За море Русское. Между Соколом и Орлом

Полторы недели спустя гостей на урманском подворье принимал Инвар. В период Рождества и святок его соплеменники, как придерживавшиеся старых богов, так и крещеные, отмечали родственный славянской Коляде древний Йоль, праздник зимнего солнцеворота, радуясь возвращению солнца из ледяных чертогов злобной великанши Хелль. Урманы верили, что в эту пору все девять миров сходятся вместе. Ассы, эльфы и ваны спускаются в Мидгард и беседуют с людьми, мертвые ненадолго покидают исподний мир, чтобы навестить родных и близких, а волхвы да кудесники, оставив узы бренного человеческого тела, устремляются ввысь по радужному мосту, вместе с павшими героями Вальхаллы принимая участие в Дикой охоте. Поскольку и вещие обитатели асгарда или эльфхейма, и мудрые пращуры, если им удавалось угодить, разумным и добродетельным потомкам открывали тайны грядущего, знамения и предсказания, сделанные в дни Йоля, обретали особый смысл, а клятвы считались нерушимыми. Конечно на дивном полуденном острове, благословленном самой Богиней Любви, и день не стремился уступать время ночи, и солнце припекало не хуже, чем летом в урманских краях и на Руси, да и Персефона, едва успев одарить смертных плодами фиников и гранатов, уже торопила к цветению новые рощи и сады. И все же святость самого короткого дня года оставалась непререкаемой. Именно на его закате, пускай не у священного источника, а на морском берегу, не под омелой или ясенем, но среди библейских смоковниц и благословленных Кипридой гранатовых дерев, слушая пение цикад и вторящих им своим ритмичным стуком пальмовых листьев, Инвар и Гориславка принесли друг другу обет верности.  — Она сама выбрала этот день и подарила мне лук своего отца и рубаху с оберегами моего рода, которую успела за время нашего пребывания на острове выткать и сшить, — делился сэконунг с Торопом и Чурилой. — Вернемся с боярыней и дядей Харальдом из Испании и сыграем свадьбу. — Ну, наконец-то, — порадовался за побратима Тороп.  — Теперь, брат, смотри за ней не в один глаз, а в оба, — честно предупредил урманского вождя Чурила. — Торгейр, мой наставник, ее тоже невестой называл, а видишь, как у них вышло.  — Насколько мне известно, ее вины в случившемся тогда нет, — нахмурился Инвар. — Кроме того, Торгейр не выполнил зарока ее отца! — Мы говорим к тому, что суженая у тебя не то лебедка, не то и вовсе соколица, — пояснил мерянин мысль Чурилы. — Такую в пределах бабьего кута сложно удержать. Прилетит ветер иных миров, расправит крылья, подхватит, закружит, и следа в небесах не отыщешь. — В моем роду мужчинам случалось брать в жены валькирий, — отшутился Инвар. — Нам к летуньям не привыкать. А если что, у меня самого, чай, крылья имеются, — намекая на родовой знак, добавил он. Ох, сколько раз мерянин себя потом корил, что больше для красного словца, чем для дела, сболтнул про ветер иных миров. Впрочем, в дни йоля просто так и птицы не летают, а уж про речи, что говорить, их смертным вестники богов и ванов нашептывают. И все же мерянин полагал, что кабы меньше прислушивался к лукавым речам, смиряя длинный язык священной молитвой или, хотя бы мыслями о Каломеле и маленьком Торопушке, грядущее, представлявшееся в эти радужные дни сплошным праздником и победоносной битвой, принесло бы им гораздо меньше испытаний и бед. Хорошо хоть Инвар пустыми обещаниями не бросался. Последний день Йоля, тринадесятый день, считался у урманов таким же особым как славянский Корочун или гэльский Самхайн. Солнце, одержав победу над тьмой, возвращалось в небесный чертог, а мудрый хранитель радужного Бидверста, великан Хеймдалль, приводил в равновесие соединенные ветвями Мирового древа миры. Ассам, ванам и эльфам приходила пора покинуть средний мир. Пращуры возвращались в седую навь, люди грядущего вслед за надеждами и мечтами устремлялись в неведомые дали прави, а обитатели Мидгарда, живущие в настоящем их провожали по всем законам гостеприимства, зажигая яркие костры, дым от которых долетал до чертогов Вальхаллы, устраивая шумные пиры, величая добрых гостей песней. Каждому хотелось, чтобы на следующий год боги и пращуры с благими вестями и подарками вновь посетили их дом. Случалось, запозднившиеся и загулявшие у особо хлебосольных хозяев обитатели Вальхаллы, или Фольквангра, торопясь вернуться, пока не закрылась завеса, в сутолоке сборов да в досаде, что им не дают догулять, выбалтывали простым землепашцам, пастухам да охотникам, такие тайны, до которых не удавалось дотянуться и могучим кудесникам во время их странствий по девяти мирам. Для урманов Инвара этот Йоль стал особым. Молодой сэконунг наконец отомстил за гибель отца, и душа Хаука Олафсона, бесприютно скитавшаяся в тумане междумирья, могла теперь если не приобщиться райского блаженства или бранного пиршества героев Вальхаллы, то, хотя бы обрести покой в светлом доме гостеприимной Фрейи. Старые хирдманы, помнившие прежнего вождя, клялись, что видели его у праздничного костра среди пирующих. Хаук Олафсон улыбался сыну и благословлял его союз с прекрасной валькирией, так викинги, не сговариваясь, называли Гориславку. В истинности этих слов, понятно, никто не сомневался. В шумные дни йоля и не о таком рассказывать станешь, особенно когда увидишь дно последнего сто сорокового горшка браги, которую урманы искони варят к празднику. Впрочем, держать пустыми горшки долго никто не собирался. Все до последнего трэля ведали, что после йоля начнется подготовка свадебного пира. Хотя время позволяло (Инвар и Гориславка хотели сначала встретиться с Харальдом, чтобы по обычаю получить благословение старшего в роду), подготовку следовало начать заранее. Все знали: от богатства и щедрости праздничного стола, широты веселого гуляния, пышности нарядных уборов жениха и невесты зависит счастье будущей семьи. Инвар уже заказал перековавшему наново Дар Пламени кузнецу серебряный венец, который намеревался возложить на голову любимой. Старый мастер, чай, не только ковал первосортные клинки, но и ведал толк в узорчатой кузни. Гориславка, приданое которой сейчас составляли лишь кольчуга со шлемом, верный лук да добрый меч, не разгибаясь, сидела над кроснами, иглой, пяльцами да коклюшками. В отличие от дочерей Одина никто не мог подарить ей лебяжьих одежд, а садиться на место первобрачной княгини, словно белоручка и неумеха, в чужом или дареном, гордость не позволяла. Да и подарки Инвару и его ближним следовало справить. Хирдманы, которым посчастливилось узреть результаты ее трудов, только диву давались:  — Ну и повезло же нашему сэконунгу. Где еще такую жену найти, которая одинаково ловко обращается и с прялкой, и с мечом? Все сумеет: и дом соблюсти, и от ворога, не приведи Господь, отбиться, и дочерей к рукоделью приспособить, и сыновей в ратной науке наставить! Вот только веселое время йоля и светлые святочные дни — не та пора, когда добрые боги вознаграждают усердных в работе. Еще древние эллины в назидание неуемным рукодельницам рассказывали историю Арахны, которую за пренебрежение к празднику, посвященному Афине, разгневанная покровительница мудрости превратила в безобразного паука. Гориславка гнева небес навлекать не желала, святость праздников чтила, и в кругу веселящихся возле йольского костра никто бы не отыскал более счастливой невесты. Другое дело, что, если девице случалось отойти в тень, которую щедро отбрасывали пальмы и прекрасные, но ядовитые олеандры, где ее не мог разглядеть Инвар и его хмельные товарищи, на ее лице появлялась тоска, а, привычные к ратному труду руки заламывались, точно для скорбного хрестания.  — Что с тобой? — не выдержал, спросил более других знакомый с нравом крестовой сестры Тороп. — Уж не недуг ли какой на тебя напал, или ты Инвару клятву не от сердца давала? Коли так, лучше сейчас скажи, чем всю жизнь мучиться и его мучить.  — О чем ты, Торопушка? — девушка глянула на него с удивлением. — Недугам и скорбям телесным, слава Богу, до меня дела нет. А что до Инвара, как бы я посмела. Он мне наречен и сужен небесами. Его я видела, когда смотрела на кросна своей бедной сестры, его отцовский лук отметил, да и люб он мне, с первого дня, как его увидела, люб, — добавила она, густо заливаясь краской. — Вот только боязно мне, — в ее взгляде появилась прежняя тревога зверя, услышавшего голоса охотников с собаками и рогатинами. — Уж больно гладко все у нас получилось: и наставника вызволили, и Чурилу сумели вернуть и удержать, а если прибавить сюда Инвара, да еще с добрыми вестями о детях и боярыне. Не бывает так, все и сразу. Не вышло бы беды! Она замолчала, понурив удрученную тяжкими думами голову, и Тороп явственно увидел серые стены Доростола, и иссушенную зноем, рассыпавшуюся в прах землю, которой засыпали безвестную могилу Улеба Игоревича, и страшный Гориславкин обет. На какое-то мгновение мерянину тоже стало не по себе, словно повеяло хладом преисподней. Чай в вещие йольские дни, когда врата между мирами приоткрываются, в людскую обитель устремляются не только мудрые асы и эльфы, но и одетые камнем обитатели сумрачного Йотунхейма, и чудовищные выходцы из мира ледяных или огненных великанов. Он вспомнил данный еще в Булгаре обет наставника. За помощь богов пришлось расплачиваться, и последний зарок оказался выполнен лишь год назад, когда рус десять дней провисел на снастях гураба кирия Ибрагима через много лет после падения ненавистного каганата. Вот только воина для того и опоясывают мечом, чтобы он знал, как побороть свой страх. Об этом Тороп решил и крестовой сестре напомнить.  — Да что ты там себе, Горишка, всякими глупостями голову забиваешь! Али ты не кметь, хоть и узорчатую ленту в косу заплетаешь?! Мало разве тягот и испытаний выпало на нашу долю? И через огонь в Тартусе прошли, и выбрались из пучины морской. А уж последний месяц на гурабе был и вовсе похож на кромешный ад. Хватит надумывать и, тем более, кликать, и Господь нас всех не оставит. Он хотел добавить что-нибудь в таком же духе, но тут к ним подошел Инвар, который непременно хотел угостить свою ненаглядную вином и сыром, приправленным медом, виноградом и плодами смоквы. Гориславка потянулась к сэконунгу с улыбкой, заливаясь румянцем, делавшим ее похожей на юную отроковицу, какой ее впервые увидели наставник и Торгейр. Отведав лакомства, она увлекла возлюбленного в круг возле разгоравшегося все ярче костра. Красавица надеялась, что закручивающийся все туже и забористей вихрь шальной йольской пляски изгонит из бедовой головушки все тяжкие мысли. Тороп поспешил допить вино и, настраивая на ходу гудок, потянулся следом. Конечно, во время болгарского похода искусством крестовой сестры он наслаждался едва ли не каждый день, особенно когда приходилось отвлекать ромейскую стражу или вылавливать бесчестных лазутчиков, однако пресытиться таким зрелищем было невозможно.

***

Хотя за предыдущие пару веселых седьмиц песен перепели столько, что хватило бы, верно, на весь следующий год, а от плясок ноги гудели гудом, точно после пешего перехода по горной дороге без привалов и передышек, в священный тринадцатый день любое дело вершили, точно в первый или последний раз. А уж если выходили в круг, чтобы показать удаль, силу или ловкость, то остановиться не могли, даже если сапоги начинали дымиться. Плясали все разом и кто во что горазд. Прихотливые греческие, сирийские и армянские мелодии переплетались с воинственными урманскими наигрышами. Задорным, хотя и немного гнусоватым звукам средиземноморской зурны вторили пронзительные призывы привезенных викингами из родных мест сигнальной трубы лура и изготовленного из изогнутого рога горных баранов прилара. Утробное ворчание греческой волынки цабуны, рассыпчатые дроби дхола и гудение потревоженных смычком струн понтийской кементсэ аккомпанировали нежным переливам, рожденной среди фьордов флейты селье и протяжной песне армянского дудука. Мерянин поискал глазами наставника. В праздничные дни Лютобор нередко радовал друзей своими замечательными песнями, сопровождая повествование переливами струн урманского лангелейка или персидского саза, с которым тоже неплохо обращался. Но, увы, никакие иноземные инструменты, при всех их несомненных достоинствах, не могли заменить ему гусли, сладить которые он дал себе зарок не раньше, чем заключит в объятья боярыню Мураву. К счастью, песельников и домрачеев сейчас и без него хватало: все же игра веселая в отличие от игры великой, в которой каждое слово падает из уст драгоценным камнем, а звуки струн превращаются в хитрый орнамент оправы, кроме задора требовала лишь умения попадать в такт и лад. Потому воевода сидел в стороне среди степенных нарочитых мужей. Потягивая пиво и сыченый мед, приводивший в изумление привычных к соку виноградной лозы греков, они вместе с Прокопием, Исидором патрикием и другими друнгариями и комитами степенно обсуждали оснащение кораблей и перспективы готовящегося похода. Чуть позже в сопровождении стратига фемы и патрикия Калокира к ним присоединился сам Варда Склир, который решил почтить урманский праздник своим присутствием.  — Святые отцы ваши Дни зимнего Солнцеворота мне описывали как языческое беснование, едва ли не с человеческими жертвоприношениями! — отведав предложенного Инваром крепчайшего меда и жареной вепревины, беспечно пошутил магистр, вытирая унизанными перстнями пальцами холеную курчавую бороду. — А я, как погляжу, у вас здесь просто праздник с музыкой и плясками! Чаровниц, конечно, тут немало! — продолжил он, с лукаво-плотоядной улыбкой знатока разглядывая танцующих вместе с викингами у йольского костра молодых красавиц. — Однако под власть таких чар я бы и сам не отказался попасть! — закончил он под одобрительный гомон и веселый смех. Дольше всего его взгляд задержался на Гориславке. Главнокомандующий, несомненно, узнал девицу, однако, даже в страшном сне не сумел бы припомнить обстоятельств их встречи и, главное, поверить в них. Видя его замешательство, Инвар мигнул своим людям, чтобы вельможному гостю вновь наполнили рог. Подобно своему басилевсу, магистр знал толк в первосортных винах и был вовсе не прочь воздать им должное.  — Не суди моих людей строго, — радушно, как и полагается гостеприимному хозяину, улыбнулся молодой сэконунг. — Хотя большинство из них носят крест, они не могут сразу отказаться от обычаев, которые столетиями соблюдали их предки. Нет сомнений, Инвар не хуже всех собравшихся понимал, что магистра Варду на урманский праздник привело не простое любопытство. Судя по тому, с каким тщанием он высматривал среди танцующих Анастасия, вельможный Склир решил проведать, что поделывает мятежный лекарь и не замышляют ли урманы устроить ему побег. Кроме того, магистру хотелось еще раз взглянуть на легендарного Александра эль Барса, с которым прежде встречался только на поле боя. Нынешний, мягко говоря, не очень-то соответствующий идеалу воинской стати внешний вид Лютобора его разочаровал. Неужто этот изможденный аскет, больше похожий на пустынника, нежели на знаменитого вождя и единоборца, не только едва не лишил империю басилевса, но меньше месяца назад с мечом в руке проложил себе дорогу к свободе? Как все сановитые жители империи магистр Варда хоть и молился о страждущих и заключенных в узилища, но, будучи хозяином, не одной сотни рабов, подобно своим языческим предкам, относился к «говорящим орудиям» с известной долей презрения. Ведал ли надменный вельможа, что всего пару лет спустя ему самому придется пережить и горечь разбитых надежд, и ужасы плена, и невзгоды длительного заточения. Вспоминал ли он в те годы о северном варваре и его ромейских товарищах, Бог весть, однако нынче, чтобы не прослыть невежей, а, возможно, дабы пресечь даже намеки на неповиновение в своих многочисленных поместьях, он задал Лютобору вопрос о чудесном избавлении.  — На то была Божья воля! — смиренно осенил себя крестным знамением рус. Тороп подумал, что его малозначительной персоне совершенно не обязательно мозолить глаза могущественного магистра, и поспешил восвояси. Когда мерянин проходил мимо Чурилы, сидевшего подле своей обожаемой Низы чуть в стороне, сын коваля Богумила его остановил:  — Кто этот знатный вельможа, разряженный в шелка и жемчуг, точно любимая наложница Багдадского халифа? — спросил молодой воин, прерывая протяжный греческий наигрыш, который он по просьбе Низы исполнял на критской лире.  — Магистр Варда Склир. Наш старый болгарский знакомец, и нынешний вождь, — охотно пояснил Тороп.  — То-то я смотрю, как он Гориславку глазами пожирает! — Чурила удовлетворенно кивнул. — Я уж испугался, что сейчас потребует от нее исполнить танец семи покрывал!  — Ты не хуже меня знаешь, что подходить с подобными вещами к твоей двухродной сестре, искать на свою голову больших неприятностей! — хмыкнул Тороп, вспоминая, чем во время болгарского похода обычно оканчивались притязания подобного рода для ромейских лазутчиков и просто самоуверенных любителей распускать руки. Те, кому девица давала отпор сама, потом благодарили Небо, что не дознался воевода, ибо Лютобор в таких случаях жалости не ведал. — Единственный танец, который она согласится исполнить по требованию магистра — пляска с добрым мечом. Да и то не на этом берегу и, если позволит Инвар. Они обменялись несколькими фразами о подготовке к походу. Вынужденный мириться с бездействием Чурила, как манны небесной, ждал любых новостей. Потом он, спросив позволения у Низы, предложил Торопу перестроив гудок на греческий лад занять место рядом с ним среди игрецов. Увы, слабость не позволяла раненому воину покрасоваться перед избранницей, присоединившись к пляске ражих парней, которые, соревнуясь друг с другом, выкидывали такие замысловатые колена, попробуй, повтори. Понятно, что, к примеру, такому неуемному плясуну как Твердята никакие греческие нечетные дроби, никакие урманские подвыподверты были нипочем. Зато его увертки и самые искусные плясуны повторить не решались. Сегодня гридень старался не из одного пустого бахвальства: подле него, звеня браслетами на полных руках и поправляя мониста, в несколько рядов лежавшие на пышной колышущейся, как море, груди, в свете костра танцевала еще не старая и очень аппетитная гречанка, вдова одного из моряков с дромона Прокопия. Твердята выпячивал колесом грудь, выкидывал новые коленца и безостановочно молол языком всякую чушь, нимало не заботясь, что красотка половину не понимает. Впрочем, вдовушка, имевшая легкий и покладистый нрав, слушала его вполуха и только заливисто смеялась. Мужа она оплакала еще два года назад, к Твердяте благоволила и в доме принимала почти открыто, не пытаясь при этом связать какими-то обязательствами, а иного гридню, которому прежде с женщинами фатально не везло, пока и не требовалось.  — Не баба, а чистый огонь! — делился Твердята с товарищами. — А уж как готовит, пальчики оближешь. Клефтико из баранины, которым мы объедались в доме у Прокопия — ее рук дело!  — Вот и женился бы на ней! — укорял задушевного друга богобоязненный Путша. — Чем тебе не пара?!  — Да я разве против? — пожимал костлявыми плечами Твердята. — Да только сам посуди, до конца жизни по этой лоханке, называемой Средиземным морем, я болтаться не намерен. А она разве поедет за мной на Русь?  — Венчаная жена должна следовать за своим супругом не только в чуждую ей землю, но и на край земли! — не сдавался чернец.  — Освободим Иерусалим, из похода вернемся, тогда и решим! — тряхнул головой Твердята, вновь пускаясь в пляс со своей веселой подругой, после гибели мужа предпочитавшей жить сегодняшним днем. Анастасий тоже, кажется, нашел тихую пристань в объятьях уроженки великой африканской пустыни, которую он спас от страшной участи оказаться побитой камнями. Смуглолицая Афанеор принадлежала к племени воинственных и свободолюбивых туарегов. Будучи дочерью аменокаля, то есть, вождя, она попала в плен, когда вместе с мужчинами своего рода отправилась проучить жадных Кайруанских купцов, которые решили пройти через земли туарегов, не заплатив. Не приемля неволи, отважная девушка, которую вывезли в Антиохию, несколько раз безуспешно пыталась свести счеты с жизнью, а затем решилась бежать, но не сумела уйти дальше границы невольничьего рынка.  — Ее схватили у коновязи, когда она пыталась отвязать скакуна, которого по прибытии в Малую Азию мне предоставил магистр Варда, — описывал товарищам драматические перипетии их встречи Анастасий. — Поскольку слуги хозяина и охрана рынка собирались тут же на месте предать ее жестокой казни, больше приличествующей язычникам востока, а не православным подданным басилевса, мне пришлось вмешаться. К счастью, серебра у меня при себе оказалось достаточно, да и торговец рад был от строптивой рабыни избавиться! Я собирался ее отпустить и даже обещал подарить коня, который ей так приглянулся, — продолжал критянин, глядя на собеседников с тоской человека, слишком хорошо знающего, что такое неволя. — Однако про женщин ее племени неспроста говорят, что они привыкли делать то, что им вздумается и не слушать чьих-либо советов. Так чернокосая Афанеор стала его спутницей и верной помощницей. Поскольку Анастасий имел дело с огнем, девушка поначалу решила, что он принадлежит к инеденам, кузнецам, касте почти такой же низкой как икланы, то есть рабы. Однако, увидев, с каким уважением к нему относится магистр Варда и другие нарочитые мужи, а также отметив его несомненную власть над людскими недугами, она решила, что ее избавитель является кем-то вроде инеслемена, учителя веры, как все кудесники совмещающего обязанности лекаря и жреца, и страшно возгордилась своим удачным выбором. К другим мужчинам надменная дочь пустыни относилась с легким оттенком пренебрежения, ибо у нее на родине со времен прародительницы Тин-Хинан, хотя основные вопросы и решались на собрании предводителей «барабанных» или племенных групп, последнее слово всегда оставалось за матерью вождя. Нынче Афанеор, чья статная фигура в необычном берберском одеянии, была заметна издалека, плясала исключительно для Анастасия. Схожей с колыханием песчаных дюн, причудливой волной выгибая тонкие руки, разметав по плечам заплетенные в несколько десятков кос черные, волосы, перебирая украшенными серебряными браслетами стройными ногами, она кружилась возле костра, сопровождая пляску гортанной и немного заунывной песней своей земли. Хорошо плясала дочь пустыни, пожалуй, лучше всех жительниц острова Киприды, среди которых помимо гречанок можно было встретить славянок с Балкан, черкешенок, армянок, арамеек, сириек и даже берберок. И все же далеко ей было до Гориславки, которая, впорхнув вслед за Инваром в круг, сумела закружить всю пляску на свой лад. Смолкли многословные и витиеватые жалобы зурны. Критская лира Чурилы и саз, который все-таки позаимствовал у кого-то из игрецов Лютобор, вторя гудошному наигрышу Торопа, запели на славянский лад. К ним подстроилась кементсэ, на которой неплохо играла Василики, да и волынка цабуна быстро уловила новый лад. А там уж напев подхватили урманская селье, армянский дудук и страдалица зурна, внося новые краски, но бережно передавая от инструмента к инструменту как из уст в уста. И словно прозрачной паволокой, окутанная этой простой, но родимой и потому живительной мелодией, то, словно пытаясь вырваться за пределы круга, то устремляясь к его центру, почти касаясь жаркого огня, Гориславка то ли плыла по небу, то ли летела над волнами. Выращенная, выстраданная и сбереженная коса, словно предчувствуя разлуку, повторяла все движения плясуньи. Плотно обнимавшая упругие бедра пестрая северская понева не стесняла поступь стремительных ног. Расшитая рубаха без стеснения облегала в танце высокую, красивую грудь. Знать не зря воительница, неведомо каким образом и когда, сумела вынести свой девичий наряд из горящего Преслава, знать не просто так целый год их притворства на пиратском корабле Тороп сберегал его, выдавая за гостинец для далекой невесты. Не мог же он признаться досужим арабам и грекам, что коли Каломела когда-нибудь и сменит ради него наряд родной страны, то только для того, чтобы примерить черно-красную поневу земли вятичей. Под видом подарков для невесты в котомке мерянина во время их службы кирию Ибрагиму лежали и серебряные украшения, приобретенные Гориславкой за время болгарского похода и подаренные крестнице щедрым Радонегом. С большей их частью, правда, девица без сожаления рассталась: разве серебряные побрякушки стоили дороже хлеба и солонины, которые продлевали жизнь наставника и придавали ему и его товарищам сил для преодоления невзгод и борьбы. С появлением Инвара украшения прекратили неотвратимое движение в сторону лавок алчных менял и перекупщиков, ибо молодой сэконунг имел серебра достаточно, чтобы позаботиться о тех, кого любил и кому считал себя обязанным. А поскольку дивная кузнь, которую, то ли из лунного света, то ли из пения полуденных птиц, создавали мастера Кайруана и Фустата, одним своим видом приносила душевное исцеление, то, сберегаемым Гориславкой на черный день, любимым височным колечкам и оберегам пришлось потесниться. Вьющиеся причудливым плетением серебряные браслеты прекрасно смотрелись на запястьях девушки, изысканность очертаний которых Гориславка больше не имела нужды скрывать. Выполненные в виде диковинных зверей и птиц привески и застежки-фибулы при малейшем прикосновении пели различными голосами, во время танца издавая звон лучше любых бубенцов. А сделанные из серебряных дирхамов монисты, витые цепочки и ожерелья не только приманивали богатство и другие блага, но и защищали грудь и шею хозяйки от злых трясовиц. Не случайно, вставляя в серебряную и золотую оправу камни, искусные мастера помимо красоты принимали в расчет и их целебные и магические свойства. Так пестрой крапчатой яшмой, улучшавшей память и предохраняющей от заболеваний желудка, украшали либо венцы, либо узорчатые пояса и поясные привески. Сберегающий от лихорадки, подобный звездному небу, лазурит вешали на грудь. Жемчужными ожерельями и привесками с бесценным смарагдом украшали будущих матерей и молодых жен, желающих поскорее забеременеть. Зрелым матронам и пожилым мужам рекомендовали замедляющие старение малахит и сардоникс. Укрепляющий волю и стремление к справедливости драгоценный сапфир и камень власти рубин отшлифовывали и гранили для могущественных вождей, ведущих за собой народ, а опал или горный хрусталь предназначали лишь кудесникам и магам. Гориславка о сапфирах и опалах даже не мечтала, о жемчугах пока тоже не загадывала. Но от нагрудного украшения, в центре которого красовался хранящий среди опасностей оливково-золотистый хризопраз отказаться не смогла. Как не сумела отвергнуть помогающий воинам и морякам, превращенный в изящную застежку фибулу красный коралл. Тороп тоже купил в Каире два обручья, украшенных, отгоняющим злых духов и колдунов агатом и привеску с исцеляющим лазуритом. Он хотел, чтобы Каломела знала, что он о ней помнил и хранил ей верность на другом краю земли. Мерянин присматривался и к жемчугам, но увы, его тощий кошелек не вынес бы таких расходов, а просить даже у Инвара он не хотел. Потому молодой воин предпочел молочно-белый кахолонг, также покровительствующий материнству. Зато урманский сэконунг жемчуг большой тратой не счел и помимо красивой привески с дивным даром полуденных морей, заказал для Гориславки украшенный крупными речными жемчужинами женский убор, который собирался примерить на нее в день свадьбы. Он ведь тоже надеялся, что воительница когда-нибудь подарит ему сыновей. Сегодня Гориславка надела еще один подарок жениха: к серебряному венчику еще болгарской работы она прикрепила височные кольца, украшенные северным янтарем.  — Их выковал не менее сотни лет назад один могущественный хранильник, — рассказал историю оберега Инвар. — Но они дороги мне потому, что их носила моя мать.  — Я постараюсь оказаться достойной прежней владелицы этого дара, — покраснев, потупила голову не привыкшая к вниманию Гориславка. Сын Ястреба выбрал время для подарка не просто так. Все знали, что в вещие йольские дни солнечные камни особую силу обретают. Освещенные бликами заката и светом костра, они напоминали дотянувшиеся из-за горизонта золотистые лучи или, скорее, солнечных зайчиков, дружной гурьбой нарушивших сонную дремоту сумрачных покоев. Нынче височные колечки в такт движениям плясуньи взлетали и кружились по ветру вслед за косой, звенели затейливые браслеты, застежки и привески. Пламя костра, в основании которого лежало пылавшее все двенадцать дней йольское полено, то разгоралось до самых небес, то, потревоженное крепнущим с каждым часом свежим морским ветром, стелилось по самой земле, отбрасывая причудливые тени. Ароматный дым благоуханной средиземноморской сосны и жестколистных растений маквиса собирался в клубы, скрывал от взора знакомые фигуры, придавал им самые причудливые очертания. Казалось, что среди смертных перед тем, как на целый год покинуть Мидгард, танцуют вещие духи девяти миров и души предков. Сначала пляска завивалась вокруг огня величавым кругом-хороводом. Затем Гориславка, вставшая во главе, удерживая благополучие и удачу, повела рисунок танца причудливыми изгибами, набрасывая на спицу огня по десять петель, вытягивая нити, закрепляя их в морские узлы, побуждая пляшущих двигаться все быстрей и быстрей. Сама она сновала туда-сюда проворней солнечной иглы и лунного утка. Все пространство, находящееся в пределах круга света, заплела девица рунами-оберегами, всю поганую нечисть, осмелившуюся отираться у людей под ногами, обратно в царство тьмы прогнала, и все ей казалось, что она чего-то не успевает, что-то не доделывает. Как в часы жестокой битвы, находясь на самом острие, вместо того, чтобы немного поберечься, она тщилась не только дотянуться до врага, но и подсобить крестовому брату и присмотреть за братом двухродным. Пятка-носок, в две ноги, в три ноги, веревочка, поворот и еще десяток колен, придуманных нынче, которым и названья-то нет. Все быстрей и быстрей наперегонки с морским ветром. Темп, который она задавала, выбивая обутыми в узорчатые сапожки ловкими ногами частые дроби, временами прихлопывая в ладоши, едва выдерживали даже такие искусные игрецы как наставник и Тороп. Девицы-плясуньи выбивались из ритма и растерянно отступали, ражие упрямые парни, умелые воины падали наземь в изнеможении, тяжко переводя дух. А она только мчалась все стремительнее, то рассыпаясь мелкими шажками, то кружа на месте, то отрываясь от земли в крылатом прыжке. Вскидывала, точно в мольбе к темнеющему небу усталые руки, хватала воздух пересохшими алыми, точно в лихорадке горящими, губами и с тоской просила:  — Еще! Еще! — уже не замечая, что, точно избранница во время священной русальской пляски, танцует совершенно одна. Давно разомкнулись и упали под ноги серебряные браслеты, смолкли погребенные в пыли застежки и привески, расплелась и распалась под узорчатым венчиком долгая коса, в янтарных колечках запутались длинные волнистые пряди. Из-под прикрытых век на бледные щеки ручьями текли горькие безысходные слезы. Точно вместе с последним лучом заката не пляска закончится, оборвется сама жизнь. Первым, кто распознал, что с любимой твориться что-то неладное, оказался дольше всех остававшийся рядом с неистовой плясуньей в безумии йольского круга, Инвар. Он ведь и в бою шел не только вровень с воительницей, но временами и впереди. Похоже, отдавшись на волю, вещих завораживающих звуков, она, сама того не замечая, ступила на радужный мост. И неважно, что место бубна занимал армянский дхол, а гусельные тонцы выводили растревоженные пальцами искусного мастера струны саза. Песне на то и даны крылья, чтобы душа даже в дни, когда просторы Бидверста закрыты, вслед за искусным игрецом могла ненадолго узреть горний мир.  — Прекратите играть, оборвите струны! — взмолился Инвар, едва ли не падая к ногам наставника.  — Сейчас нельзя! — нахмурил брови Лютобор, обнимая гриф саза с таким неистовством, словно держал рукоять меча. — Она должна закончить то, для чего ее призвали, иначе мы ее просто оттуда не вернем! Не чуждый ведовства, воевода понимал, что прерванное камлание, а о том, что девица, не имея достаточного опыта и сил, облеклась в одежды шамана-кудесника, догадались почти все, может вызвать опасный круговорот, из которого не для каждого отыщется выход. Девять миров сошлись в последний раз, дабы в тринадцатый день йоля подарить смертным пророчество, и Гориславка, ожидавшая этого мига все предыдущие дни, стала их орудием. Более того, когда девица, окончательно перешагнув грань, повернулась к бешено водящим по дымящимся струнам оставшимся и на этом пути рядом с нею обоим братьям и наставнику лицом, Тороп увидел, что ее место заступила другая, отличная не чертами лица, куда-то подевалась только семейная родинка, но манерой и повадкой. А Чурила, знавший обеих сестер, и вовсе подался вперед, зажимая рот, чтобы не произнести вслух имя, которое в этом мире не звучало уже семь долгих лет. Но сил у него не хватило, и губы сами собой произнесли заветное:  — Звениславка! Вещие очи, распахнутые далям иного мира, открылись, но вовсе не для того, чтобы увидеть, собравшихся у костра, людей, их лица и фигуры сквозь завесу радужного моста из того далека, в котором она пребывала, представлялись девушке бледными тенями, зато судьбы каждого лежали, точно на ладони. Звениславка, а это была действительно она, не пыталась даже разомкнуть уста, она просто стояла, чуть покачиваясь, и даже, кажется, не касаясь ногами земли возле возгоревшего вдруг до самых небес священного костра. И в гудящем столбе пламени каждый видел для себя то, что ему выпряли пришедшие вместе с временем из Йотунхейма вещие и безжалостные норны. И горделивый Варда Склир узрел тиару басилевса, почти занесенную над его головой, но уготованную для иного, и бесчисленные тагмы сколариев в ярости мятежа, поднятого властолюбивым магистром, уничтожающие друг друга. А сумевший вернуться домой после опалы Калокир смотрел на родную Корсунь, склонившуюся под меч свирепых руссов. И Анастасий, словно продолжая видение патрикия, стоял у ложа правнука Рюрика, пораженного в ромейском граде внезапной слепотой, которую не могло исцелить искусство лучшего в империи врача, ибо это была Воля Господня и Знамение свыше. А взор смиренного богобоязненного Путши созерцал стены родного Новгорода и вздыбившийся над Перынью мост, где ему предстояло держать самую ожесточенную в его жизни битву за веру. Лютобору духи девяти миров не сочли нужным открывать такие запредельные дали, но зато лишь для него светлая пришелица из скорбной нави нарушила хранимый всеми обитателями исподнего мира обет тишины. Сначала воевода и все, кто сидел рядом с ним, включая Торопа, увидели омываемый морскими волнами, опоясанный живописными склонами лесистых гор древний и величественный город, утопающий в зелени садов, даже в самый жестокий зной дающих благодатную тень. В богатых домах пышную полуденную зелень сохраняли даже унаследованные от арабов уютные внутренние дворики. Один из таких ухоженных вертоградов сделался прибежищем наук. Под сенью раскидистой пальмы, сквозь узорчатые листья которой, проникали лучи ласкового теплого солнца, шел урок арифметики. Светловолосый мальчуган лет семи и румяный пятилетний малыш, чьи растрепанные кудряшки цветом напоминали черный виноград в пору сбора урожая, внимали пожилому прелату, на правой руке которого поблескивал аметистовый перстень — знак достоинства епископа. Неподалеку, усердно скрипя пером и разбирая замысловатую вязь греческого текста, трудилась молодая женщина, сохраняя древнюю мудрость для потомков. Лютобор непроизвольно подался в сторону пламени: он узнал Мураву, и силился, одолев время и пространство, дотянуться до нее и разглядеть лица сыновей. Находившаяся за сотни поприщ от любимого боярыня, конечно, не сумела откликнуться на его безмолвный зов, тем более, что она с все возрастающей тревогой смотрела на прелата, в котором Инвар без труда признал епископа Вика архиепископа Таррагонского Ато. Священнослужителю явно нездоровилось. Он кутался в теплый плащ, пытаясь совладать с сильным ознобом, тер виски, тайком промокал испарину со лба. Мурава поднесла ему в серебряном бокале настоянный на меду липовый отвар. Этот же бокал вечерней порой принес епископу молодой слуга с незапоминающимся неприятным лицом. Только вместо доброго снадобья там находился смертельный яд. — Я знал, что у покровителя боярыни Муравы, особенно после его назначения архипастырем Таррагона было немало врагов! — несколькими днями спустя оправдывался Инвар. — но я и предположить не мог, что ради сохранения своих пребенд и других бенефиций, они решатся зайти так далеко! Впрочем, как бы там ни было, а Мурава, попавшая в самую гущу политических и внутрицерковных интриг, оказалась в огромной опасности, ибо в роли главного дознавателя по делу об убийстве настоятеля Вика выступал один из ее давних и непримиримых врагов, беспринципный негодяй, приготовивший отраву и поэтому нарушение заповеди «не лжесвидетельствуй» и грехом-то для себя не считавший. В пламени костра появилась одутловатая, как раздутое тело протухшей рыбины, туша епископа Цезария, обвиняющего молодую женщину в преступлении, которого она не совершала, и одного за другим предъявляющего видоков из тех, что за золото и мать родную продадут. Тенета клеветы оказались сплетены так искусно, что в них сам не заметил, как запутался и владетельный маркграф. Хотя дым, поднятый окрепшим почти до ураганной силы ветром, совсем заслонил пламя, а видения замелькали с лихорадочной быстротой, каждое из них врезалось в память, точно удары бича, рассекающие беззащитное тело. Впрочем, Лютобор согласился бы получить не один десяток бичей и провести еще несколько лет, прикованным к веслу, только бы увиденное никогда не стало явью. Воевода вновь увидел девичьи хрупкую, прямую и сосредоточенную фигурку любимой жены. Преграждая путь двум десяткам мечников в желто-алых плащах, имея в качестве оружия лишь, выставленный перед собой нагрудный крест, Мурава стояла под проливным дождем на причале, от которого спешно отдавала концы лодка, уносящая ее сыновей. Среди тех, кто сопровождал и охранял малышей, мерянин узнал дядьку Нежиловца. Рядом со старым кормчим, обняв младшего из Хельговичей и прижав к груди младенца Торопушку, устремив сухие скорбные очи вслед любимой госпоже, сидела Каломела. В это время Харальд и два десятка его хирдманов, держали во дворе подворья неравный бой, вероятно, со всей городской стражей и гвардией маркграфа. Хотя отваге и самоотверженности оборонявшихся, среди которых многие воины Инвара узнавали своих старших братьев и отцов, позавидовали бы герои урманских саг, силы оказались чересчур неравны, и викинги гибли один за другим, так и не выпуская оружия из рук. Одному лишь Харальду, который в защиту Муравы первым вытащил меч из ножен и который, как и подобает вождю, держался дольше других, пришлось расстаться с добрым клинком, потеряв его вместе с рукой. В следующий миг его увидели уже в окровавленном рубище приговоренного, привязанным к обложенному хворостом столбу на запруженной народом площади у собора. Возле соседнего столба, почти повиснув на веревках, бледная, как таявшая у нее в руке восковая свечка, босая, с растрепанными волосами застыла боярыня. Костер отчаянно чадил, и потому видение становилось все более нечетким. Судя по всему, это грядущее пока представлялось хрупким и зыбким и тем, кто его видел, давался шанс еще что-то изменить. И в этот момент Звениславка, все еще владевшая телом своей сестры, разомкнула уста. Чурила и наставник, которые помнили ее пророчества, утверждали, что говорила она в точности, как тогда.  — Ставь паруса корабля, на весла матросов сажай, — обращаясь к Лютобору, нараспев проговорила девица, — Коли успеешь до Громницы дня, Божий дар от огня ты спасешь! Неистовый порыв ветра, разом затушив все факелы, опрокинул многих из тех, кто стоял, оборвал струны, вырвал из рук и изломал хрупкие инструменты. Костер вспыхнул последний раз и распался, рассыпался серым пеплом, словно саваном, одевшим Гориславку, которая как подкошенная рухнула там, где стояла. В следующий миг с небес хлынул принесенный бушевавшим где-то у Африканских берегов штормом сильнейший ливень, сопровождаемый невиданной грозой. Девять вещих миров, словно могучие деревья, которые пригнула к земле властная рука, в стремительном порыве освобождались от гнета и мчались в пространстве времен. Великан Хеймдаль с трудом удерживал волшебный жезл, замыкающий радужный мост, мириады сверкающих звезд срывались с орбит неведомых небес и падали в бездну. Не смирившиеся с долей побежденных, каменные Йотуны, объединившись с обитателями ледяного Нифльхейма, пока завеса не сомкнулась, пытаясь использовать последний шанс, шли войной на Ассов. Им на помощь, извергая огонь и дым, спешило племя Сурта. Неведомые твари междумирья и зловредные навьи, так и не отведавшие пищи исподнего мира, выползали из своих болот и глубин, алча живой человеческой плоти, и тот, кто, не миновав порога смерти, вступил на их сумрачную тропу, становился лакомой и почти законной добычей.  — Прочь, ненасытные! Ваше время еще не пришло! — заклинал Инвар, подхватив на руки безжизненное тело Гориславки и устремляясь за пределы рокового круга. Наставник и Тороп, с мечами наголо бежали рядом с ним, прислушиваясь к громовым раскатам. За ними следовал Путша, творивший одну молитву за другой. Уродливые выползни поджимали хвосты и складывали перепончатые крылья, страшась нетленной стали, и со злобным бессильным шипением отступали неупокоенные, услышав Имя Господне и увидев знамение Животворящего Креста. Один из призраков все-таки увязался за ними и до утра мучил девицу, пытаясь задушить ее черными кошмарами. Зловредная бабка Потвора, связанная с обеими сестрами узами кровной мести, так и не сумела найти покой и через много лет явилась вновь, чтобы забрать, упущенную добычу.  — Каждый раз одно и то же! — ворчал Тороп, вслушиваясь в бессвязный бред находящейся в забытьи девушки. — Когда же эта старуха уймется.  — Так вроде и труп ее Омутищенские выловили, и обряд как положено свершили! — теребя семейную родинку, которая чудесным образом вернулась и на щеку Гориславки, повернулся к мерянину Чурила.  — Да и какое отношение эта старая ведьма, сгинувшая за сотню морских переходов отсюда, имеет к пророчеству и к графству Барселонскому? — недоумевал Инвар.  — Ты думаешь, призраки измеряют расстояния поприщами и морскими переходами? — фыркнул Тороп. — Гориславка дала обет, и теперь, когда то, о чем она просила, исполнилось, эта тварь явилась из небытия, чтобы разрушить все, что девица выстрадала и создала.

***

— Я, конечно, верю в неисповедимую волю Провидения и признаю откровения, явленные пророкам и святым, — пытаясь успокоить Лютобора, выражал свои сомнения и доводы Анастасий, — но что, если это видение всего лишь морок-дурман, призванный, чтобы сбить нас с пути и, помешав исполнению обета, который давали все христиане, собираясь в поход на Святую землю, безвозвратно погубить наши души. — Один раз Господь сотворил для меня чудо, выведя Мураву и детей из рук язычников невредимыми. — напомнил скептику Лютобор. — На этот раз я чувствую, Он призывает меня на брань. — Но излишняя спешка может погубить корабль и людей. — не сдавался критянин. — Прежде, чем рвать жилы в бесплотных усилиях, мы могли бы хотя бы попытаться узнать о судьбе преподобного Ато! Знают же здешние священники о том, что в Риме сменился понтифик! Этот довод воеводе представился разумным. Настоятель храма Михаила Архангела был в курсе всех последних новостей. А уж за известиями из областей, пограничных с маврами, следил с особым отнюдь не праздным интересом.  — До меня действительно дошли печальные слухи о том, что высокоученый настоятель Вика покинул земную юдоль вслед за патриархом Римским! — не без удивления встретив вопрос воеводы, кивнул епископ. — По словам торговцев, он скончался около двух месяцев назад, но я не могу доподлинно сказать произошла ли его смерть от естественных или каких-то иных причин. — Срочно собирайте команду и готовьте корабль к отплытию! — с каменным лицом распорядился Лютобор, едва вышел из храма. — Не более чем в трехдневный срок мы должны выйти в море! — Ты все равно не успеешь! — услышав о планах товарища, покачал кудрявой головой Прокопий. — Насколько я помню, Громницей вы, славяне, называете Сретенье, до которого сейчас чуть более пяти недель, а путь к западным берегам занимает не менее двух месяцев.  — Если идти напрямик до Крита, не заходя в другие гавани, а потом таким же образом проложить курс до Регия и далее до испанских берегов, можно сократить время вполовину! — возразил ему русс.  — Да ты просто собьешься с курса или напорешься среди ночи на рифы. — Прокопий глянул на русса со смесью ужаса и восхищения. — Я тебя одного не отпущу! — Ваша затея просто безумна и дать благословение на ее осуществление я не могу! — категорически заявил магистр Склир. — Нам слишком дорогой ценой достался мир с Оттоном, и я не допущу, чтобы мои люди вмешивались в усобицы западных варваров, рискуя нарушить установившееся между нами хрупкое равновесие на основании того, что какой-то девчонке что-то привиделось! — Троянцы тоже не желали верить Кассандре и Лаокоону! — не без труда сохраняя самообладание напомнил ему Лютобор. — Предсказания, сделанные без благословления отцов церкви — это всего лишь пустое наваждение, злой морок поганого колдовства! — буркнул командующий, явно не желая принимать будущее, которое ему предрекла Звениславка. — Даже закоренелый язычник может стать орудием в руках Господа, — проговорил русс с глубокой убежденностью. — Тем более та, которая говорила вчера устами невесты урманского сэконунга, никогда не ошибалась. — Этот гураб и его команда понадобятся нам у берегов Сирии! — Варда решил привести еще один, убедительный, как ему казалось, довод. — Мы не для того тратили время и силы на его починку, чтобы отпускать его в рисковые предприятия с сомнительной целью! Но Лютобор был непоколебим. — Я четыре года не видел жену и детей! — проговорил он проникновенно, стараясь донести до собеседника всю полноту своих переживаний. — И не ведаю, — его плечи передернул озноб, — удастся ли свидеться вновь. В прошлый раз, — его переливчатые глаза сверкнули, — я взял этот корабль силой. Не вынуждай меня повторять это снова! Трудно сказать, произвела ли на сановитого ромея впечатление угроза, или его сердце дрогнуло при воспоминании о собственной, оставшейся где-то в далеком поместье, семье, но он не только дал разрешение, но даже отпустил в плаванье Анастасия: в таком опасном путешествии мог понадобиться дельный лекарь.  — Хотя из-за красоты жен еще со времен Гомера развязывались войны, я надеюсь ты, северянин, проявишь благоразумие! — напутствовал Варда Лютобора.  — Мы постараемся решить дело миром и вернуться до того, как начнется поход, — пообещал русс.

***

 — Я знаю, что все вы отважные воины и хорошие моряки, — в небывалые сроки подготовив ворона к отплытию, обратился Лютобор к новой команде. — Но вы пришли на этот корабль, чтобы бороться с неверными, а мы встреч с подданными египетского и кордобского халифов и сицилийского эмира всеми возможными способами постараемся избежать. Не могу я обещать вам золота или какой-либо иной добычи, да и красного товара мы на борт, по крайней мере, до берегов Барселоны не возьмем. Поэтому те из вас, кто дал обет не поворачивать на Запад до освобождения Иерусалима или кто не готов трудиться до седьмого пота, рискуя среди волн жизнью, не ведая, какое лихо придется бороть на испанском берегу, могут ждать моего возвращения на Кипре или продолжить службу другим вождям. Два или три человека из набранных недавно шагнули было к сходням, но встретив неодобрительные взгляды товарищей, втянули головы в плечи и вернулись, стыдясь своего малодушия. Стоило ли присягать на верность вождю, чтобы при первом же испытании от него отрекаться.  — Мы вместе отвоевали свободу и потому готовы также сообща противостоять стихии и сражаться с любым врагом! — пылко заверил Лютобора здоровяк Айстульф, выражая мнение бывших невольников, составивших костяк команды. — Я знаю, каково это терять близких! — шмыгнув перебитым носом, улыбнулся Деметрий. — Поэтому сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты как можно скорее воссоединился со своей семьей. — А для меня это просто еще одна возможность побывать в знакомых водах и посмотреть, на что эта старая посудина способна в умелых руках! — имея в виду гураб, подытожил абу Мехмед, занимая свое место у одного из рулевых весел. Около десятка человек, слишком ослабленных лишениями или, как Баязид, не долечивших раны, Лютобор все же оставил на берегу. Их место заняли отложившие в тревогах за судьбу Харальда Альва подготовку к свадебному пиру урманы, простившийся со своей Василики Прокопий, патрикий Исидор и Чурила. Его присутствие на корабле сочла необходимым Гориславка, спорить с которой сейчас не решился бы даже магистр Склир. На палубе отслужили молебен, весла легли на воду, ветер с Полудня надул паруса. Моряки истово отдавались работе, в сутолоке привычных дел тщась схоронить свой страх перед неизвестным. И только Гориславка, сидя возле очага, вострила и обжигала в пламени осиновое копьецо, готовясь держать битву за тех, о ком просила, когда давала обет.