За море Русское. Между Соколом и Орлом

Чурила умирал. Он тонул и захлебывался в клокочущей кипящей смолой огненной пучине. Его тело жадно терзали сотни диких кровожадных демонов, по спине бежал озноб, голову раскалывала боль. А с вершины высокого обрывистого утеса, расправив огромные крылья, на него бесстрастно глядели два макрибуна, Джебраил и Исрафил.  — У него сильный жар! — озабоченно качал вихрастой головой Джебраил. — Дурманные снадобья уже не помогают. Придется дать ему сок цикуты.  — Ты уверен, что не убьешь его? — голосом Гориславки взволнованно вопрошал Исрафил. — Если неправильно рассчитать, можно остановить кровь в жилах навсегда!  — Да мы с Анастасием пользовали этим настоем раненых и обгоревших еще в Дедославле. Да и в Преславе тем, кого мы сумели вытащить из дворца, он неплохо помог. Джебраил подносит к воспаленным губам Чурилы питье, с помощью Исрафила (или все же Гориславки) по капле вливая в обожженное горло, и через какое-то время Чурила чувствует во всем теле легкость, достаточную, чтобы подняться к небесам. Где-то внизу остается терзаемое жестокой болью тело, с ног до головы замотанное пропитанными лечебными снадобьями повязками. Злобные демоны, на время забыв про парящего за пределами своей плоти Чурилу, с утробным ревом устремляются вниз: рушить превратившееся в обгорелое пепелище вместилище заблудшей души, обгладывать мясо с изломанных костей. Но на их пути встает макрибун. Четыре трепещущих крыла разгоняют мрак, покрытое диковинными узорами скорбное лицо озарено гневом:  — Прочь, поганые!!! Прочь!!!  — Чурила! Братец! Держись!!! — это уже зовет его Гориславка. Зовет не из далекого далека горних высот, кличет, простершись на коленях в слезах у его постели, баюкая его бедную больную голову.  — Горишка, Тише! Не ровен час, войдет кирий Ибрагим! — умоляет ее Джебраил или Тороп. — А вы точно, братцы, не посланцы Аллаха? — Это уже спрашивает отец. Обрамленное рыжей бородой лицо осунулось, зеленые глаза смотрят участливо и с некоторым облегчением. — Вот уже второй раз вы мне возвращаете сына!  — Если бы нас послал всемогущий Господь, — отшучивается в ответ балагур Тороп, — разве мы бы тебе, почтенный, об этом не сказали?  — Гориславка, сестрица, — едва разлепив губы, шепчет Чурила.  — О чем ты, приятель? — растирая в порошок какие-то коренья, подмигивает ему Тороп.  — Моя сестра, где она?  — Какая сестра? Да ты, верно, бредишь, брат. Коли ты услышал женский голос, так это Елена, жена спалившего твою хеландию комита, единственное сокровище, которое нам удалось в Тартусе добыть. Только она сюда не заходит, да и к мужу, который сейчас валяется среди других рабов, как и ты, весь обожженный, не спускается. В самом деле, зачем ей больной муж-невольник, когда Юсуф с нее пылинки сдувает, паволоками и драгоценными побрякушками задаривает! Воистину правы исламские мудрецы, полагающие, что у женщин нет души! — Исрафил, — перебил словоохотливого мерянина Чурила, — твой закадычный приятель. Где он?  — Вахту стоит. Затем настанет мой черед. Чурила кивнул в твердом намерении дождаться Исрафила и уже с ним переговорить и вывести его на чистую воду, но то ли Тороп подмешал в питье сонное зелье, то ли свое взяла болезнь, к приходу Исрафила Чурила крепко спал, а Гориславка сидела у его изголовья, отгоняя лихорадку и боль. История повторилась и на следующий день, и после. Когда бы Чурила не желал видеть Исрафила, тот неизменно оказывался занят и появлялся подменить Торопа лишь к тому времени, когда Чурила уже погружался в крепкий сон. И все же упорно таившейся от двухродного брата Гориславке довелось еще раз явить себя, после чего Чурила окончательно уверился, что ее появление — это не обман слуха и не бред. Как-то раз юноша проснулся от постороннего и, несомненно, враждебного присутствия. Вместо отца или товарищей ас-сакалиба у его постели сидел Юсуф. Проникавшее в открытые отдушины на потолке восходящее солнце окрашивало виноградно-багряным его рыжую бороду, стекало кровавыми потоками с обнаженных по локти крепких, мозолистых рук. Медные глаза, затуманенные хмелем, тяжелый запах которого бил Чуриле в ноздри удушливым смрадом, полыхали запредельной ненавистью кровожадного шайтана или злокозненного дэва, и, кажется, даже фосфоресцировали, словно зрачки устроившегося в ногах у раненого встревоженно прядущего острыми ушами Пирата. Когда же племянник амир аль-бахра заговорил, в его голосе послышался скрежет сухих хрящей, на которых уже истлела живая и упругая ткань:  — Выжить решил, подлый раб! И огонь, и лихорадка тебе нипочем! Ну, так я тебе помогу, поквитаюсь разом и за то, что в дядюшкин дом гадом ядовитым вполз, и за то, что в Тартусе надуть меня решил, с нечестивыми урманами сговорился. Хотя Чурила в тот момент не мог с уверенностью сказать, что перед ним сейчас находится человек, а не восставший ради отмщенья выходец из нави, первой реакцией юноши стало искреннее возмущение. Да какое право этот пират имеет его оскорблять, обвиняя в измене. Не он ли сам, поманив дядюшку Ибрагима ромейским серебром, не удосужился даже толком разузнать, насколько хорошо охраняется град. До какой же это степени следовало накачаться вином или потерять голову от любовной страсти, чтобы не заметить, стоящих у причала, драккаров. А ведь урманские ладьи, как удалось выяснить у пленных, в тот день еще не ушли на Арвад. Да и в бухте Тартуса, когда его товарищи, оказавшись в ловушке, не дрогнули и вступили в бой против неверных с именем Пророка на устах, чем занимался Юсуф? Плыл по реке наслаждений? Сладострастные стоны, доносящиеся из-за тонкой перегородки каждую ночь, по нынешнюю пору мешали Чуриле спать. Ах, как хотел юноша высказать негодяю все, что о нем думает, как мечтал плюнуть в бесстыжие медные глаза, а потом еще ринуть наглеца, чтобы хрустнули ребра, ломаясь о смоленый борт. Вот только где для такого броска силушку взять? Лихая огневица хотя и не прикончила его, выпила все соки, оставив лишь немощную плоть, никак не желающую обрастать новой кожей. Да еще добросердечные лекари, сберегая израненные обожженные руки, запеленали его, точно малое дитя. Потому, когда вероломный Юсуф выдернул из-под его головы подушку, намереваясь нежелательного претендента на дядюшкино наследство просто придушить, молодой воин мог только извиваться, подобно немощному бескостному червяку, которому ни за что не успеть против равнодушного подбитого гвоздями сапога, моля Аллаха, чтобы тот совершил чудо. Впрочем, не совсем так. Почему-то в этот миг Чурила позабыл все слова ежедневно повторяемых им во время намаза арабских молитв, обращаясь за помощью даже не к пророку Исе, а к Иисусу Белому Богу. А ведь со времени своего злополучного путешествия в Мокшанский край слова христианских молитв, доносившиеся с греческих и лангобардских кораблей, которые он без жалости топил, или исторгнутые устами истязаемых рабов не находили в его душе самый малый отклик. И все же Господь услышал юношу даже до того, как удушье и боль вновь закинули его неокрепший рассудок в пучину обморочного бреда. И Ангел-хранитель, не грозный вестник Судного Дня о четырех роковых крылах, а сияющий серафим, прикрывшись размалеванной личиной печенега, явился в образе сестры. — Ах ты, неверная собака! Чтоб тебя! — голосом Гориславки вскричал подоспевший как никогда вовремя Исрафил, точным ударом по шее ниже уха обездвижив слишком увлекшегося своим черным делом Юсуфа и торопливо стаскивая его обмякшую тушу с ложа Чурилы. Рыжий Пират, который, как Чурила позже припомнил, вроде удрал в начале неравной борьбы, но на самом деле помчался за подмогой, с воинственным мявом, бежал за ней следом. — Гориславушка, родимая! — только и сумел прошептать бедный юноша, вновь обретая возможность дышать. — Чурила, братец, живой! Как ты меня напугал! — возвращая подушку на место и поправляя постель, улыбнулась ему сестра. Набирающее силу солнце золотыми пляшущими искрами играло в ее серых, родных глазах. — Аллах акбар! — на этот раз, как положено правоверному, возблагодарил Чурила Творца, и улыбка сестры померкла, сменившись тоской и бесконечной усталостью. Таким взглядом на путников взирают истертые еще стопами легионеров и рабов-гладиаторов камни римских дорог и подножия древних гор. Она кликнула Торопа, вдвоем они оттащили Юсуфа на палубу и устроили под одной из шлюпок, будто тот спьяну прикорнул. Затем она ушла: настал час Исрафила идти на вахту, а сменивший ее Тороп, критически осмотрев раны Чурилы не открылись ли во время борьбы, сменил повязки, а затем, опасаясь возвращения лихорадки, старательно отпаивал своего подопечного настоянными на горном меду добрыми снадобьями и на вопросы не отвечал. Гориславка не пришла ни на следующий день, ни после: надобность в сиделке для Чурилы отпала, юноша уверенно шел на поправку, и даже беззаконный Юсуф больше не повторял попытку свести счеты, опасаясь, что выдать убийство за смерть от ран на этот раз уже не получится. Сначала, опираясь на руку абу Мехмеда или здоровяка Баязида, затем самостоятельно юноша выходил на палубу, и суровый воин Исрафил, трудившийся у весла или исполнявший порученную ему работу в кладовой и на кухне, смотрел на него глазами Гориславки. И из этих прежде таких любящих и ласковых к меньшому братцу глаз на Чурилу сквозило ледяным колючим ветром отчуждения и укора. Взгляд девицы теплел, лишь, когда она беседовала с Торопом или, проходя по нижней палубе гураба, ненадолго задерживалась у скамьи Хельги Лютого Борца. Чурила уже почти не сомневался, что и сестрица, и ее названный брат проникли на корабль кирия Ибрагима дабы вызволить из неволи его кровного врага. И по мере того, как между ним и Гориславкой крепла стена непонимания, Чурила острее ощущал необходимость не просто увидеть сестру, но и объясниться с ней. Такая возможность представилась, когда получивший немало повреждений в пекле Тартуса гураб, оставив вдалеке ромейские поселения и торговые пути, встал для починки в ведомой лишь Юсуфу и местным рыбакам обрывистой уединенной бухте. Бедный кирий Ибрагим, потерявший в том страшном бою все свои корабли и не решавшийся пока предстать пред грозными очами великого визиря Джаухара, был нынче вынужден таиться не только от неверных, но и от фатимидов. Потому, чуя для себя опасность и с моря, и с суши, он выставил усиленную охрану и на борту судна, и на берегу. Один из постов, расположенный на самой вершине нависающего над морем утеса, занимал многократно отмеченный за превосходную зоркость Тороп. Верный друг Исрафил, неизменно сопровождаемый рыжим бродягой Пиратом, приносил ему на скалу еду и подменял на время сна. В отличие от двухродной сестры, которая, подобно архангелу макрибун, носилась на вершину и обратно, точно имела четыре оперенных крыла, Чурила одолел подъем с трудом. Силы не торопились возвращаться в объеденное безжалостным пламенем тело. Острые, как бритва, края мясистых листьев ползучей колючки, заменяющей в этих краях мураву, язвили ноги, заросли маквиса цеплялись за одежду. Когда узкая, едва различимая тропа наконец вывела приемыша амир аль-бахра на поросшую все той же вездесущей колючкой площадку, Тороп уже спал под уступом скалы, защищавшим дозорных от пронизывающего морского ветра. Свернувшийся калачиком кот дремал у него на груди. Исрафил стоял на краю обрыва, бестрепетным, внимательным взором обозревая дали горизонта.  — Гориславка! — позвал Чурила. — Горишка! — повторил он. Исрафил оставался неподвижен. На разрисованном печенежскими узорами лице застыла маска скорби, руки обняли плечи, словно гладили четыре страшных крыла. В глазах плескался отблеск смертельного зарева Судного Дня. Упрямо сжатые губы отказывались произносить обесцененные и бессмысленные слова.  — Я знаю, что это ты! — Чурила возвысил голос, — Почему ты меня избегаешь?  — Видеть тебя, правоверный Исмаил, сын Ибрагима из Хандака, тошно! Чурила не мог сказать с определенной уверенностью, что эти слова изрекли Гориславкины уста. Тогда ему показалось, будто мысль донес до его сознания один ее невыразимый взгляд. Потом Гориславка действительно заговорила, голос ее звучал глухо и тихо, но слова жгли хуже струй греческого огня. — Непонятно ему, чего его сторонятся! Мать в Корьдно все глаза о нем выплакала, Хвалена от горя едва в могилу не сошла, Торгейр с ног сбился, на невольничьих рынках его разыскивая! А он предал всех и вся и еще требует, чтобы его за это уважали! Хотя сестра произнесла наяву ровно то же самое, что выговаривала Чуриле в бредовом хмельном сне, сегодня ее слова зажгли в его душе пламя досады и злости. — Кто бы говорил! — воскликнул он. Голос его пока плохо слушался, иначе его вопль услышали бы и настоящие макрибун на небесах. — Обвиняет меня во всех мыслимых и немыслимых грехах, а сама-то! Вырядилась мужиком, раскрасила рожу, точно скоморох или дикарь-нечестивец, и ради кого, ради полюбовника, с которым разве что у ракитовых кустов венчалась! Забыла свой род и стыд девичий, от жениха нареченного отреклась, на край света потащилась, а теперь, словно гулящая девка подзаборная, не с воеводой хоробром, с вонючим рабом галерным милуется! Чурила хотел сказать что-то еще более обидное, выраженное в совсем уже грубых и грязных словах. Тороп, который, оказывается, не думал спать и слышал все, ему не позволил. Прыгнул с места, стряхнув беднягу Пирата куда-то в заросли, ударил по лицу наотмашь, притиснул к скале, как щенка. Опытный боец, Чурила и рукой пошевельнуть не успел. Голубые глаза мерянина налились бешеной кровью, рот дергался. — Кабы не ведал, что не ты, а твоя дурь сейчас говорит, — с трудом переводя от ярости дух, прошипел он, — не поглядел бы на твои раны, не помыслил бы о гневе твоего разбойника-отца, отправил бы тебя на корм рыбам! Кто ты такой, сопляк, чтобы мою названную сестру бесчестить?! — Оставь его, Торопушка! — Гориславка с сестринской нежностью обняла за плечи названного брата, отводя его руку от Чурилина лица. — Не от него первого, не от него последнего ты про меня напраслину слышишь. Дорого бы я дала, чтобы хоть одно из этих слов оказалось правдой! Она отвернулась, и Чурила услышал звук сдавленного рыдания. Удалая поляница, прошедшая с оружием в руках от одного края обитаемого мира почитай до другого, отчаянная воительница, бестрепетно рубившая карматов на стенах Ашкелона и ромейских клибанофоров на палубе охваченного огнем корабля, лила слезы, точно девчонка из затерянного в лесной глуши Омутища.  — Что это с ней? — не сумел найти лучших слов Чурила. От неожиданности и неслыханности происходящего он поперхнулся, и воспаленное горло мигом припомнило ему и греческий огонь, и медвежье объятье Торопа. — Что, что, — сердито, но без прежней ярости проворчал мерянин, протягивая Чуриле фляжку с водой. — А то, что пояс твоей сестры не размыкал ни один мужчина: ни на поле брани, ни на ложе любви! — Понимаешь, брат! — думая о своем таком близком и таком далеком возлюбленном, проговорила Гориславка. — Ну не умеет он предавать! Ни князя, который обрек его на гибель, ни жену, которой, он думал, и в живых уже нет! Сдавленный слезами голос звучал совсем, как в далеком детстве, когда они вместе оплакивали смерть родителей, плечи, столько лет выносившие тяготы воинского ремесла, содрогались от рыданий. Тороп бережно взял ее за локоть, и она прижалась к нему, как к человеку близкому и родному, тому, перед которым не нужно притворяться или чего-то изображать, кому веришь без оглядки, потому что ведаешь, он никогда не предаст. А ведь рядом стоял ее брат по крови, не бездомный бродяга, не замордованный холоп, а человек, имеющий и возможность, и достаток любую из женщин своего рода обеспечить и защитить.  — У меня в Палермо дом большой с садом. — Чурила изо всех сил старался, чтобы его слова не звучали как пустая похвальба. — Два виноградника, роща олив, казна немалая, утварь, холопы. Всему этому хозяйка нужна. Гориславка покачала головой.  — Спасибо на добром слове, брат! Только, кабы хотела я в доме хозяйничать, за Торгейра еще в то лето пошла. Я как увидела его под Дедославлем и тебя вместе с ним, чуть не открылась.  — А передумала почему? — в горле Чурилы стоял комок величиной с гору. — Я же все эти годы тебя вместе со Звениславкой оплакивал. В полон попал потому, что все едино мне стало. Воля-неволя, жизнь-не-жизнь.  — Посовестилась перед товарищами честного воеводу позорить. Из горла девушки вырвался не то всхлип, не то горький смешок. Похоже, ей сейчас приходилось еще солоней. — Хороша невеста: стриженная да непокрытая, точно гулящая девка али провинившаяся жена! Да и тебя с матерью да Хваленой под беду подводить не хотелось. За смерть бабки Потворы кому пришлось бы виру платить? Всех бы четверых еще до приезда Торгейра в неволю продали. Да и кроме матери Двухбородого. Знаешь, сколько к концу того лета крови, пускай вражеской, а все равно человечьей оказалось на моих руках! Только Перуну служить, никак не светлой Макоши! А сейчас и подавно. Нет, брат, сделанного не воротишь, разлитого да в землю впитавшегося обратно не соберешь. Разошлись наши пути, так, значит, на роду было наречено. У тебя своя дорога, у меня другая. Она повернулась, вновь оглаживая на плечах невидимые крылья, и пошла прочь, намереваясь заступить на пост, Чурила ее удержал. Остановил почти силой. В груди, как и в начале разговора, закипала глухая, безотчетная злость. — Нет, сестра, так дело не пойдет! — проговорил он звонко и яростно-насмешливо. — Ты мне тут зубы не заговаривай! Знаю теперь, не за ромейским золотом вы два бессовестных оборотня на корабль моего отца явились! Крамолу с названным братом замышляете, измену лютую! Освободить его кровного врага хотите, а может, и всех неверных рабов! Гориславка остановилась. Мягкое, женственное движение, которым она собиралась отстранить руку Чурилы, превратилось в смертельный захват. Плечи воительницы расправились, за спиной вновь трепетали четыре роковых крыла.  — Так пойди, любящий сын, к своему кирию Ибрагиму, расскажи, кто мы такие и зачем пришли! В ее голосе звучала неприкрытая угроза. Они стояли на краю обрыва, и Чурила чувствовал, сейчас ему с ней не совладать. И это если не принимать в расчет Торопа, тоже не самого последнего бойца. — Донеси ему на нас, бесчестных крамольников, которые половину твоей дружины от огненной гибели спасли! — продолжала сестра безжалостно. — Глядишь, еще один дом с садом, а то и жену молодую подарит, если еще раньше не предаст. Девушка одним неуловимым движением освободилась, а Чурила кубарем покатился в заросли маквиса в сторону от обрыва, сопровождаемый презрительными взглядами Торопа и сестры. — Не больно-то он спешил тебе на выручку, когда твои люди горели заживо на палубе и в трюме хеландии. Или ты, как Исмаил из извращенного предания неверных, ради его прихоти, как по Божьему повелению, добровольно отправишься на заклание, как подставил борт своего корабля под бивень ромейского дромона?  — А почему бы и нет, может быть, и отправлюсь! — сказал Чурила с вызовом, — Лег же добровольно на жертвенник ваш возлюбленный Хельги! Отцу я про вас пока говорить не стану, — пообещал он, отряхивая одежду и вытаскивая колючки. — А вот наблюдать за каждым вашим шагом мне никто не запретит! Увижу, зло какое против нас с отцом замышляете, не посмотрю на племя, на род, всех сообщников на мачтах на потеху воронам развешу, а тебя, сестрица, будь ты хоть валькирия из урманской Вальхаллы, сговорю за первого встречного или на женской половине дома навечно запру!