая встревоженный взгляд в сторону княжьего стяга. Туда, где раскинул свои трепещущие на ветру крылья Огненный сокол Рарог, закованные, словно морские чуда, в чешую своих доспехов клибанофоры устремлялись с особой яростью. Еще бы! Там вершил ратный труд сам архонт руссов, свирепый и кровожадный варвар, именем которого матери во всей империи пугали детей. Неудивительно, что среди бойцов магистра Склира хватало желающих получить щедрую награду, а также снискать нетленную славу, преломив копье о щит владыки Руси. Тем более что в отличие от Варды, пока наблюдавшего за ходом сражения с городских стен, Святослав за спинами дружины и воев не прятался и, следуя правилу, заведенному им еще во времена хазарского похода, сам вел своих людей. — Если моя голова ляжет, о своей сами позаботитесь! — напутствуя войско накануне битвы, сердито одернул он тех воевод, которые пытались втолковать ему, что его смерть приведет не только к поражению, но и ко всеобщей погибели. В самом деле, о русской земле он позаботился, посадив в ее городах сыновей. Что же до грядущей империи, если мечте о ней суждено разбиться на этом поле о ромейские клинки, то стоит ли жить! Пока вестник светлых богов, чьи могучие крылья полыхали белым, нестерпимым для глаза пламенем полуденного солнца, своего потомка хранил. Железной волей Светлейшего в бой вводились новые полки, отдавались приказы, которые разносили по полю ошалевшие от того, каким образом им удалось пробиться сквозь месиво битвы, княжеские отроки. И славный меч предков в могучей руке внука Рюрика с каждым новым взмахом клал кровавую требу на алтарь Перуна, и смерть следовала за ним. Обозленная тем, что хранимому удачей, почитаемому, точно божество, владыке Руси постоянно удается от нее ускользнуть, костлявая с удвоенной силой бросалась на тех, кто сражался подле него, выкашивая их ряды. Уберег ли Гориславку нарядный доспех Соколенка, или она уже разделила судьбу сотен храбрецов, чьи окровавленные, возможно, еще не совсем бездыханные тела превращались в прах под ногами и копытами сражающихся? Ибо о том, чтобы покинуть поле боя, пока еще есть силы поднять оружие, или грудью, если не щитом, остановить врага, не мыслили себе ни руссы, ни ромеи. И те, и другие прекрасно понимали, что на чаши весов слепого Фатума, коромысло которых застыло в хрупком равновесии над этим полем, колеблемое то в одну, то в другую сторону мудрыми или скоропалительными решениями полководцев и отчаянной храбростью или преступной робостью простых ратников, сейчас лежит судьба их народа. А выносить до заката из жуткого человеческого месива раненых не отважился бы даже такой самоотверженный лекарь, как сражавшийся в первых рядах Анастасий.