Письма о любви с тринадцати лет: всё, что я не успел сказать

«Мой дорогой Григорий, сейчас, когда я сижу в полутёмной комнате той старой квартиры, что досталась мне от троюродного братца Петра, — царство ему небесное — дрожа от холода при свете единственной свечи, я даже не рассчитываю на то, что ты получишь, а уж тем более прочитаешь это письмо, ибо было бы слишком щедро со стороны Господа ниспослать мне милость такую. Впрочем, говорить об этом не имеет смысла, ведь и на свои предыдущие послания я так и не получил сердечного твоего ответа. Должно быть, как человек я противен тебе, что ж, понимаю. А потому знай, дорогой, — это письмо последнее. Нет сил моих более в слезах — о нет, ты не ослышался, Григорий, — и отчаянии биться — старость уж окончательно заковала меня в оковы свои, а смерть дышит в затылок. Я напишу тебе в, вложив сюда всё, что думаю и чувствую, всё, что знаю, очистив душу свою грешную, дабы не мучиться хотя бы в последние минуты жизни своей бессмысленной и несчастной. …Мой дорогой Григорий. Помнишь ли ты нашу первую встречу? Июль, знойная жара, поместье батюшки. Я, зелёный тринадцатилетний юнец, однако уж тогда чрезмерно гордый и высокомерный, Сашенька Чацкий, неразговорчивый и мрачный, Софья, милая и добрая девчушка, и ты… прекрасный, отстранённый, загадочный, покоривший моё свободолюбивое сердце с первых минут нашего знакомства… О, милый друг мой дорогой, Мой свет, мой купидон шальной, Стрелой пронзивший сердце сладко, Безжалостно, отчаянно, — Странно… — Такого раньше я не знал и сразу же не осознал, Что то любовь — та самая, о той, что пишут в книгах. Та самая, что барышни испытывают к принцам… …Именно тогда я впервые начал писать стихи. Детские и несерьёзные, если судить сейчас, с высоты прожитых лет, посвящённые тебе, милый. Тебе, радости, которую я испытывал, когда ты одаривал меня своим вниманием, агонии и ревности, что одолевали меня, когда ты предпочитал мне беседу с Александром. В своих первых творениях я писал о том, что осознание, какая же это любовь, пришло не сразу. Отчего же? Вероятно, виноваты молодость, глупость, неопытность… Ах, Григорий, как это забавно — я так и не избавился от дурацкой привычки увиливать от ответственности, даже не понимая, к чему приводит подобное… Вот тебе, кстати, и подтверждение того, что мудрость не всегда приходит с годами. Впрочем, и ты не без своего греха, верно? Сначала миленькая Бэла, к которой интерес твой пылкий исчез едва ли она стала отвечать взаимностью, затем Ундина, та девица, что хитра как старый лис, а после Верочка — о, верно, дни былые вспомнить захотел — с Мэри… Ах, долго же ты игрался, Григорий. Игрался — порой мне кажется, что у тебя было романов больше моего, — всякий раз раня меня очередной интрижкой, о которых я узнавал от самых разных людей. Да-да, Григорий. Несмотря на то, что ты не отвечал мне, должно быть, используя мои письма как материал для растопки камина, я немало знаю о твоей жизни. После того лета, проведённого втроём, мы больше не виделись, однако дядюшка поведал мне, что ты уехал на учёбу во Францию, а позже стал офицером и служил во многих местах. Славно… Ты всегда любил служить и учиться. В отличие от меня — бездельника, полного дешёвого пафоса, о, Григорий! Как жаль, что я осознаю это только сейчас, как жаль, что раскаиваюсь так поздно. В чём же, спросишь ты. О, поверь, дорогой, — мне есть в чём. В жестокости и равнодушии, в мещанстве и поверхностности, в глупости и бесполезности. Я знаю, что говорить уже слишком поздно. Слишком поздно просить прощения у дядюшки, чьи деньги расходовал неправильно и безрассудно, слишком поздно извиняться перед милым моим другом Владимиром, слишком поздно бранить себя за связь с этим Зарецким, что бесстыдно манипулировал мной и Ленским. Знаешь, Григорий, я много думал о произошедшем и, кажется, мою жизнь вполне смело можно разделить на «до» и «после». Раз — я посещаю балы и приёмы так часто, как крепостные пашут в поле, маюсь от скуки, развлекаясь с женщинами и завистливо вздыхая, думая о тебе и твоих поклонницах, наследую поместье дядюшки, знакомлюсь с Владимиром и Танечкой, получаю признание в любви от неё, голова идёт кругом… Два — я танцую с Ольгой, вызывая ревность уже успевшего мне стать лучшим другом Ленского вовсе не из-за Танечки, как поговаривают, а из-за того, что он точно слепой совершенно не замечал, что эта девица не достойна него, получаю вызов на дуэль… Выстрел — шум крови в ушах — мёртвое дело Владимира на снегу. Я не верю своим глазам. Просто не верю. Но отрицать бесполезно. И изменить ничего нельзя… Если честно, после того, как я потерял Владимира, жизнь полетела к чёрту. Он был единственным, кому я мог поведать о любви к тебе, а он, в свою очередь, делился чувствами к Ольге, хоть я и не одобрял связи их… Ходили слухи, что после дуэли я, встретив Танечку спустя два года на приёме, влюбился без памяти, а после ухаживал и даже осмелился явиться в дом, но… чушь, знаешь ли. Я был в лёгком шоке, искал, как потопить горе, решил отвлечься… Я всегда любил играть роли. А изобразить влюблённого раскаивающегося парня не составил для меня труда. По-моему, получилось неплохо. А, Григорий? Тебе понравилось? Скажи, скажи, что тебе понравилось! О, дорогой… Когда я успел стать столь зависимым от твоего одобрения? Не знаю. Дядюшка, случайно увидевший, как я вновь невинно прижимался устами к портрету твоему украдкой, насмешливо сказал, что то не в первый раз он замечает и, видно, зависимость моя возникла ещё тогда, когда я стал писать тебе письма о любви, которые он обнаружил в столе о моём… О, горе! Я думал, что конец настанет мне, однако ему, похоже, было всё равно. Во всяком случае, отцу он не сказал, за что ему я благодарен… Спасибо, дядюшка, тебе, спасибо, что хранишь во тьме, То самое, что знать не стоит, — постыдное, что честь и имя все покроет… Хотя, к примеру, Сашенька Чацкий бывало косился на меня странно, пусть и не говорил. Но, знаешь ли, последнему ничуть не удивляюсь — мне он всегда казался слишком робким и тихим, всё проводившим время с книгами, как Танечка, да Софьей — Фамусовой дочкой, помнишь ли? Впрочем, то было в детстве — насколько мне известно, вырос он человеком умным, достойным, с собственными принципами и взглядами, которых не стыдился и никогда не страшился показывать в обществе, пусть порой приносили они лишь горе. Забавно и печально — горе от ума. Иногда мне хочется быть таким же смелым, как Саша — говорить открыто и честно, не прячась под личиной аристократа, о, Григорий… Быть может, тогда был бы я счастлив. Быть может… Но, как писал выше, уже слишком поздно, дорогой. Слишком поздно. Честно сказать, друг мой сердечный, на строчках сих и кончилось вдохновение моё, пожалуй. Мне нечего сказать тебе более. Просто потому, что я уже сказал тебе всё то, что хотел. Всё то, что не успел сказать раньше. Ну, и раз кончились слова мои, я, находясь в трезвом уме и твёрдой памяти, завершаю сие письмо, ставя точку — на этот раз последнюю. Прощай, Григорий. Честью было знать тебя, дорогой. И спасибо. Всем сердцем любящий тебя, Евгений».

6 июня 1872 года