Mettre ensemble...

День за днем…       Прошло ровно две недели с тех пор, как Лука вернулся в Париж. Ровно дне недели, как он едва ли не прописался в центральном госпитале, где на грани смерти лежала его так и не забытая любовь. С каждым чертовым днем ее самочувствие становилось все хуже и хуже. Она практически перестала разговаривать и есть, врачи боятся, что она может впасть в кому, из-за чего их предложения отправить Мари в психиатрическую больницу становятся все настойчивее. Куффен же упрашивает их продлить срок ее нахождения в обычной больнице, уверяя врачей, что у него получится ей помочь. Вот только с каждым днем его личная надежда неистово угасала.       И вот он снова стоит перед ее палатой. Глубоко вздыхает, заправляет пальцами упавшие на глаза синие пряди и легонько бьет костяшками по белой двери. Тишина… Как и ровно четырнадцать дней до этого.       Мужчина приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. - Мари? Можно я войду?       Девушка, с прикрытыми веками сидела на постели, повернув голову к окну. Ее худые руки с длинными пальцами умиротворенно лежали на коленях. Сухие, грязные волосы сосульками свисали по бокам изнеможённого лица и падали на плечи и спину. А больничная сорочка, будто мешок, висела на исхудавшем теле, словно на деревянной палке.       Маринетт едва заметно повернула голову и бросила безразличный взгляд на пришедшего, затем снова вернулась к созерцанию бушующей за окном погоды. Уже наступила зима. Декабрь не жалел парижан, то и дело посылая снежные бури и катастрофически низкую температуру. А она сидела в этом теплом коконе, задыхаясь от этой заботы медперсонала, Али, Нино и тем более Луки. Последний был особенно настырным и докучающим. - Как ты себя чувствуешь? Твой лечащий врач вчера сказал мне, что тебе нужно начинать питаться нормальной едой, чтобы не было проблем с остальными внутренними органами. Я приготовил рисовую кашу с коричневым сахаром. – мужчина достает из пакета, который ранее принес с собой, небольшой контейнер с ароматной едой. Открыв крышечку и почерпнув ложкой немного каши, подносит ее к лицу девушки, но та снова никак не реагирует. Лишь смотрит в сторону, настойчиво игнорируя присутствие Куффена. В ее голове вертелась лишь одна мысль о том, как бы оттолкнуть от себя эту назойливую змею. Может отдать ему чудо камень? Пусть спасает Париж вместе с Нуаром. А то Кот явно заколебался эти две недели один тянуть на себе всю ответственность. Хотя, она же могла делать это несколько лет? Пускай все те годы в Париже царило затишье, и Бражник куда-то испарился, однако грабежи, насильники и хулиганы никуда не делись. Все это тянула на себе одна Леди Баг. А сейчас...Бражник снова затих. Да и плевать. Не ее проблемы.       Прямо она ему уже говорила о том, что он ей надоел. Лука лишь проигнорировал ее желание и продолжил навещать ее каждый день. Как и обещал. Она даже перестала разговаривать! А он все равно ходит к ней, ласково улыбается, пытается накормить и хоть как-то приободрить. Что ей, черт возьми, сделать, чтобы он возненавидел ее и ушел раз и навсегда?!       Она не достойна такого человека, как Лука Куффен. Уж точно не та Маринетт, что сидит сейчас и думает, как бы его выпроводить из своей палаты и закончить свое бренное существование. - Я хочу…чтобы меня кормил Адриан…       Темные мужские брови на мгновение съезжаются к переносице, а затем на малиновых устах расплывается уставшая и вымученная улыбка. - Что ж ты все тянешься к этому ублюдку? Ни уже ли ты мало натерпелась из-за него? – Лука аккуратно ставит контейнер с так и не тронутой кашей на прикроватную тумбочку и сцепляет руки в замок, укладывая локти на колени. Серебряные кольца на указательных пальцах звонко ударились друг об друга. - Адриан не в чем не виноват… «Лука, мне просто нужно, чтобы ты отказался от меня! Мне никто не нужен, и я не хочу снова заставлять тебя грустить из-за меня. Будет лучше, если ты просто возненавидишь Маринетт Дюпен-Чен…» - Нет, Маринетт! Это он положил начало твоим страданиям. Еще с самой школы! Он игнорировал все твои знаки внимания, все твои чувства. Он бросил тебя, зная, насколько ты от него зависима. Он ни разу не позвонил тебе и не написал, когда уехал. И даже когда вернулся вместе с надеждой, он продолжил резать тебя без ножа. Он снова предал и глазом не моргнув. И я, блять, уверен, если его спросить о причине, он объяснится стандартной отговоркой «это все из-за отца». Если бы он искренне захотел быть с тобой, дарить тебе счастье и радость, свою любовь, в конце концов, то нашел бы любой способ противостоять Габриелю. Если бы он решился принять твои чувства, то ты бы, возможно, и не попыталась убить себя. В тот злосчастный день у тебя был бы человек, к которому ты могла прийти и получить поддержку…- мужчина трет лицо руками, проглатывая окончание фразы. - Лука, чего ты добиваешься, рассказывая мне все это? - Я пытаюсь открыть тебе глаза, Мари! – в отчаянии возглашает брюнет, с надеждой всматриваясь в бледные очи девушки, окруженные темными впадинами вокруг. - Интересно получается, пытаешься открыть мне глаза на поступки Агреста, а сам что? Мне ли напоминать о том, что и ты бесследно исчез? - А ты бы хотела, чтобы я остался? Чтобы дальше продолжил мельтешить перед глазами и напоминать о том, что ты сделала мне…больно? Ты бы чувствовала себя виноватой!       Маринетт молчала. Опустила глаза на сложенные на коленях руки и молчала. - И знаешь…это единственное, о чем я жалею больше всего в своей жизни. В том, что повелся на поводу у головы, а не у чувств. Возможно, все было бы иначе, будь я тогда рядом с тобой. Возможно, ты бы так не страдала… - Зачем ты продолжаешь держаться за эту любовь ко мне… посмотри на меня. Я уже давным-давно не та, что раньше, Лука. Посмотри и скажи, нуждаюсь ли я сейчас в любви? После всего, что произошло со мной, я уже никогда не смогу стать той Мари, к которой у тебя остались нежные чувства. Я никогда не стану той Мари, в которую ты был влюблен. И уж я точно не смогу стать той Маринетт, которая сможет дать тебе то, чего ты так от нее ждешь…       После недолгого молчания, Лука поднимает взгляд и уверенно смотрит в еще сильнее поблекшее лицо девушки. - Я смотрю на тебя, Маринетт. Смотрю и вижу человека, который, как никогда раньше, нуждается в любви. Нуждается в ком-то рядом, готовым просто выслушать. Ты права, ты давно не та Мари, которую я знал. Которую знала вся школа Франсуа Дюпон. Ты выросла. Стала очень сильной, независимой и целеустремленной девушкой. В тебе пропало ребячество и слепая вера в то, что только доброта спасет этот мир. Ты научилась рационально мыслить, равноправно распределять свои обязанности и оказывать помощь и добро только тем, кто по твоему мнению этого заслуживает. Это совсем не плохо, даже наоборот. Ты выросла. Но ни в коем случае не стала хуже себя прежней. Просто ты устала. Как может устать каждый человек на этой планете. Ты устала от столь большой ответственности, постоянных ожиданий и боли, когда не получается их оправдать. И я влюблен в тебя. Любую. Говоришь, что не сможешь дать мне то, чего я от тебя желаю? Я не согласен. Все, чего я хочу, это твоей улыбки. Яркой, беззаботной улыбки. Искорок радости в мудрых, повидавших жизнь, васильковых глазах. Единственное, о чем я мечтаю, чтобы твоя мелодия души никогда не заканчивалась и не обрывалась на самых красивых и сложных аккордах. И мне совершенно не важно с кем ты сможешь снова стать счастливой. Я просто хочу, чтобы ты искренне почувствовала себя нужной для кого бы то ни было. – он нежно заправляет прядь темных волос за маленькое ушко и слабо улыбается, наблюдая за ее потерянным взглядом, в котором, кажется, что-то шелохнулось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, после долгого, непробудного сна. – Я вернусь через пол часа, помогу тебе помыть волосы. А ты пока поешь немного. Этому рецепту меня научила мадам Чен.       Лука уже встал со стула возле кровати, чтобы выйти из палаты, как чувствует, что за рукав кофты уцепились тонкие, худые пальчики. - Мама…когда…- родное слово ужасно резануло по горлу, потому голос надломился и охрип. - Я как-то приходил к вам в пекарню за круассанами, Джулека заболела и капризничала, что хочет именно таких, какие ты приносила в школу. Однако, когда я рассказал об этом твоей маме, она утащила меня на кухню и начала показывать, как готовить рисовую кашу для болеющих. Как она сказала тогда, и сытная, и не калорийная, и вкусная, и проста в изготовлении. И я запомнил. На всю оставшуюся жизнь…       Маринетт кивнула, посмотрев на закрытый контейнер. Лука вышел из палаты, пообещав скоро вернуться с пластмассовой ванночкой для мытья головы.       Ей стыдно, что он возится с ней, как с парализованным инвалидом. Но она не может пересилить эту тоску…эту боль…Мари уже даже не уверена, сможет ли встать на ноги после того, как две недели только и делала, что лежала.       Тонкая рука тянется к пластмассовой мисочке и аккуратно подхватывает ее, притягивая к груди. Она медленно, дрожащими пальцами зачерпывает ложкой немного каши и размыкает губы, ощущая на языке до боли знакомый и любимый вкус. - «Как у мамочки…боже…» - по щекам с новой силой катятся слезы, но девушка продолжает поглощать ложку за ложкой, прекрасно осознавая, что после стольких дней голодовки, так много есть нельзя.       Ровно в том момент, когда последняя рисинка покинула контейнер, в палату вошел Лука с небольшим синим тазиком для мытья головы. - Это не обязательно…я и сама могу голову помыть в больничной душевой…       Мужчина убирает подушку и ставит на ее место пластмассовую емкость, затем обходит кровать и подает Маринетт руку. - Сможешь дойти до меня?       Девушка уверенно упирается руками в постель и встает на ноги, вот только не держится в вертикальном состоянии и несколько секунд. Колени подгибаются, и она уже готова познакомить свой нос с полом, однако упирается лицом в мужскую грудь и по инерции цепляется за его руки, которыми он обхватил ее плечи. - Ничего страшного. Это нормально. Давай обратно на кровать, а завтра мы снова будем учить тебя ходить. Если ты, разумеется, захочешь. – Лука помогает Мари вернуться на кушетку и укладывает голову на специальную подставочку в ванночке. - В кого я превратилась? ... – тихо шепчет девушка, прикрывая глаза. Она чувствует, как мужчина аккуратно собирает ее волосы и укладывает в только что налитую чистую воду. Все его движения максимально нежные и медленные, длинные пальцы ласково сминают кожу головы, окропляя ее лоб водой. - Все хорошо. Не удивительно, что теперь тебе немного непривычно ходить, но все поправимо. Сегодня ты уже многое сделала. – Лука берет шампунь и медленно вспенивает его на ладонях, из-за чего по палате распространился сладкий запах лесных ягод. Он массажными движениями распределяет пену по линии роста волос и корням, уделяя особое внимание тому, чтобы мыло не попало в глаза. - Я ничего не сделала… - Нет. Ты поговорила со мной. И немного поела. Даже попыталась встать на ноги. Ты умничка.       Когда с пеной было покончено, Лука помогает Маринетт сесть и убирает ванночку, промакивая темные волосы белым махровым полотенцем. Затем наносит специально купленный сегодня для нее бальзам по всей длине, медленно пропуская сквозь пальцы иссиня-черные пряди. - Ну вот и все. Теперь твои волосы пахнут не лекарствами и хлоркой, а ягодами и…- он берет в руки баночку из-под бальзама и читает этикетку. – Керо…филом и маслом амлы…господи, мне сказали, что это лучший бальзам для волос, но останутся ли они у тебя на голове после нанесения? Может смоем, пока не поздно? Хотя пахнет не так уж и плохо… - Пхф…- у Маринетт не получилось сдержать рвущийся наружу смешок. Она берет в руки баночку и смотрит на состав. – Все нормально, это и вправду хороший бальзам…и стоит он кучу денег, Лука. - Подумаешь, за то твои волосы прекрасны. «Как и ты сама…» - мужчина ликует, стоя за спиной у Мари, радуясь тому, что у него получилось заставить ее улыбнуться. Пускай коротко и с издевкой, но все же улыбнуться. - Время посещений заканчивается. Мисс Дюпен-Чен пора на процедуры. – в палату входит медсестра с инвалидной коляской, дежурно улыбаясь уже знакомому мужчине и пациентке. - Тогда до завтра, Мари. Я буду в то же время. - До завтра, Лука…

***

      Адриан стоял перед доской, на которой красными ниточками были соединены несколько фотографий и стикеров с заметками. Вот уже две недели он не может сдвинуться с мертвой точки. Убийца, как будто, и не человек вовсе. Все продуманно слишком идеально, не единого изъяна или загвоздки, за которую можно было бы уцепиться. Ни камер, ни отпечатков, ни волос, НИ-ЧЕ-ГО! - «Что остается? Насколько мне известно, родители Маринетт были добрыми и отзывчивыми людьми, врагов у них никогда не было. Конкуренты? Или сюда приплелись недоброжелатели самой Дюпен-Чен? Она ведь стала довольно известным дизайнером. Завистники? Это уже больше походит на правду. Чтобы убрать сильного конкурента, надо выбить его из зоны комфорта, а после смерти родных людей, у нее не будет никакого желания продолжать работать. Эта версия наиболее подходящая. Но есть еще одна. Безумная, но все же. Бражник. Может ли быть такое, что он узнал о личности Леди Баг? После всех попыток завладеть камнями чудес через аккуманизированных, он решил действовать напрямую, через саму хранительницу? Это уже маловероятно. Остановимся на версии с завистниками-конкурентами. Как мне узнать кто они, без участия Маринетт? Вряд ли она будет со мной разговаривать после всего, что произошло.» - мыслительный процесс в златовласой голове прерывает звонок в дверь. Агрест кидает проклятье себе под нос, но все же идет открывать незваному гостю. На свою беду, блондин забывает посмотреть в глазок, поэтому, едва приоткрыв дверь, в лицо прилетает кулак.       Адриан тут же отпрыгивает от неизвестного и прикрывает кровоточащий нос рукой. - Какого хрена, блять?! Что за….? Куффен? Ты же вроде в Лос-Анжелес перебрался? – увидев бывшего знакомого с гримасой холодной ярости на лице, Адриан всерьез забеспокоился, что он аккуманизированн. - Какой же ты ублюдок, Агрест. – тихо, словно кобра, шипит брюнет, надвигаясь на Адриана. - Чего? Что случилось? – зеленые глаза в это время искали на теле Куффена аккуманизированный предмет. - И у тебя еще хватает наглости спрашивать, что случилось?       Тут блондина прошибает вполне логичное объяснение его поведению, никак не пересекающееся с влиянием Бражника. - Это из-за…Мари? - - Надо же, а я уж было подумал, что от мозгов у тебя осталось только название. - Так, во-первых, возьми свой неоправданный гнев под контроль, не хватало еще акумы поблизости! Во-вторых, а какого вообще хера ты вламываешься в мой дом, да еще и набрасываешься на меня с кулаками? Адреналин девать некуда после того, как с Дюпен-Чен в больничке развлекаешься?! – крики прерывает резко схватившийся за грудки домашней кофты Лука, не хило встряхивая зеленоглазого. - Рот закрой. И не смей при мне даже произносить подобного. Ты хоть раз навестил ее, херов герой-любовник? Хоть раз видел ее состояние? От тебя требовалась чертовски маленькая и простая задача, быть рядом с ней! И я уехал, чтобы глаза не мылить, не мешать вам. И что я вижу, возвращаясь обратно в Париж? Маринетт на грани, пыталась покончить с собой, не раз кинутая и отвергнутая, преданная человеком, которому дала второй шанс. Ты каждый чертов день стоишь под ее окном и боишься переступить порог треклятой больницы. Как последний трус, Арест.       Адриан остервенело скидывает со своей одежды чужие руки и делает шаг назад, невольно начиная распаляться сам. Нос заложило, а на губах чувствуется металлический привкус, но он старается не обращать на это внимание, дабы не подвергнуть себя возможности аккуманизироваться. Еще не хватало потерять последнего героя Парижа. - Заткнись, Куффен. Ты ни черта не знаешь, чтобы стоять сейчас и осуждать меня. - Мне достаточно знать то, что ты каждый раз даешь ей ложную надежду, а потом рубишь по больному. Если нет, то стоило сказать об этом сразу и перестать ковырять шрамы, а если да, то просто прекрати вести себя как конченый ублюдок и защищай ее! Зачем ты продал ее, Агрест? Ты ведь прекрасно знал, что эта сделка для нее важнее жизни! Ее шанс на исполнение мечты. Будь ты рядом, она бы не наглоталась таблеток, ей бы было, к кому прийти в тот день. - У нее есть Аля. А у меня просто не было выбора с продажей акций. Отец угрожал разорить ее фирму, если я не продам свою долю. - Ну конечно! Адриан, у тебя хоть раз в жизни было оправдание, отличное от того, что это отец во всем виноват? Кто ты, черт возьми, без своего отца и его фамилии?!       Теперь уже настал черед Агреста хватать Луку за ворот одежды и испепелять яростным взглядом. - Завались, Куффен! Повторюсь, ты ни хрена не знаешь! Не знаешь, сколько на нас с ней висит ответственности! И ты не имеешь никакого права лезть ни в мою жизнь, ни в ее. - Знаю! – раньше, чем успел подумать, выпалил брюнет. Всегда спокойного и рассудительного Луку обуздала такая ярость, какую он себе и вообразить не мог. Он не знал, что может быть настолько зол на человека, которому вверил заботу о самой дорогой и любимой девушке.       Адриан замер, пытаясь понять смысл сказанного мужчиной. - Ты знаешь все…- он отпускает брюнета и во все глаза смотрит на его, уже спокойное, лицо. Лука кивает и поправляет измятую кофту. - Ты, по-видимому, тоже. Ну и? Какого это, узнать, что ты бросил свою любовь дважды, даже не подозревая об этом? – от куда в нем столько желчи? Лука не догадывался, что может быть таким язвительным и неуравновешенным. Что с ним делает эта злость на Агреста? Он хотел, чтобы ему было также больно, как и самому Куффену. Когда он, как оказалось, напрасно уехал из Парижа несколько лет назад и бросил Маринетт. Хотел задеть за живое, чтобы не только ему было тоскливо и противно от самого себя! - Какого? Душу себе вырвать хочется, вот какого. – Адриан устало выдыхает и падает в небольшое кресло, прикрывая глаза ладонью, попутно стирая кровь из носа. - Тогда чего ты сидишь и не пытаешься ничего сделать? Изменить, исправить? - А ты то чего кипишуешь? Определись уже, сам хочешь с ней быть или все-таки нас свести? - Я хочу, чтобы она была счастлива. - У нее родителей на куски порубили! Думаешь она сможет когда-нибудь стать счастливой? - Сможет, если рядом будет человек, которого она любит. - Ах, так вот оно что. Ну и какого это, отдавать любимую ненавистному сопернику, вопреки собственным чувствам? – выпускает ответную колкость Адриан, ухмыляясь. Лука сжимает кулаки, но заставляет себя сдержаться. Детский сад. - Что это такое? – брюнет кивает на доску с красными нитками и фотографиями, рассматривая пометки на стикерах. - Я пытаюсь найти убийцу ее родителей. - Зачем? Полиция плохо справляется со своими обязанностями? - Да за тем, чтобы сделать ее счастливой, твою мать! - А она тебя об этом просила? Ты хоть представляешь, как ей сейчас плохо? Она сейчас не жажду мести чувствует, она спокойствия желает! Она хочет, чтобы боль хоть на минуту утихла, а для этого ей нужен любимый человек, а не убийца, посмотрев на которого, она либо снова захочет покончить с собой, либо с ним. Окончательно разрушив свою жизнь при любом исходе. Ты так и не научился думать ни о ком, кроме себя, Адриан. Что раньше, что сейчас. - Ты делаешь из меня злодея, Лука. Но у меня тоже есть чувства. Я прекрасно осознаю, что натворил и сколько боли ей причинил. И поэтому если я приду к ней сейчас, она просто выставит меня за порог. - А ты уже попробовал, чтобы говорить подобное? Бросив последнюю фразу, Лука разворачивается и выходит из квартиры, не желая больше выслушивать его.