За море Русское. Между Соколом и Орлом

Когда в битву вступил Большой полк, во главе которого, осаживая бойцов, чтобы они не пытались перейти на бег и не ломали строй, выступал многоопытный Сфенекл, по центру поля словно ударил вырубленный не иначе из ствола самого Иггдрасиля таран. Натиск русской стены оказался настолько убедительным и мощным, будто за червлеными щитами стояли не люди из плоти и крови, а исполчившаяся, по образному выражению Тальца, на брань каменная гора. А ведь далеко на все вои, особенно из тех, кто шел в средних рядах стены, имели кольчуги, и многие вышли на битву в поршнях или даже в лаптях. Впрочем, обувь нынче никто не разглядывал, чай не на смотр собрались, а что же до доспехов, то существует ли броня надежней плеча товарища, которому доверяешь, как самому себе. Отвоевав у ромеев уже попранную дружиной в первом столкновении часть поля, Большой Полк, не торопясь, двинулся дальше, тесня скутатов магистра Склира к стенам города. Приободрившаяся конница, вновь пошла в наступление, намереваясь закрепить успех. — Ну что, съели! — с улюлюканьем преследовал отступающих ромеев Твердята. — Заловили ясна сокола шапкой земли греческой? Под ним убили скакуна, но он не растерялся. Оглушив и спешив обидчика, он успел схватить под уздцы его обескураженного такой неслыханной наглостью закованного в броню злого иноходца, и теперь, очертя бедовую голову, несся вперед на этой бешено храпящей зверюге, нимало не заботясь о том, что она пытается сбросить седока, или хотя бы укусить. — То же мне герой — голова с дырой! Поводья придержи! — не одобряя бесшабашную удаль товарища, напутствовал его Талец, нахлестывая замешкавшегося коня. — Не ровен час, безо всякой ромейской палицы разшибешься, — добавил он, прижимаясь к конской вые, дабы избежать удара рослого македонского бойца. В следующий миг проворный меч новгородца вонзился в незащищенную клибаной подмышку, а голову от тела отделил хана Камчибека. Конечно, большинство воинов степи по-прежнему предпочитали луки, в меткости и скорости стрельбы в несколько раз превосходя ромейских псилов. Однако те, кто опустошил туло до последнего ломаного древка, или сходился с противником на расстояние сабельного удара, менял оружие предков на копья и клинки. И вострая сабля великого Органа разила врага пускай не всегда так смертоносно, как Дар Пламени, разрубавший воинов вместе с конями, но неотвратимо и не ведая промахов. А гибкий аркан в умелых руках молодого Аяна в способности выбрасывать всадников из седел мог поспорить с иным копьем. Тем более что одетые в тяжелую броню клибанофоры далеко не всегда могли самостоятельно подняться. — Ну что, зазнайки, много вам помогли ваши железные крепости! — торжествовал младший из братьев Органа, добивая оглушенных и примечая следующую жертву. Печенежскому хану вторили простые ратники Большого полка, копья которых не только, словно паутинки рвали ремни, скрепляющие чешую клибан, но корежили стальные пластины, вонзаясь в человеческую плоть. Да стоило ли говорить о броне, когда, не выдерживая чудовищного усилия, лопались воловьи кожи, составлявшие обшивку щитов, а ясеневые копья гнулись, как колесный обод и крошились, точно сухой хлеб, осыпая сражающихся градом острых щепок. — Послушай, брат, а зачем греки нацепили на себя все эти железяки? — вопрошал товарища голубоглазый золотоволосый богатырь, шедший в первом ряду без щита, но с массивным едва не каменным колуном, которым раскалывал клибаны, точно щелкал орехи. — Не знаю, братишка! — отозвался его товарищ, вооруженный кузнечным молотом. — Мой дед во времена Олеговы на Царьград почитай с голым задом ходил. Грешно нам, имея шелом и броню, не повторить этот путь. Увы, стен Царьградских они так и не увидели, хотя пред отцами краснеть им тоже не пришлось. Мертвые срама не имут, а сегодня слишком многие встретили закат уже в мире ином. Не просто так ромеи, точно легендарный Антей к матери Земле, вновь приникали к стенам града, не просто так хмурил, выгоревшие брови Лютобор, прикидывая потери русской рати и ее союзников, с тоской глядя на заросли, скрывавшие второй засадный полк ромейского командующего. Бок о бок с легендарными сколариями воевода сражался еще на Крите, и точно знал, что, подобно княжеской дружине, туда новичков и неумех ополченцев не берут. Когда магистр Варда понял, что архонт руссов наконец ввел в бой все свои силы, он счел, что медлить больше нельзя, и, воодушевляя бойцов, сам выступил на поле, надев поверх брони не только подбитый пурпуром плащ, но алый эпилорикион и знаки отличия доместика Сколы. Они атаковали с фланга, намереваясь мощным боковым ударом поколебав стену Большого Полка, зайти Святославу в тыл и, окружив, уничтожить его. Похожий маневр применит под Доростолом родич Варды Иоанн Цимисхий, и русское воинство спасет только сильнейшая гроза. Небо над Аркадиополем лучилось ласковой весенней синевой. Солнце дарило теплом тучные пажити и отцветающие сады, не ведая о том, что измученным ратникам, вместо воздуха, глотающим прах и пыль и в мечтах о глотке воды бороздящим реки пота и крови, этот нежный, точно улыбка юницы, день запомнится жаром аравийской пустыни. Конечно, Святослав не мог не видеть направление атаки, выступившей наконец из засады Сколы. Однако остановить ее или хотя бы смягчить мощь удара уже не хватало сил. Дружины изнемогали. На мордах скакунов хлопьями висела пена, лезвия сабель и клинки мечей покрывали выщерблины, следы отраженных ударов. Изнуреннын кровавой страдой русские кмети, словно выброшенная на берег плотва, судорожно хватали бледными пересохшими губами воздух, рвали ворот подкольчужников. Или с яростным смехом бросались навстречу врагу в священном безумии боя, утратив ощущение реальности и представление о границе, которая отделяет от жизни смерть. Что же до венгров и скамаров, то первый же натиск сколариев их разметал по полю, точно опавшую листву. Чему тут удивляться? Мадьяры отправились на войну с ромеями, чтобы ослабить силы империи, находящейся в опасной близости от границ недавно отвоёванной ими земли, и создание у тех же рубежей мощной славянской державы их отнюдь не вдохновляло. Не случайно, в начавшейся на Руси после заключения мира с Цимисхием смуте великий Тякшонь пусть и опосредованно, но поддержал выступавших против Русского Сокола на стороне его внука Ярополка бояр. Родная кровь и свои интересы — они всегда ближе! Особенно если приходится выбирать. Выбор в пользу спасения своей драной шкуры и бедовой головы сделали и считающие себя единственными наследниками Крума и Аспаруха безродные бродяги скамары, возможно, и незаменимые как мародеры и разведчики, но умевшие нападать только из-за угла. В критический момент они сочли, что золото — это, конечно, хорошо, но своя голова к телу ближе. Дружина и вои болгарских царей, поддерживаемые остатками тысячи присягнувших Калокиру македонцев и греков, пока держались молодцами, и незыблемым исполином стоял Большой полк, продолжая теснить вдоль фронта остатки скутатов. Однако плотность рядов в его середине для успешного отражения атаки конницы в прямом столкновении была явно недостаточна. Воеводы полка Левой руки отчетливо видели, каково положение дел, наблюдая ромейскую атаку с высоты небольшого холма возле зарослей, которые в начале битвы скрывали Экскубити и куда удерживающие позиции дружины руссов и отряды печенегов сейчас исправно загоняли остатки разрозненных ромейских тагм. Отношение к союзникам никто скрывать даже не пытался: — Слабаки! — излив душу в заковыристом ругательстве, сердито бросил Икмор, глядя, как под напором, сплоченной, точно единое существо, конницы магистра Варды подаются назад и в смятении отступают скамарские дружины. — Разве они не понимают, что в случае поражения их города первыми подвергнутся разорению? — У них нет городов! — напомнил ему Лютобор. — А имущество, добытое грабежом, они ценить не привыкли, как не научились держать клятв, ибо давно живут во лжи. — Можно подумать, твои любимые степняки, по Правде живут! — тяжело переводя дух, просипел Свенельд, наблюдая, как мадьяры, забыв свой долг и честь, несутся по полю, грозя снести и без того оказавшиеся уязвимыми для фланговой атаки ряды Большого полка. — Печенеги, правда, исправились после хазарского похода! — спохватился он, решив все-таки не обижать кангаров, доблесть которых в сегодняшней баталии не вызывала сомнений. — Так теперь венгры вздумали наступать на те же грабли! — Просто у венгров в отличие от нас уже есть своя земля, и их не преследует по пятам кровавый враг! — напомнил старому варягу хан Камчибек. — Им не выстоять! — сокрушенно покачал головой Анастасий, видя, как конница Варды, пробив брешь в обороне Большого полка, безжалостно сминает и топчет его ряды. — Мы должны эту атаку остановить! — сверкнул переливчатым глазом Лютобор. — Что ты задумал? — с подозрением и надеждой глянул на него Свенельд. Он, конечно, считал сына старого боевого товарища и вождя немного сумасшедшим, но не мог не отдавать должное его умению принимать в критической ситуации неожиданные решения, чаще всего оказывавшиеся спасительными. — Мы попробуем побить Варду его же оружием, зайдя ромеям в тыл, — не стал тратить время на долгие объяснения Хельгисон. — Светлейший не давал нам такого приказа! — ревниво напомнил ему Икмор. — Мы не можем увести отсюда людей! — сердито засопел Свенельд. — Большой полк до сих пор держится только потому, что у них прикрыт хотя бы один фланг! — Позиции ромеев на этой стороне поля уже не так сильны! — указывая на, отступающие, тагмы Экскубити, пояснил Лютобор. — К тому же, для осуществления этого маневра достанет моей тысячи и печенегов! — Ты согласен? — повернулся он к слегка опешившему хану Камчибеку. — За тобой хоть в пекло! — с готовностью кивнул великий Органа, даже не пытаясь прикинуть, каких жертв будет стоить его людям этот бросок. — Ты же знаешь, для нас отсюда существует лишь одна дорога, и она ведет на Царьград. Рисковый план Лютобора в том, что касалось его действенности, оказался безупречен. Поначалу ромеи подумали, что богопротивные пацинаки, как и трусливые мадьяры, то ли пустились наутек, то ли в который уж раз за сегодняшний день решили поиграть с ратниками Экскубити в пятнашки. Поскольку силы уцелевших в первом столкновении клибанофоров были сосредоточены на русских дружинах, а от конницы трапезитов и псилов осталась похожая на печальное воспоминание тень, преследовать степняков, среди летучих рядов которых кмети Хельгисона растворились, точно мед в парном молоке, никто и не подумал. Тем более, что заступившие их место дружины Свенельда, Икмора и других воевод, прикрывая их отход, атаковали с удвоенной силой. Разогнавшись и перестроившись на открытом пространстве таким образом, чтобы впереди оказались руссы, вооружение и выучка которых позволяла эту безумную атаку все-таки не превращать в совершенное самоубийство, они сумели вклиниться между Сколой и Большим полком в тот момент, когда бронированная конница ромеев уже вонзала свое разящее копье в межреберье русских рядов. Их появление оказалось тем более действенным, что его никто не ожидал. Магистр Варда, применяя основной принцип Древнего Рима разделяй и властвуй, могучим ударом почти расчленив Большой Полк, уже мысленно праздновал победу, и от удара, который отсек у его любимого оружия обоюдоострый наконечник несколько опешил. Не сразу почуяли свое спасение и вои поколебленной стены, которые, хотя в отличие от скамаров и венгров даже не помыслили об отступлении, но гибли под копытами закованных в броню скакунов, даже не успевая выставить копья. Другое дело, что те, кому удавалось сменить копье на топор, мстя за гибель товарищей и стараясь не за дешево продать свою не всегда удачливую и праведную жизнь, крошили и рвали на мелкие клочья каждого, до кого могли дотянуться, будь то человек или дух. — Кого еще там Леший на наши буйны головы, несет? — воинственно вопрошали эти удальцы, приняв печенегов за еще один ромейский полк. — Да кого бы ни нес, отправим обратно! А коли вздумают вернуться, еще тумаков навешаем! — Да свои это, братцы, свои! — расцветали в улыбках обветренные, покрытые жирным серо-бурым кроваво-пыльным месивом лица, завидев среди стеганых халатов кольчуги русской выделки и соколиное знамя, белевшее на червленых щитах дружины Лютобора. — Вы что здесь забыли? Право и лево перепутали? — напустился на Лютобора Светлейший, едва они повстречались в самой гуще беспощадной рубки. — Или мы уже потеряли тот фланг? — Там Свенельд и Икмор! — отозвался воевода, по привычке прикрывая спину властелина, который, хотя, кажется, и сам уверовал в свою божественную природу, был все-таки смертен. — Они почти пробились к стенам! Еще немного поднажать, и дорога на Царьград в наших руках! В тот момент они и в самом деле верили в возможность изменить направление пряжи вещих норн, нанизав ее на стан их великой мечты. Получившая свежие силы конница бешено грудь в грудь резалась со сколариями, и не видевшие с утра иной пищи помимо железных удил кони, кусали и лягали друг друга. Приободрившиеся вои Большого полка и болгарских дружин, изрубив в крошево несколько тагм, путь к отходу которым отрезали печенеги и Лютобор, вновь сомкнули ряды. Даже венгры со скамарами, видя, что ромеи отступают, вновь собрались с силами и примкнули к русским полкам, причем мадьяры волей-неволей смешались с рядами печенегов.

***

Однако если магистр Варда и отвел ненадолго часть тагм своей ненаглядной Сколы, то лишь затем, чтобы, перестроив их, нанести еще один могучий удар. Опытный полководец, он быстро оправился от удивления и разглядел, что на выручку руссам пришли главным образом степняки, вооружение и выучка которых не предназначалась для прямого столкновения, а значит им следовало навязать ближний бой и по возможности их уничтожить. С болью и отчаянием хан Камчибек наблюдал, как сотнями гибнут его лучшие егеты. Как молодые, полные сил мужчины, надежа и опора племени, падают наземь или, приклонившись к конской вые, цепляются за гриву верных скакунов, немеющими пальцам пытаясь извлечь из груди доставляющий невыносимую боль наконечник стрелы или зажать рану, нанесенную спатой или контарионом. Тем более что ответить сколариям или отомстить печенеги почти не имели возможности. Легкие трехгранные мечи скользили по стальным пластинам, не причиняя клибанофорам вреда, а луки и арканы в такой тесноте были бесполезны. Уже вслед за своим, возможно, не самым удачливым, но честным и прямодушным вождем сложили головы большинство воинов племени Бура Чопон, уже пали многие удальцы старика Кегена. Уже отчаянный Аян, затянув петлю аркана, чтобы остановить кровь, хлещущую из разрубленной десницы, пытался сражаться левой рукой, а юный Улан, не сумев отразить сабельный удар, располосовавший ему лоб и левую щеку, рубил мечом наугад: кровь заливала ему глаза, и он почти ничего не видел. — Ну что, Холопина Драный! Опять я спекся раньше тебя! — бледными, непослушными губами улыбнулся он улучившему момент, чтобы перевязать его рану, Торопу, вспоминая свой первый бой. — Коли дойдешь до Царьграда, не откажи в услуге, прогуляйся по его улицам в моей лисьей шапке и шелковом халате! Пусть ромеи не думают, что сыны Кангара годятся лишь для поедания своих вшей! Именно эти самые шапку и халат примерила в Палермо Гориславка, преобразившись в Исрафила. В этой одежде она пересекла море, вступила в Каир, Ашкелон и Иерусалим. Под Аркадиополем Тороп от вздумавшего умирать из-за пустяшной в общем-то раны ханского сына только отмахнулся: — Сам и прогуляешься! Заматывая на манер мусульманской куфии голову товарища припасенным в седельной сумке куском полотна и вновь возвращаясь в бой, мерянин все пытался сморгнуть застилавшие его взор радужные точки, докучавшие ему, словно, рой мошкары. Вечером, сняв кольчугу, он насчитал на теле не менее десятка ран. Примерно столько же отметин получили Анастасий, Радонег и Твердята, а на губах Лютобора, исторгаясь при дыхании из надорванной груди, точно у загнанного коня, пузырилась, кровь. Понятно, что о цене, которой оплачена нетленная слава воеводы, догадывались немногие. Большинство кметей полагали, что Хельги Хельгисон неуязвим. Неистовый Тайбурыл плясал у него под седлом, и от Дара Пламени не спасали ни скутум, ни клибанион. И все же среди плотных рядов Сколы даже тот, кого прозвали Александром или Лютым борцом, увязал, точно Геркулес в болотистой части озера Лерна. Надо сказать, что для обескровленных русских дружин и полков любимая тагма магистра Варды сейчас представлялась неким бессмертным чудищем, наподобие Гидры, у которой на месте срубленной головы вырастало две новых. — Сколько же их?! — в сердцах бросил, пытаясь перевести дух, Талец. — Бьешь их, бьешь, а их, такое ощущение, только больше становится! Точно железо на наковальне кузнеца, которое с каждым новым ударом лишь обретает крепость! — Верно против этих супостатов надо было с заговоренным оружием выходить! — делая знак, отгоняющий нечисть, простодушно предположил один из воев Большого Полка. — Да точно ли у них там под железом человеческая плоть? — усомнился другой. — А то, может, глина или камень! Мысли о том, что им приходится иметь дело не с выходцами из гористых, засушливых областей Малой Азии, а с пришельцами из нави посещали русских ратников неспроста. Дело в том, что они далеко не всегда видели лица своих врагов. Шлемы многих сколариев, в особенности тагмархов, были снабжены защитными масками. Ряды всадников с одинаковыми бесстрастными личинами выглядели чудовищными железными воинами, выросшими из зубов дракона, которыми по приказу царя колхов засеял поле предводитель аргонавтов Ясон. Эллинскому герою помогала колдунья Медея. В сегодняшней кровавой страде без женской подмоги тоже не обошлось. — Ребята, держитесь! За князя! За Правду! За Русь! Даже сквозь грохот и лязг кровопролитнейшего из сражений столетия Тороп различил голос Гориславки. Хотя дочь охотника и не имела потребных валькириям лебяжьих одежд, пришедшееся ей впору оперенье Огненного Сокола стало для нее в этот день оберегом и священным знаменем. Святослав не прогадал. Примерившая доспех его сына Гориславка не посрамила чести великокняжеского дома, преумножив его славу. Ибо в решающий и переломный момент этой страшной битвы не только не утратила присутствия духа, но и сумела зажечь отвагой сердца других. Подобная древней Боадисее и полулегендарным дроттинг, героиням урманских саг, она вела на выручку попавшим в ловушку степнякам и людям наставника кметей княжеской дружины и воев Большого полка. И меч Рюрика в руке мчавшегося бок о бок с воительницей Соколенка не только разил врага, но и отпугивал злокозненную навь. Бывалые гридни и кмети дружин Правой руки, видевшие юного Улеба в прежних боях, узнавая знакомый доспех и не ведая о подмене, диву давались, как возросло мастерство отрока:  — Нашего княжича сегодня вдохновляет сам Перун! И только Лютобор да Радонег прятали в усы удовлетворенные улыбки, да еще Тороп еле сдерживал облегченный вздох:  — Горишка, живая! Впрочем, жизнь воительницы сейчас как никогда подвергалась угрозе. Ведомые ей сотни, словно столп пламени, рассыпающийся снопами жгучих искр, ударили по рядам Сколы, не только спасая от полного истребления венгров и печенегов, но и окончательно пресекая попытку окружения Большого Полка. Вероятно, для парящих над полем битвы валькирий или ангелов этот бросок, как и другие атаки, в ходе которых воинское счастье попеременно склонялось то на сторону ромеев, то вновь возвращалось к руссам, виделись противоборством двух великанов. Так слаженно и организованно действовали бойцы обоих воинств. Впрочем, и обладательницам лебяжьих одежд, и бесплотным вестникам Всевышнего было известно не только количество сплоченных в единую силу смертных, но ведомы помыслы каждого из них. И если Гориславка в отличие от наставника не произносила слов о стоящей в основании мира великой любви, это не значило, что в ужасе жестокого побоища она забыла это всепоглощающее чувство. Тороп не сомневался, только бессмертный огонь, владевший помыслами и устремлениями воительницы, позволил ей сплотить и повести за собой даже не сотни, а тысячи. Ну а Улеб просто пережить не мог, что его обошла какая-то девчонка. — Наставник! Любимый — спекшиеся в пламени битвы, губы Гориславки уже помимо ее воли повторяли слова, вдохновлявшие ее паче перезвонов гусельных струн и вещих песен баянов. Бывалые гридни княжьей дружины и матерые кмети, оберегавшие юного Святославича потом вспоминали, как не могли угнаться за отчаянной поляницей, дорогу которой опасались заступать даже приобщившиеся боевого безумия берсерки, выходцы из северных стран. — Живее, ребятушки! — торопила она товарищей, быстрее мысли устремляясь наперерез всадникам Сколы. — Если нынче не постараемся, не видать никому из нас Царьгадских стен! — И откуда у нее только силы берутся? — наблюдая, как тонкие девичьи руки вершат работу, которая и у мужей крови считалась трудом почетным, но тяжелым, удивлялись кмети и отроки дружины юного Святославча.  — Эх, молокососы да сопляки! Мало вы в своей жизни видели баб, — качали головами седоусые ветераны. — Их породе если уж что втемешится, десятку волов с дороги не своротить! — Но она словно заговоренная! — возражали гридни хазарского похода, не понаслышке знавшие, какой оскал имеет внезапная и лихая смерть. — Стрелы проскакивают мимо, копья да мечи не берут! — Чему вы удивляетесь? — пожимали плечами сотники да десятники. — Разве не ведаете, что ее сам Хельги Хельгисон наставлял. Он хоть и не умеет оборачиваться зверем али птицей, как о нем болтают, а ведовства приобщился и ей немалую толику передал! Но разговоры разговорами, подмога подмогой, а Варде Склиру вовсе не понравилось, что ведомые Гориславкой руссы, которые до этого хоть и не уступали ни одной пяди, потеснить Сколу тоже никак не могли, вновь пошли в наступление. Следовало что-то предпринимать и делать это немедленно. Несомненно, магистр, который, как и Святослав, сражался в первых рядах своих бойцов, понял, что нынешний рывок противника вдохновлен одним человеком. Также многоопытный полководец, разглядев нарядный доспех и безусое, безбородое лицо под ним, конечно, догадался, кому он может принадлежать. Царьградские послы, приезжавшие для переговоров со Святославом, видели юного Улеба в шатре его великого отца. Русский Сокол наследника отнюдь не скрывал и стремился поскорее ввести отрока в курс дела. Поскольку сам архонт руссов, сражавшийся на другом краю поля, почти под стенами града, был для доместика Сколы сейчас недостижим, магистр Варда решил одним ударом остановить прорыв и отомстить неистовому тавроскифу, лишив его сокровища, которым каждый человек дорожит паче злата и каменных стен. И хотя Святослав, предвидя такой ход событий, сделал все возможное, чтобы их предотвратить, писанного на роду не вычеркнуть, и нить оборванной судьбы в полотно мирозданья не вплести. Напрасно Лютобор, первым разглядевший бесчестный замысел ромейского командующего, сплотив остатки печенегов и венгров, пробивался на выручку ученице, идя по трупам сколариев, как по ковру. Напрасно Святослав, оставив с огромным трудом отвоеванную позицию, которая позволила бы руссам, окончательно сместившим фронт вправо, зайти ромейскому засадному полку в тыл, вел на выручку Соколенку отборные дружины. Меч Гориславки уже взметнулся навстречу клинку прославленного магистра. Уклониться от боя, не запятнав чести княжеского рода, она не могла, да и сама отступать не умела. Возможно, если бы в руках дочери охотника оказался прославленный Рюриков клинок, воинство магистра Варды ожидал разгром, который ему самому пришлось бы наблюдать уже из далей иного мира. Даже ее собственный меч, пускай и безымянный, но сработанный русскими мастерами какое-то время успешно противостоял спате доместика. Вся беда заключалась в том, что Гориславка встала на путь воинского служения четыре года назад, а магистр Варда не менее двадцати четырех. Да и сил этот крепкий широкоплечий армянин знатного рода имел поболее. Тот предваряемый обманным движением роковой удар она хоть и слабо, но все-таки отразить сумела. Меч ромейского командующего, пройдя по ее шлему наискось и плашмя, только оглушил воительницу, заставив ее пошатнуться в седле, не выпуская, впрочем, из рук меч, который поднять для защиты от следующего удара она уже не могла. Возможно кого другого, не лишенный, как выяснилось впоследствии, благородства, Варда, предоставил бы его судьбе. Отрока в доспехах с искусно выполненным знаком сокола, счел необходимым добить. И не видать бы Гориславке ни Доростола, ни Палермо, не узнать бы о судьбе брата, потерянного много лет назад. Однако на пути спаты доместика встал меч, которым сам Рюрик когда-то владел. Юный Улеб не мог допустить, чтобы защищавшая его всю битву девица, еще и погибла бы вместо него. То, что произошло дальше, ромейские придворные летописцы расписали как великий подвиг, а молва разнесла эту ложь по всей империи. В самом деле, трудно признаться, что, не сумев совладать с женщиной, разрубил пополам ребенка, который всего пару лет назад научился твердо держаться в седле. Проще, не вдаваясь в подробности, рассказать о сопернике, отличавшемся от других ростом. Потомки как надо поймут! Ужас ситуации усугубился еще и тем, что до того, как нанести смертельный удар, магистр забрал у Улеба Рюриков меч. И хотя на том месте, где юный княжич упал, завязалась ожесточенная схватка, к которой подоспели и Светлейший, и Лютобор, настигнуть доместика, или хотя бы вернуть оружие, с которым отроку следовало под сводами Мирового Древа предстать перед судом предков, им не удалось. Над полем битвы горел багряный закат, словно пролитая под стенами Аркадиополя ярая руда отражалась в вечереющем небе. Когда спустилась тьма, и биться дальше без риска начать рубить своих, можно было только при свете костров, Святослав и Варда скомандовали трубить отбой.

***

Подсчитывая потери, а из боя не вернулось более трети бойцов, а у печенегов и того боле, и это если учесть, что пока никто еще не вел подсчеты раненым, даже испытанные воеводы, видавшие на своем веку всякое лихо, только удрученно качали головами:  — Еще одной битвы нам не пережить. Конечно, ромеи оставили на поле под Аркадиополем не меньше, и количество стратиотов в провинциях, не говоря уже о дорогостоящих наемниках, в постоянно ведущей войны на нескольких направлениях империи отнюдь не увеличилось. Но басилевс держал при себе еще тагму Бессмертных и для укрепления основных сил мог на крайний случай выставить с копьями и луками ремесленников, крестьян и даже рабов, как его предшественник Константин во время Игорева похода оснастил огнеметными трубками ветхие торговые посудины и рыбацкие челны. А Святослав не только не имел никаких резервов, способных заменить его вымотанных до предела бойцов, но, к тому же, разуверился в идее своей избранности, в которой и он сам, и его воины все это время черпали силы. Не потерпев поражения ни в одной битве, он сегодня, по сути, проиграл всю войну, и эту обреченность почувствовали все: от воевод до последнего обозника.  — Вот тебе, ребятушки, и сходили на Царьград! — вздыхали усталые ратники, перевязывая раненых и оплакивая павших. — Провалиться ему в преисподнюю со всеми щитами и воротами! — Если мы сейчас отступим, — сидя у костра за братской тризной вместе с венгерскими вождями, выразил свою досаду и боль поставивший сегодня на кон едва ли не все хан Камчимек, — вернуться к политым нашей кровью рубежам не сумеют даже наши дети! — Та земля, которую мы теперь называем родиной, обширна и плодородна, — понимая, что творится в душе степного собрата, прямодушно предложил великий Тякшонь. — И в ней, конечно, хватит места для семей храбрых егетов, которые, придя нам сегодня на помощь, — продолжил он, вспоминая героический рывок кангаров, вернувший венгерским дружинам честь, — стали нам братьями по крови. — Послушаем, что еще скажет Святослав, — заметил, не утративший надежды, Аян. Он неудобно повернулся, и из его уст вырвался невольный стон: раненая рука, висевшая на умело сооруженной перевязи, дергала и горела. — Он сидит в своем шатре, не желая никого видеть. Оплакивает сына и думает о Рюриковом мече, — войдя в круг света, обрисовал картину, которую только что наблюдал, Лютобор. — Если ромеи вздумают завтра продолжить, я не знаю, кто поведет нас в бой. К счастью, на следующий день из Царьграда прибыли послы, и Святослав, безучастный как никогда, принял предложение о выкупе и согласился отвести войско за Родопы, заключив с басилевсом мир. Оживился он лишь единожды, когда среди привезенных даров увидел Рюриков меч, который не уберег его Улеба. — С ним добуду все, что мне любо! Тороп на переговорах не присутствовал и доподлинно не ведал, в самом ли деле Светлейший, желая перед ромеями сохранить лицо, произнес эти слова, или их потом досочинили дружинные певцы и сказители. Ибо, хотя условия, предложенные послами Цимисхия, выглядели почетными и надежными, да и сумма выкупа превышала все, что когда-либо получали Игорь и даже Олег, добывать Русскому Соколу больше ничего не пришлось. Далее следовали одни утраты. — Как он мог так поступить? — негодовал хан Камчибек, похоронивший под Аркадиополем не менее половины своих егетов. — Мы считали его почти божеством, а он оказался обыкновенным человеком! Печенеги так и не сумели простить обманутых ожиданий и на долгие годы превратились для Руси в лютых врагов. Разрыв союзного договора не только лишил Святослава маневренной конницы (ее нехватка остро ощущалась во всех последующих битвах), но и стал в конечном итоге роковым. Лютобор такой исход предвидел, но удерживать братьев, которые, посоветовавшись с другими вождями, приняли щедрое предложение Тякшоня, не стал, ибо, в отличие от прежних походов, не мог уже ничего дать взамен. — Не осуждайте его! Вспомните, как мы оплакивали нашего отца, а ведь он лишился первенца! — попытался он оправдать Светлейшего, еще не ведая, что его самого ждут более страшные потери. — Надеюсь, венгры дадут вам то, что не сумел владыка Руси. Когда топот, отходящей за Балканы орды стих вдали, он вернулся в расположение своей потрепанной тысячи, и отправился узнать о состоянии раненых и, прежде всего, Гориславки, которую вынес из боя, подхватив на свое седло, прикрывая щитом не только от случайных стрел, но и от сребролюбивых ромеев, посягавших на княжеский доспех. Наиболее рьяные охотники до чужого добра тогда лишились голов или рук. Пришедшая через пару дней в сознание девица считала себя обязанной наставнику и виноватой перед великим князем, сына которого не уберегла. Вместе с отроками из дружины Улеба она хотела взойти живой на погребальный костер. Однако Святослав жертвы не принял, ограничившись закланием рабынь и пленных из числа ромейских христиан. Постигшее его, горе он считал местью «Распятого Мертвеца», которому не пожелал поклониться и дальнейшие счеты собирался сводить только с ним. Именно эта безумная война с Небесами и обращение к скамарским темным богам и стала в конечном итоге не только причиной их поражения, но и привела Лютобора на ветви Перунова дуба и реи гураба, а Гориславку толкнула к ее страшному обету, исполнение которого она мыслила, как искупление той старой вины. И вот сейчас, проникнув в узилище неверного пирата, она целовала обветренные спекшиеся губы, возвращая любимого к жизни, и убогий полумрак душного, зловонного подземелья освещали неземным светом Вера, Надежда и Любовь.