За море Русское. Между Соколом и Орлом

Когда бронированный нос дромона врубился в борт хеландии, почти расчленив корабль пополам, Исмаил в числе немногих удержался на ногах. Удобнее перехватив черен меча, не пытаясь заслоняться от огня или стрел, он с именем Пророка на устах повел в атаку воинов ислама, всех, кто еще оставался способен держать оружие в руках, чтобы сражаться до последнего вздоха и, поправ палубу врага, в ореоле сияющих искр вознестись в небесную высь. Иного не оставалось. Оба корабля, намертво сцепленные абордажными крючьями стремительно превращались в плавучий погребальный костер. За борт прыгать никто не пытался: искать спасения в волнах не имело смысла, горючая смесь, вытекая в море из огнеметных труб, поврежденных манджаником Исмаила, продолжала гореть. Несчастные, оказавшиеся в воде, сгорали заживо еще до того, как их тела забирали демоны пучины. Рассчитывать на помощь тоже особо не приходилось. Любое судно, осмелившееся вступить в огненный круг смерти, неизбежно разделило бы судьбу обреченных. Возможно, если бы произошло чудо, и команды судов объединились перед лицом безжалостной стихии, им бы удалось совместными усилиями справиться с огнем. Но страдания от ожогов и боль от ран, нанесенных стрелами, саблями и мечами, пробуждали слепую, безотчетную, но требующую выхода, ярость. А гибель товарищей ожесточала сердца желанием пусть даже в последний час, но отомстить. Потому ни у Исмаила, ни у ромейского комита не возникло даже мысли о возможности каких-то там переговоров. Для обоих существовал единственный путь к спасению: дорога в иной мир. Прощай, отец, и пусть Аллах дарует тебе все годы, которые не сумел прожить твой верный Исмаил. Черные хладные крылья вестника смерти Азраила закрыли весь горизонт и трепещут уже над самой головой, или это просто глаза ослепли от дыма и удушья, а под обожженной кожей гуляет, не поймешь, то ли жар, то ли озноб. Но нет! Воин, погибающий с оружием в руках в битве за истинную веру, не может страшиться смерти. Ему уготовано одно из лучших мест в райском саду. И он до конца времен останется там, в радости и веселии, предаваясь удовольствиям и наслаждениям, наивысшее из которых созерцать сияющий лик Аллаха, чье божественное величие не в способны воплотить ни кисть, ни резец. И потому ядовитый дым, заполняющий истощенные легкие, превращается в благовонный фимиам, языки пламени ласкают кожу и взор красочной пестротой ангельских крыльев. Боль отступает, сменившись восторгом и вдохновеньем. Обожженные руки из последних сил сжимающие меч, словно длани несокрушимого Рустама или легендарного Геракла, наливаются мощью, способной повергнуть в прах целые воинства и разбить каменные панцири чудовищ. Лезвие меча становится зрячим, самостоятельно отыскивая уязвимые места ромейских клибан, снося головы с покрытыми копотью, перекошенными от страха лицами. И пусть этот бой длится вечно, пока четырехкрылый, ужасный ликом Исрафил не поднимется на иерусалимскую гору, возвещая о Судном Дне. Но что происходит? Почему вопли боли и ярости сменяются возгласами облегчения, почему черное от вездесущей копоти и пятнистое от ожогов ожесточенное лицо Баязида сияет от радости. Куда направлен взор единственного глаза абу Мехмеда и откуда на пылающей палубе, отрезанной от других кораблей, появляются люди из бариджи его отца? Не по воздуху же они сюда перенеслись! И уж точно не могли перейти по хрустальному мосту или радужному Бидверсту скандинавских саг. Урманов, конечно, в этой бухте собралось больше, нежели можно отыскать на берегу какого-нибудь их холодного фьорда. Однако древние боги, которым эти язычники поклоняются, вряд ли станут помогать своим гонителям, сражающимся под знаменами полумесяца или креста. В это время ветер сильным порывом ненадолго разогнал над кормой дым, и Исмаил увидел, что над пылающим морем с палубы гураба на корму его гибнущей хеландии протянулся длинный абордажный трап, тот самый, по которому люди его отца, помогая Клоду и урманам, взбирались на стены Ашкелона. По этому помосту на выручку товарищам мчатся храбрецы амир аль-бахра, самые отчаянные из его людей и впереди Джебраил-Тороп со своим печенежским побратимом. Они с разбега сминают последний очаг сопротивления ромеев и опрокидывают упорствующих в огонь, чтобы затем также стремительно отступить, помогая выбраться тем из храбрецов Исмаила ас-сакалиба, кто, обессилев от ран и удушья, не может самостоятельно идти. Следом к лестнице ползут несколько уцелевших греков, включая комита. Им никто не препятствует: если славной смерти они предпочитают жизнь в цепях, на скамьях нижнего яруса гураба сегодня, наверняка, освободились места. — Аллах Акбар! — благодарит Бога Баязид, в числе последних покидая корабль. — Похоже, твои дети, абу Мехмед, вновь получили шанс увидеть отца!  — И все же я предпочел бы погибнуть сам, нежели покинуть здесь на произвол судьбы нашего молодого вождя! Действительно, для Исмаила путь к спасению отрезан, и никакая чудодейственная лестница ему не может помочь. Хотя живых врагов, впрочем, как и соратников, рядом с ним не осталось, нос хеландии, где он оказался, увлекшись преследованием ромеев, и где в последний час положено стоять вождю, стремительно погружается в пучину, а обе палубы и трюмы заполняет клокочущее море огня. Впрочем, лестницы больше и нет. Охваченная пламенем, она обрушилась вниз. Комит оказался последним, кто сумел ею воспользоваться.  — Чурила!!! Братец!!! Держись!!! Услышав милый, умолкнувший в этом мире, как он полагал, навсегда, голос Гориславки, Исмаил сперва решил, что настал миг, к которому он уже приготовился, и Аллах забирает его к себе. Потом, однако, в затуманенном удушьем и болью сознании мелькнула мысль о том, что сестре, которая жила и умерла по обычаям пращуров и древних славянских богов, нечего делать в раю Магомета. Что же происходит? Может быть, пока они тут сражались, уже настал Судный день? Что ж, через несколько мгновений Исмаил и в самом деле увидел вестника Конца Времен. Не обращая внимания на огонь, архангел парил в вышине над палубой хеландии. Черный лик, покрытый странными узорами, застыл безжизненной маской скорби, четыре траурных крыла реяли у него за спиной.  — Чурила!!! Держись!!! Почему макрибун зовет его голосом Гориславки? Что за непонятная прихоть? Да и не архангел это вовсе, хотя и носит имя его. Лихой удалец-печенег, задушевный побратим земляка Торопа. Он первым поднялся на стену Ашкелона и первым взбежал на палубу дромона, а его сабля быстротой превосходила стремительную мысль и солнечный луч. Нынче, он, кажется, решил, что умеет летать. Раскрашенное смуглое лицо для защиты от огня покрыто глиняной замазкой, за плечами дымясь, мотается, прожженный в нескольких местах, закопченный кусок мокрой парусины. К поясу привязана веревка, конец которой перекинут через верхнюю поперечину уцелевшей мачты ромейского корабля. — Чурила!!! Держись!!! Нет, это никакой не печенег, это Гориславка, живая и во плоти, только переодетая в диковинный степной наряд. Это ее голос кличет его отчаянным, срывающимся на плач или вой зовом теряющей щенков волчицы, ее руки тянутся к нему сквозь огненную бездну. В серых прищуренных от дыма глазах ни тени страха, лишь тревога за бедового меньшого братца, в очередной раз угодившего в переделку, несокрушимое упорство и желание помочь.  — Гориславушка, родимая, — только и сумел прошептать Чурила, сжимая в объятьях, незнамо как оказавшуюся посреди пылающего моря, сестру. Умница веревка сквозь огонь несла их прочь из ловушки к спасительной корме дромона. Подточенная огнем мачта не выдержала их веса, накренилась, а потом и вовсе рухнула. Но Гориславка, как косу в Омутище, успела перерезать конец, а сила размаха вынесла их прямиком к вздыбленной скамье возле правила. Оставшийся на дромоне вместе с побратимом, вернее посестрой, Тороп подхватил их, направив и смягчив падение. Вот только дальнейшего пути к спасенью для них нет: лестница обвалилась, веревка сгинула в огне вместе с мачтой, пламя подбирается к корме. На гурабе, поднимают паруса, стремясь поскорее выбраться за пределы негостеприимной бухты, весла вспенивают воду.  — Похоже, твой папаша решил нас всех здесь бросить, — без тени страха или удивления презрительно усмехнулся, глядя на Чурилу, Тороп. — А мы-то надеялись за спасение его любимого сына сорвать неплохой куш!  — Амир аль-бахр — вождь и думает о своих людях, — возразила товарищу Гориславка. Она всегда вступалась за Чурилу, когда того бранил кто-либо, кроме нее самой. Действительно, хотя один из атаковавших морского ворона дромонов с сильным креном на правый борт из последних сил пытался дотянуть до причала, бегун доместика, не получивший серьезных повреждений, маневрировал на рейде, продолжая обстреливать потрепанного ворона из пороков и явно намереваясь атаковать. А ведь еще оставались урманы, которые, потопив или захватив все шейти амир аль-бахра, явно не собирались успокаиваться, желая довести долг отмщения до конца.  — О своей шкуре он, скотина, думает! — не стесняясь в выражениях, высказал свое мнение о нынешнем вожде Тороп. — Кабы этот старый пират немного совесть имел и не праздновал труса, пока его люди умирали и сражались, он хотя бы попытался на помощь ибн Муталибу или тому же Исмаилу прийти! Глядишь, и отбились! Чурила в глубине души подумал, что земляк во многом прав. Если бы амир аль-бахр, вместо того, чтобы спасать свой гураб, объединил и повел в бой своих людей, правоверные не потерпели бы под стенами Тартуса такого сокрушительного поражения. Но только какое право имеет этот сопляк без рода, без племени срамить его отца. Чурила хотел бы отлаять наглого охальника как положено, но сейчас у него не хватало сил. Боль от ран с ожогами и потеря крови, помноженные на разочарование и обиду, взяли над ним верх: свет в глазах померк, ноги отказались его слушаться. В тот миг, когда стало ясно, что из этой битвы ему не выбраться живым, он приготовился к смерти и даже успел прочитать одну из, предназначенных для такого часа, сутр. Однако теперь необходимость умереть представлялась ему чем-то нелепым, а главное, обидным. Зачем судьба поманила его надеждой, зачем даровала встречу с потерянной, казалось, навсегда Гориславкой? Неужто лишь затем, чтобы посмеяться особенно жестоко. А может быть, сестра шагнула к нему из иного мира для того, чтобы туда забрать? Однако не может быть, чтобы ее послал Аллах. Конечно, девушка и ее спутник храбро сражались с ромеями, да и смертный час встречают, как настоящие шахиды. Вот только искренней ли является вера в их сердцах? С какой целью они, пройдя тридевять земель, приехали в Палермо, зачем так стремились попасть на отцовский гураб? Еще не успев облечь в слова свой вопрос, Чурила получил на него ответ. Хотя гураб амир аль-бахра отошел от тонущего дромона на расстояние не менее пяти сотен шагов, оказывается, не все на борту смирились с необходимостью бросить Исмаила и двух других ас-сакалиба на произвол судьбы. Даже сквозь шум волн, рев огня и обморочное биение крови в ушах, Чурила услышал характерный и знакомый свист пущенной издалека, утяжеленной каким-то грузом стрелы, различил падающую едва ли не с неба, прикрепленную к ясеневому древку веревку. На корме гураба, привычным движением натягивая Гориславов лук, виднелась смутно знакомая высоченная костлявая фигура в закопченных лохмотьях, заменявших доспехи и щит. Лютобор? Как он мог там оказаться? Уже гораздо позже Чурила узнал, что, выполняя последнюю волю Хаджи Яхъи, кирий Ибрагим в этом бою доверил кровному врагу правило своего корабля и не пожалел об этом. Именно русс выполнял те невиданные и стремительные маневры, которые позволили кирию Ибрагиму и его людям выйти из этого боя живыми и, не потеряв честь. Именно он помог Гориславке и Торопу в их безумной затее со штурмовой лестницей, подведя гураб на максимально близкое расстояние, в результате чего удалось спасти более полусотни жизней. Именно он, когда амир аль-бахр, отчаявшись увидеть приемного сына живым, скомандовал ставить паруса, заметил на корме тонущего дромона незадачливых спасателей с Исмаилом, и, уступив место кормчего абу Мехмеду, раньше, чем всполошились надсмотрщики, натянул оставленный Гориславкой на корме знаменитый лук. — Наставник!!! — улыбнулась Гориславка, смакуя эти слова, как страстный поцелуй. Ее строгое сосредоточенное лицо даже сквозь жуткую маску из копоти и глины озарилось светом невыразимой, доходящей до самоотречения нежности. Безжалостный и смертоносный, как макрибун, печенег Исрафил исчез, уступая место безоглядно влюбленной женщине. Сладкая, губительная греза, много лет назад полонившая сердце сестры, похоже, все еще властвовала над ней, и никакого значения не имело, что избранник красы вместо сияющих доспехов вождя носил нынче рабские путы. Тороп, не теряя времени, закрепил веревку и бросил стрелу назад, точно ведая, на палубе гураба ее ждут. Хотя во время набегов на берега Калабрийского герцогства и, особенно, походов на Сицилию и Корсику, Чурила неоднократно и достаточно ловко пользовался подобного вида переправой, поднимаясь на отвесные скалы и преодолевая ущелья, нынче он не имел сил даже чтобы держаться, висел, точно куль с мукой, бережно поддерживаемый Гориславкой. Возле утыканного ромейскими стрелами смоленого борта гураба их с нетерпением ждал кирий Ибрагим и его воины. Однако первым, кто пришел брату с сестрой на помощь, вновь оказался Лютобор. Протянув руку Гориславке и приняв у нее Чурилу, он точно младенца подхватил юношу на руки, устраивая его на палубе на коленях сестры. — Долг платежом красен! — улыбнулся Чуриле русс, даже не замечая надсмотрщиков, которые вновь надевали на него кандалы. За миг до того, как хеландия погрузилась на дно, на палубу гураба поднялся и Тороп.