Письма о любви с тринадцати лет: всё, что я не успел сказать

«Здравствуй, милый мой Саша. Должно быть, прозвучит странно, но когда я вывожу эти слова на бумаге, сердце охватывает странное, волнующее чувство и, признаться, порой кажется, что робкая слеза скользнёт по щеке моей. Чудно… До сих пор вспоминаю слова Максима Максимыча: «…характер он имеет странный: то жалуется по пустякам, как девица, то бесстрашно скачет на лошади по скалам», позволяя лёгкой полуулыбке промелькнуть на губах, — пожалуй, я вправду слишком чувствителен к некоторым вещам, как бы дико это не прозвучало из уст такого циничного человека как я. Бес ты, Сашка… Сделал меня ещё более сентиментальным, чем ранее. А впрочем, без разницы. Сейчас это уже не так важно — в моей голове всё ещё мелькают обрывки воспоминаний, когда я впервые увидел тебя. Славное было время. Мы, совсем ещё юные тринадцатилетние ребята, гостим у отца моего милого друга Евгения летом. Помнишь, Саша? Ты, я, Женька, Софья, названая сестрица твоя… Совсем ещё глупые, но такие живые, искренние и настоящие. Резвящиеся на зелёных лугах, прячущиеся среди густой листвы деревьев леса того. Да, славно… Как жаль, что подобное не может длиться слишком долго — в августе мне пришлось уехать обратно на учёбу, чёрт бы побрал эту Францию. Тогда мне впервые захотелось остаться. И, знаешь, несмотря на неопытность свою тогдашнюю, понял сразу, отчего такое вдруг приключилось, отчего тоска одолевает сердце моё. Ты, Сашка. Причина была одна, и она — это ты. Я прекрасно знал, что умолять батюшку остаться бесполезно, а потому решил писать письма, чтобы хоть как-то приблизиться к тебе. На счастье своё, весточки я получал, к слову, спасибо тебе за это, Саша. Я знал и знаю, что все твои мысли, даже после жестокого столкновения с реальностью, занимает Софья, а потому был несказанно рад, впрочем, не только был, но и есть, получая ответы на послания свои. Сашка, я люблю тебя… Боже, неужто спустя столько времени и писем я сказал это? Саша… И вновь парадокс: я говорю тебе о любви, в то время как сам умудряюсь безжалостно разбивать сердца бесчисленному количеству дам, играясь с их чувствами, издеваясь. Горе мне, горе… от моих гордости, эгоизма. Тогда я казался себе героем. А сейчас… Такое странное чувство… Я никогда не думал о том, что ненавижу себя. Мой повальный реализм, гадкий характер и совершенное неумение вести серьёзные отношения меня вполне устраивали. Однако сейчас я с уверенностью могу сказать — ненавижу. …И почему осознание приходит только сейчас? Я жил девизом: «Брать от жизни всё», но почему-то никогда не задумывался о том, что именно стоит брать и в каких количествах. Из-за меня умерла Бэла, из-за меня страдала в любовных муках Мэри… Раньше я объяснял себе последнее тем, что гадалка когда-то сказала моей матери, что её сын, то бишь я, погибнет от злой жены, но, Боже правый, какая нелепость! Что за дурацкое оправдание… Смешно. Браню сам себя. Ты знаешь, что я ценю собственную свободу превыше всего, боюсь быть благородным и казаться окружающим смешным… Да, так и есть… Но отчего-то тогда до конца это меня не останавливало, в результате чего в последний момент я сбегал как самый настоящий трус. Гадко. Я оправдывал такие поступки природной своей неспособностью принести кому-либо счастье. Что ж, так и есть. Только вот раньше не было этого мерзкого, гложущего изнутри чувства. Должно быть, я жалок. Ведь жалок же, да, Саша? Я знаю, ты смотришь на меня с нескрываемым отвращением. Знаю, что недостоин тебя, знаю… И всё равно не могу смириться с немилостью твоей. Медленно, но верно меня съедают вина, ревность, обида. Слишком много. Слишком больно. Прости меня… Думаю, это единственное, что я могу сказать тебе сейчас. Надеюсь, до смерти ты прочитаешь послание моё. По крайней мере, знание этого облегчит мне оставшиеся минуты жизни. К сожалению или счастью, не умею я говорить долго и красиво как Женька Онегин, а потому завершаю здесь письмо сие. Прости меня, Саша. И прощай. Навеки твой, Григорий Александрович Печорин».

14 сентября, 1873 года