За море Русское. Между Соколом и Орлом

Путь от Барселоны до Генуи оснащенные латинскими парусами торговые нефы, не говоря уже о боевых кораблях, при попутном ветре обычно преодолевали дней за восемь. Однако у неповоротливых и громоздких посудин, перевозивших паломников, направляющихся в Рим, дорога до Лигурийского побережья, расположенного между Испанской маркой и Папской областью приблизительно на середине пути, занимала от двух до трех недель. Происходило это, главным образом, потому, что суда причаливали почти в каждом порту, забирая всех желающих поклониться святыням Вечного города и получить на Ватиканском холме отпущение грехов. На иных кораблях, особенно в дни Рождественских празднеств, ревностных богомольцев собиралось так много, что не только во всех помещениях, но и на палубе яблоку негде было упасть, а матросы, управлявшиеся со снастью, с завидным проворством лавировали между лежащих и сидящих тут и там человеческих тел. Некоторые члены экипажа и пассажиры, не забывая, что дорога паломника — это путь добрых дел, уступали каюты почтенным старцам или семьям с детьми. Другие, даже в такой поездке не забывавшие о выгоде, продавали свои места втридорога. При этом для путешественников, которые по тем или иным причинам оказались на палубе, неудобства, связанные с постоянным пребыванием на открытом воздухе и риском промокнуть под дождем или получить соленый поцелуй плеснувшей через борт морской волны, с лихвой искупались открывавшимся их взору чарующим великолепием живописных берегов. Ибо вряд ли где-нибудь еще в обитаемом мире сыскался уголок, в котором пышное разнообразие природных картин так гармонично сочеталось с творениями рук человеческих. Каломела путешествовала этим маршрутом, пускай и в обратном направлении, уже второй раз, но вид лазурных бухт и пышных долин, обрамленных причудливым нагромождением скал, утопающих в зелени садов селений и величественных богатых городов не пробуждал в ее сердце никаких радостных чувств. Конечно, в этот раз их с Торопушкой жизнь на корабле протекала со всеми возможными в условиях путешествия удобствами. Такие незаметные в повседневной жизни мелочи как чистая постель, простая, но доброкачественная еда и смена одежды уже не казались непозволительной роскошью. В дорогу их даже снабдили запасом благовоний. Хотя корабельщики исправно посыпали палубу менявшимся в каждом порту песком, большое скопление людей, многие из которых страдали от морской болезни, наполняло помещения корабля стойким и специфическим острым запахом. Каломела щедро делилась всем необходимым с недостаточно состоятельными и более беспечными попутчиками, радовалась тому, как легко переносит плаванье маленький Торопушка, который в часы самого сильного волнения на море только крепче спал, убаюканный колыбельной ветра и волн. Она посещала богослужения, поклонялась святыням, но так и не обрела мир в измученной тяжкими размышлениями и тревогой о близких душе. О каком мире могла идти речь, когда епископ Ато пал жертвой подлого заговора, а боярыня Мурава, как и поддержавший ее Харальд, оказались в заточении по заведомо ложному обвинению в убийстве своего благодетеля и духовника? Просыпаясь среди ночи в холодном поту, слушая в снастях завывание ветра, молодая женщина проверяла на груди пакет с письмом, которое добродетельный каноник Фругиферо адресовал вступившему недавно в должность настоятеля одного из аббатств возле Пьяченцы, Герберту из Орийяка, а стоя на богослужении, молила лишь о том, чтобы достойный ученик убиенного епископа Вика оказался на месте. Ибо сейчас, когда граф Боррель поверил убийцам своего дорогого друга, а большинство хирдманов из дружины сына Ястреба, кроме тех, которые находились в плаванье у мавританских берегов, были предательски убиты, на иных заступников они и не надеялись. — Эх! Как бы нашему Хельги весточку передать! — вздыхал дядька Нежиловец, словно наседка цыплят, прижимая к себе подавленных и напуганных сыновей воеводы. — Уж он бы отыскал способ любимую вызволить. — Да куда уж ему! — вспоминая о славном вожде и своем избраннике, крепясь, смахивала непрошеную слезу Каломела. — Если он даже не в цепях, Сирия, где сейчас идет война, это другой край земли! — Много ты понимаешь, — обижался старый воин. — Хельги, почитай, трижды из иного мира возвращался. Что ему стоит Лебединую дорогу пересечь! — Слово ученого пастыря надежнее будет! — уповая на милость Божью, настаивал Фругиферо. — Особенно сейчас, когда Герберт достиг положения епископа. — Да захочет ли этот высокоученый муж ради нашей боярыни, с которой не был даже знаком, пуститься в столь далекий путь, — простившись с каноником и поблагодарив его за участие, покачал многотрудной головой дядька Нежиловец. — Особенно сейчас, когда он только принял в управление аббатство, и у него куча дел. Ох, где бы отыскать силы, чтобы рука твердо держала меч! А то нынче ни я, ни Харальд уже не можем за Правду постоять! Куда это годится, за делом, которое и мужчине не каждому одолеть, приходится девчонку посылать! — Господь не оставит! — словами боярыни отозвалась, собираясь в путь, Каломела. — Если письма окажется недостаточно, я не покину аббатство, пока Герберт не согласится со мной поехать. В ногах у него стану валяться, только бы он нашей боярыне в память о своем учителе помог! И вот теперь, напевая Торопушке под плеск морских волн старую болгарскую колыбельную или прислушиваясь, как его младенческий лепет постепенно превращается в слова человеческого языка, она пыталась восстановить в памяти события последних месяцев и сложить их воедино, точно разноцветные камешки и кусочки смолы, из которых ромеи составляют свои знаменитые мозаики. Конечно, каноник Фругиферо все подробно изложил в письме, но коли встреча с Гербертом состоится, ей надо построить свою речь таким образом, чтобы новоиспеченный настоятель не просто поверил ей, но и захотел помочь.

***

Вскоре после отплытия Эйвинда в порту Барселоны пришвартовался очередной корабль из Кордобы, и на урманском подворье встречали гостей пусть и не таких дорогих, но, безусловно, желанных. Дабы повидаться с боярыней, которой многим был обязан, и обсудить с епископом Ато и графом Боррелем дела библиотеки, на корабле Харальда прибыл Давид ибн Иегуда. Хотя потомок хазарского рода Ашина и принадлежал к племени гонимому и враждебному для руссов, судьба молодого иудея переплелась с судьбами обоих потомков Ястреба, боярыни Муравы, Герберта и епископа Ато с причудливостью кельтского орнамента, хитросплетения которого Каломеле не раз приходилось распутывать в дни ее работы в библиотеке. Именно Мурава, исцелив последнего кагана разгромленной Хазарии от смертельного недуга, упросила Харальда не выдавать юношу на расправу Русскому Соколу, а отвезти его в страну аль Андалуз. Именно на урманском корабле, совершил свое путешествие в халифат Герберт, и Давид вместе со своим ученым дедом ребе Ицхаком помогли ему постигнуть неведомые франкам тонкости квадривиума, а также познакомили с абакой и замечательным творением Гиппатии Александрийской, коей является астролябия. Сейчас оба иудея, получившие по благословлению сеида халифа доступ к работе в библиотеке Мескиты, занимались отбором рукописей для обмена. Благодаря их трудам собрание рукописей сеньора Борреля получило не только трактаты по арифметике, астрономии и аль джебр, но и многие сочинения латинских, греческих и иберийских богословов, которым, в случае прихода к власти неверных фанатиков, грозила участь если не оказаться в печи, то стать сырьем для палимпсестов. Кроме того, в Кордобе ребе Ицхак продолжал наблюдать за светилами, составлять гороскопы и делать предсказания, к которым предпочитал прислушиваться сам сеид халиф. Давид и его двоюродный брат Маттафий всячески помогали ему. Вот и нынче молодой Ашина проделал морем долгий путь из Кордобы не только, чтобы, воспользовавшись любезным предложением епископа Ато, поработать в библиотеках Барселоны и Вика, разбирая и сортируя оставшиеся от мавританского владычества, арабские, персидские и иудейские манускрипты. Звезды поведали ему нечто важное, касающееся судьбы боярыни и ее ученого покровителя, а Книга, по которой делал предсказания приобщившийся тайн Сефер Йецира ребе Ицхак, подтвердила истинность этих предположений. — Тебе необходимо как можно скорее покинуть город Гамилькара Барка! — объявил боярыне гость, едва завершив долгое, церемонное и очень изысканное благопожелание (Все-таки не просто так в годы своего изгнания он прославился в халифате не только как ученый, но и как сочинитель пленительных газелей). — Под кровом графов Барселонских тебя подстерегает смерть! От этих слов у Каломелы в груди образовался комок льда, размером с сырную голову. Она знала, что предсказания ребе Ицхака имели обыкновение сбываться, хотя те, кто их слышал, не всегда могли правильно истолковать слова, под покровом которых скрывались знаки судьбы. Несомненно, Мурава была не меньше молодой болгарыни потрясена услышанным, однако ее сильная, деятельная натура, приходившая ей на помощь во многих жизненных испытаниях, не позволяла ей поддаваться панике. — О чем ты говоришь?! — оставив свойственную ей учтивость, подступила она с расспросами к гостю. — И что имеешь в виду? Мавры готовят против графств Марки новый поход в нарушение всех договоров? Но если до тебя дошли какие-то сведения об этом, мы должны немедленно поделиться ими с сеньором Боррелем и готовить город к обороне! Давид покачал головой: — Сеид халиф аль Хакам свято чтит условия мира и ни о каких походах не помышляет, полагая, что только жизнь в мире со всеми соседями послужит процветанию его страны, — поспешил заверить он. — Но как тогда следует понимать твои слова? — недоуменно глянула на гостя боярыня. — Откуда еще может исходить опасность в мирной и благодатной земле. — Таких подробностей звезды нам не раскрыли, — вздохнул молодой ученый. — Однако точно могу сказать, что предостережение касается лишь тебя, госпожа, и нашего друга епископа Ато, судьба которого, соединившись с твоей, застыла на весах рока в хрупком равновесии. Путешествие навстречу солнцу дарит надежду, Закат грозит роковой бедой. Мурава лишь покачала головой. — Настоятель монастыря Вика ни за что не покинет свою обитель и христиан марки, особенно теперь, когда указ Римского патриарха повелевает создать новый диоцез.  — Я говорю не о преподобном Ато, а о тебе, госпожа, — мягко напомнил ей Давид. — Досточтимый прелат выбрал свою судьбу, когда принял решение возродить епархию Таррагона, и здесь уже вряд ли что-то возможно изменить. Но должна ли ты следовать по этому пути, если здешние христиане тебе не только не соплеменники, но даже не до конца единоверцы? Ради чего рисковать добрым именем и самой жизнью, став жертвой клеветников. Такое грядущее ожидает тебя, если ты останешься на здешних берегах. Во внутреннем дворике подворья, где вели беседу боярыня и ее гость, повисла гнетущая тишина, прерываемая только журчанием фонтана и гомоном резвящихся в винограднике птиц. Мурава осмысливала сказанное, и никто не осмеливался ей мешать. На ее прекрасном лице отчаяние сменялось надеждой, и надежда пока одерживала верх. — А что если твой ученый дед увидел события, которые вынудили меня покинуть стольный Киев и искать убежища на чужбине? — С мольбой глянула на гостя она. — Я слышала, звездочетам и ученым, предсказывающим будущее по знакам великой Книги, случается ошибаться в расчетах, и тогда грядущее меняется с прошлым. Внук талмудиста улыбнулся ей кроткой улыбкой мудреца, в которой прощение любых обид смешивалось с легким превосходством. — Инвар сын Хаука тоже не поверил, когда мы ему сказали, что его наставник и твой, госпожа, супруг все еще пребывает в мире живых. А сегодня мы вместе имеем счастье наблюдать истинность этих предсказаний! Говоря о счастье, молодой ученый отнюдь не кривил душой. Хотя Хельги Хельгисон сделал немало для падения каганата, Давид не испытывал по отношению к нему вражды. Воевода похоронил его отца, убитого соплеменниками, да и младший из рода Ашина Маттафий был обязан ему жизнью. Упоминание о возлюбленном муже всколыхнуло в сердце боярыни мечту, взлелеянную еще в те дни, когда она умоляла Эйвинда взять ее на длинный корабль, отправлявшийся к палестинским берегам. — Но, если для того, чтобы избежать злого рока, мне следует совершить путешествие навстречу солнцу, не значит ли это, что я должна отправиться на Святую Землю, соединившись там с моим Хельги! — в волнении спросила она, стараясь не замечать неодобрительных взглядов дядьки Нежиловца и Харальда. Опытные мореходы полагали, что такое путешествие опасно не только превратностями Лебединой Дороги и недобрыми устремлениями бороздящих ее просторы, лихих людей. Поскольку Хельгисон не мог ни назвать часа освобождения, ни, тем более, проложить обратный маршрут, драккар Харальда, на котором собиралась совершить плаванье истомившаяся в разлуке Мурава, вполне мог разминуться в море с его кораблем. — Решать тебе, госпожа, — улыбнулся Давид ибн Иегуда. — Со своей стороны я был бы несказанно рад, если бы ты для своего блага совершила поездку в Кордобу. Конечно, многие земли халифата находятся даже западнее Барселонского графства. Однако мусульмане верят, что солнце восходит там, где ревностно чтят Аллаха. Согласившись стать в нашем доме гостьей, ты бы оказала и мне, и моему премудрому деду великую честь, а дяде Азарии, не говоря уже о юном Маттафии, доставила бы огромную радость! Мои родные не забыли оказанных тобой благодеяний, а что до твоего покорного слуги, моя грудь каждым своим вдохом выражает благодарность за то, что ты изгнала из нее смертельный недуг. В самом деле, глядя на этого молодого цветущего мужчину, чье богатое одеяние прекрасно сочеталось с гордой осанкой и красивым смугловатым лицом, на котором играл здоровый румянец, никто и предположить не мог, что всего шесть лет назад он, отплевывая кровавые ошметки легких, умирал от лихорадки и удушья. — Я знаю, что величайшее удовольствие для тебя заключается в познании, цель которого помощь ближним, — продолжал Давид, — и потому мог бы договориться о том, чтобы тебе позволили работать в библиотеке сеида халифа. Услышав такое щедрое предложение, Мурава даже зажмурилась, как закрыла бы глаза любая другая красавица при обещании подарить ей ларец с сокровищами царицы Савской. Сколько раз, наблюдая, как к берегам Халифата уходят легкокрылые корабли, она заводила с Харальдом разговор об этом путешествии в Кордобу, чтобы неизменно получить отказ. — Не стоит даже думать! — сразу пресекал он все попытки его переубедить. — Не спорю, в столице халифата много всяких чудес. Однако книгохранилище, куда ты стремишься попасть, расположено при Меските, и туда доступ иноверцам, и тем более, женщинам строго запрещен. — Я думаю, сеид халиф охотно сделает для тебя исключение, как он когда-то решил в отношении меня и ребе Ицхака! — пылко заверил собеседницу Давид. — Он видел выполненные тобой списки греческих авторов. Кроме того, мой дед составляет для него гороскопы, без которых владыка Правоверных не принимает ни одного важного решения.  — Поезжай, голубка моя! — поддержал гостя дядька Нежиловец. — Даже если старый ребе ошибся, осторожность в таких делах не бывает излишней! Тем более, что Кордоба — это тебе не Иерусалим! — А там, глядишь, отыщется тот халдей, который владеет письмом аль Син, — подержал старого кормщика Харальд. — Думаю, твой брат, где бы он нынче не обретался, обрадовался, узнав, что премудрость, ради которой он проделал столь долгий и опасный путь, не пропала втуне. — Едем, мама, едем! — нетерпеливо запрыгал рядом с боярыней готовый отправиться на корабль хоть нынче Лют. — Я наконец увижу, как куют дамасские клинки и объезжают андалузских лошадей! Слов нет, если бы Давид прибыл в Барселону на пару месяцев раньше, Мурава приняла его предложение, не раздумывая. Но за этот период столько всего переменилось. — А что, если во время нашего отсутствия вернется Хельги? — воскликнула она, отыскивая на груди украшение в форме головы барса, которое Инвар по просьбе наставника заказал в Триполи взамен потерянного на пепелище. — Я ждала встречи с ним четыре долгих года! — Поэтому еще один месяц ничего не изменит! — по праву своего солидного возраста осмелившись перебить госпожу, закончил за нее фразу дядька Нежиловец. — Эйвинд и Инвар много раз бывали в Кордобе, снова отыскать туда дорогу им не составит труда! — заверил молодую женщину Харальд. — Но, если удастся осуществить рискованный план моего ненаглядного лады, — Мурава с опаской глянула в сторону Давида, но, видимо, решила, что молодому иудею можно доверять. — Не закроет ли это и ему, и Инвару дорогу в столицу сеида халифа аль Хакама и другие города магометан? Молва перемещается так стремительно! Ее крылья шире парусов самых быстроходных кораблей! Да и епископ, мой духовный отец — обняв расстроенного сынишку, обвела она глазами собеседников, — Если я его покину, кто останется рядом с ним? Нет. Я обещала супругу, что дождусь его в городе, где меня застала добрая весть. И я выполню свое обещание.

***

— Ничто в этом мире не свершается помимо воли Господней! Тому, кто на Него уповает, нечего опасаться! — напомнил боярыне епископ Ато, когда та, не в силах таить нараставшей с каждым днем после отъезда Давида тревоги, обратилась к нему, желая предостеречь и найти поддержку. — Молись, дитя мое, не забывай о покаянии и добрых делах, и да пребудет с тобой мир! — Аминь! — поспешила осенить себя крестным знамением Мурава. — Я, конечно, уважаю ученость достойного ребе Ицхака и его внука, — продолжал прелат, когда молодая женщина закончила молитву, — но никогда не забываю, что Сефер Йецира — ложное учение, уводящее разум от созерцания света Истины в дебри вычислений и игры понятий и слов. Кроме того, старый талмудист не поведал ничего для меня нового. Об опасности, исходящей с Запада, я ведаю давно! На умном худощавом лице епископа появилась снисходительная улыбка человека, привыкшего встречать превратности судьбы во всеоружии: улыбка воина Христова и непреклонного бойца. — Хотя короли западных франков и духовенство их земель и называют себя нашими сюзеренами, а стало быть, защитниками, их реальные поступки, особенно действия архиепископов Нарбонны, направлены на то, чтобы помешать укреплению христианства на испанских землях, путем возрождения созданной еще апостолом Павлом архиепархии! Впрочем, смирение и неустанное молитвенное бдение способны направить и самые зачерствелые сердца! — агатовые глаза преподобного Ато озарил свет. — Ты только посмотри, какие замечательные дары вместе со словами извинений за огорчения, которые мне когда-то причинил, прислал каноник Вадамиро, — с гордостью и удовлетворением указал он на переплетенный в тисненую кожу, скрепленный серебряными застежками объемистый манускрипт, являвшийся одним из самых полных сохранившихся латинских списков сочинений Архимеда. Дополнением к рукописи, которая сама по себе стоила целое состояние, служил отделанный соболиным мехом плащ, способный согреть в холодные и ясные зимние ночи, когда лучше всего наблюдать за движением светил, и набор толстых восковых свечей.  — Чудак Вадамиро просил меня, чтобы я не относил эти свечи в храм, а пользовался ими исключительно во время моих научных изысканий, — улыбнулся епископ Ато. — Дескать, он их приобрел у какого-то индийского купца, и они источают аромат, способствующий мыслительной деятельности!  — Лучше бы он прислал свечи, зажженные на гробнице святого Иакова! — придирчиво разглядывая подарки и заранее не ожидая от каноника добра, нахмурилась Мурава.  — Тебя что-то смущает, дочь моя? — с мягким укором глянул на нее епископ. — Не оказались бы все эти богатые подношения такой же ложью, как дары данайцев! Каноник не произвел на меня впечатления человека, способного осознать свои несовершенства и встать на путь покаяния, — прямодушно ответила молодая женщина. — Ты разве не слышала о чудесах святого Иакова? — возразил ей преподобный Ато. — Вадамиро вместе со своим молодым сеньором посетили гробницу этого почитаемого святого как раз в дни торжеств. Все эти годы я неустанно молил Господа о смягчении сердца моего ученика и в нынешних знаках внимания и признательности вижу признаки его возвращения на путь истинный. Об этом свидетельствует и не свойственная Вадамиро прежде забота и радение о ближнем, — продолжал настоятель Вика. — Все эти подарки каноник прислал с одним молодым человеком, в судьбе которого просил меня поучаствовать. По словам Вадамиро, юноша, его зовут Матиас, и, я думаю, ты скоро будешь иметь возможность познакомиться с ним поближе, не только принадлежит к хорошему роду, но и проявляет недюжинные математические способности. Как знать, не найду ли я в нем замену покинувшему меня дорогому Герберту! Ах, сколько раз потом Мурава казнила себя за то, что, сосредоточившись на подарках (свечи оказались также безвредны как отороченный соболями плащ, а в пергаменте и чернилах рукописи дотошная естествоиспытательница не обнаружила ничего подозрительнее полынной настойки и дубильных веществ), не обратила внимание на посыльного. Хотя молодой Матиас выглядел учтивым и старался быть своему наставнику полезным, его бесцветные глаза, постоянно подернутые какой-то неприятной дымкой, казались более непроницаемыми, нежели слепое око губительной чарусы. А если в них и загорался светоч разума, то это происходило отнюдь не во время математических занятий. — По-моему, Вадамиро ему сильно польстил! — делился с боярыней епископ Ато, когда после очередной безуспешной попытки не то что приблизить Матиаса к тайнам квадривиума, но дать ему хотя бы начальные навыки арифметики, приходил на урок к Вышате и Люту. Несмотря на малолетство, сыновья Хельги Хельгисона задачки не только на сложение и вычитание, но даже на умножение и деление щелкали, словно сушеные тыквенные семечки. — Если у этого юноши и имеются какие-то способности к вычислениям, то запрятаны они весьма далеко. — Возможно, он просто робеет в Вашем присутствии? — предположила привыкшая огульно не судить и пытаться находить в людях что-то хорошее, Мурава. — Как знать, как знать! — блаженно улыбнулся больше всего ценивший в ней эту ее особенность преподобный епископ. — В любом случае, человек он понятливый и расторопный, к послушанию проявляет рвение. Поэтому, если славы Герберта, который настолько хорошо зарекомендовал себя на посту схоласта школы святого Ремигия, что теперь готовится вступить в должность настоятеля аббатства Боббио в Пьяченце, ему и не удастся затмить, он окажется полезен на службе в архиепархии Таррагона, к возвращению которой на земли нашего графства мы сегодня близки как никогда. Надо сказать, что в последнее время достопочтенный Ато и в самом деле имел немало оснований для радужных ожиданий и надежд. И новость об успехах Герберта из Орийяка, который, не достигнув тридцатилетия, сделался аббатом в одной из старинных и процветающих обителей Северной Италии только укрепляла его веру в неизбежное торжество Правды и справедливости на земле. Священнослужители Барселоны, Жироны и Урхеля, увидев, что позаимствованная у франков система управления, создавая строгую, продуманную иерархию, не только не ущемляет их права, но, наоборот, наделяет священников большими полномочиями, отказались от утомлявшего всех противостояния. Архиепископ Аймериго в одном из писем также выразил готовность наконец исполнить волю Ватикана. В конце концов, кому-кому, а пастырям душ людских не гоже в угоду тщеславию и своекорыстию забывать о необходимости укрепления Святой матери Церкви, особенно в областях, соседствующих с владениями неверных. — Думается, он наконец осознал твердость наших намерений восстановить историческую справедливость и потому решил уступить! — поделился епископ Ато с Муравой. — Но я слышала в Риме сменился патриарх? — называя понтифика Западных христиан титулом, принятым в Восточной церкви, с тревогой глянула на духовника Мурава. — Не захочет ли он отменить решения своего предшественника? — Бенедикту Шестому сейчас не до того, — покачал головой настоятель Вика. — Ему бы самому на папском престоле удержаться. Хотя его кандидатуру поддержал глава Священной Римской империи, семейство Кресченци, к которому принадлежал покойный Иоанн Тринадцатый, в борьбе за свое влияние в Бенвенетто и других областях Италии готово оспаривать решение императора едва ли не с оружием в руках. Кроме того, до меня дошли сведения, что в вопросе возрождения нашей архиепархии новый Папа полностью согласен со своим предшественником. — Но, если духовенство Святого Града подает такой печальный пример, не захочет ли архиепископ Аймерико ему последовать и вернуть земли Таррагонской епархии силой? — воскликнула боярыня, услышав о делах, которые, возможно, и являются привычными для властителей народов и земель, но никак не пристали отцам церкви. — Что, если письмо — это не просто очередная отговорка, а коварная уловка? — Думаю, вооруженное противостояние с одним из графств Испанской марки — это последнее на что может решиться вассал короля Западных Франков, — успокоил ее преподобный Ато. — Архиепископ Нарбонны прекрасно понимает, что при любом ослаблении Барселоны, Жироны или Урхеля, которое неизбежно в случае войны, наши мавританские соседи не преминут использовать возможность присоединить эти земли к халифату. А если они перейдут Пиринеи, то и до Нарбонны рукой подать. Нет-нет, дочь моя! Аймерико упрям, но не глуп. Он блюдет свои интересы, но на открытый конфликт никогда не пойдет, что подтверждают его последние письма. Поэтому единственное на что я обречен, — в карих глазах епископа Ато блеснули веселые огоньки, — это нескончаемые кухонные дрязги с моим дорогим другом Цезарим, хотя в последнее время и он решил убрать оружие в ножны и держится почти доброжелательно. Более того, узнав, что в новой архиепархии до освобождения города от мавров за ним сохраняется епископская кафедра Таррагона, он выразил удовлетворение. — В самом деле, в последнее время преподобный Цезарий — сама любезность! — согласилась боярыня. — Когда он узнал, что у нас с Каломелой закончилась краска, которой мы оформляем заглавные буквы в рукописях для сеньора графа, он оказался настолько великодушен, что поделился отменной киноварью, присланной из его родного Амальдена! Ох, не стоило боярыне, которая сама только недавно вспоминала о данайских дарах, принимать подарки от такого открытого и непримиримого врага, каким себя успел зарекомендовать Цезарий. Да и ученому прелату следовало прислушаться к словам духовной дочери об уловках. Хотя Мурава и недостаточно хорошо разбиралась в делах здешней политики, вещим сердцем она чуяла надвигавшуюся неминучую беду. С другой стороны, священнослужителям, в независимости от их деяний и слов, молодая женщина привыкла доверять, ибо в своей жизни видела с их стороны немало примеров подвижничества, доходящего до жертвенности. На ее родной Руси христиане были пока малочисленны, а временами даже гонимы, что в конечном итоге вынудило ее саму искать спасения в чужой земле, поэтому слугам Божьим вместо митры тучных епархий нередко приходилось принимать мученический венец. Не случайно, когда в Доростоле перед Хельги Хельгисоном и Анастасием встал выбор между жизнью и верой, они, не задумываясь, последовали по второму пути. — Per aspera ad astra! (Через тернии к звездам), — в часы горестных раздумий и тоски по супругу, о котором после отплытия Эйвинда она больше не получала никаких вестей, утешал боярыню духовный отец. — Возможно, в твоей холодной негостеприимной земле в скором времени засияет светоч Истины, на который станут равняться другие народы! Он тоже видел будущее, но не имел дара, позволявшего ему пророчить и молиться о себе. Что же до собратьев, обличенных саном, хотя по их поводу преподобный Ато и не питал особых иллюзий, все же привык судить людей по себе и удара в спину не ожидал. К тому же, в последние месяцы он как никогда приблизился к осуществлению своих самых радужных надежд, а счастье, давая человеку крылья, нередко ослепляет. Закат лета и начало осени прошли для будущего епископа Таррагонского в разъездах и хлопотах. С одобрения и при помощи графа Борреля он обустраивал для нужд новой резиденции свой любимый Вик, принимал бесконечных просителей, желавших выхлопотать себе или своим близким одно из тепленьких местечек в новой архиепархии. Удивительно, когда при этом он находил время, чтобы вникнуть в дела библиотеки или уделить внимание ученикам. Вышата и Лют постигали науку с таким же рвением и любопытством, с каким познавали окружающий мир Рамон Боррель и Торопушка, которые не только осваивали новые ощущения, запахи и звуки, но и норовили раздвинуть исследованное ими пространство, пускай пока ползком, но пытаясь покинуть покои и ускользнуть от присмотра нянюшек и кормилиц. Великовозрастный Матиас от них безнадежно отставал. Впрочем, его услужливость в выполнении несложных поручений, которыми считал необходимым нагружать его архиепископ Таррагона, с лихвой компенсировали ограниченность его ума. Особое усердие он проявлял в приготовлении пищи, а уж когда ему доверяли свернуть голову курице, зарезать барашка или заколоть свинью, просто млел. Видевшие его в этот миг шарахались в сторону и осеняли себя крестным знамением, так отталкивающе выглядело выражение жестокого удовольствия на его маловыразительном, бесстрастном лице. — Я понимаю, в том, что касается наук, Матиас отнюдь не подарок, — намекая на имя ученика и пытаясь скрыть разочарование, оправдывал подопечного каноника Вадамиро преподобный Ато. — Но что поделать, каждый рождается для своей доли! Один бороздит моря и познает тайны вселенной, другой находит себя в заботе о ближнем. — А разве и то и другое сочетать нельзя? — ненароком услышав рассуждения своего премудрого учителя, предался размышлениям маленький Вышата. — Разве сеньор епископ не заботится о нас, передавая нам основы наук? Да и наша мама, она всегда говорит, что познание природы и ее явлений должно служить на пользу людям. — Ну чего тут непонятного! — отмахнулся от брата обладающий более практичным складом ума и не упускающий случая поддеть незадачливого Матиаса Лют. — Епископ — человек благородный и воспитанный! Не может же он во всеуслышание сказать, что Матиас как пробка туп, и что его место на скотобойне или на выгоне, но никак не на башне обсерватории или в библиотеке. Увы, именно благородство настоятеля Вика и стремление его духовной дочери помочь ближнему использовали их враги в своей нечистоплотной, жестокой игре. В начале ноября епископ Ато пожаловался Мураве на недомогание. Его лихорадило, он чувствовал жжение и сухость в горле, Пища, которую он принимал, почти не усваивалась. — Ну почему я не догадалась, что они уже тогда начали его понемногу травить! — сокрушалась молодая женщина, когда что-либо изменить было уже невозможно. — Я ведь знала от Анастасия, что похожие симптомы испытывают златокузнецы, зеркальщики и другие ремесленники, которым по роду их деятельности приходится много иметь дело со ртутью! Впрочем, лечение, прописанное добродетельной женщиной ее духовному отцу, при длительном применении тоже могло свести действие отравы на нет. В липовый отвар, которым боярыня привыкла лечить легкую простуду и лихорадку, она от души добавляла меда, а он, также, как и некоторые другие сладости, для соединений ртути служил противоядием. Вот только безжалостные убийцы именно в этот миг нанесли последний сокрушительный удар.