Трагедия

1. Ривай

— За ширмой. Посмотри, как он, — сказал отец. — Кто? — не понял я, но отец уже продолжал сосредоточенно накладывать шов, и потому ответа не последовало. Я снял перчатки, осмотрел аккумулятор на облучателе — бедняга был на последнем издыхании. Перепрыгнув через клубок проводов на полу, я добрался до раковины, вымыл руки и наконец сунулся в полумрак за ширмой. На незастеленной кушетке лежал омега, совсем юный, невысокий, щуплый и бледный. Когда его успели принести? Видимо, пока мы с Даниэлем работали в перевязочной. Я подошёл ближе и, окинув омегу взглядом, невольно замер: тонкие, маленькие руки омеги — два запястья как одно моё — бережно закрывали не большой, но уже довольно заметный живот. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Вот только беременного нам здесь не хватало для полного счастья. Роды — это всегда страшно: нервы, крики, ежесекундное замирание сердца — а вдруг что пойдёт не так? С родов я всегда сбегал и сменял Даниэля в перевязочной — всё равно в операционной от меня толку никакого: отец с Зиком вполне справлялись и вдвоём, а Даниэль при необходимости им ассистировал. Я склонился к омеге, силясь разглядеть лицо в полумраке. А он, оказывается, не подросток, как мне показалось сначала: лицо — тонкое, аккуратное, правильное — взрослое. Лет двадцать пять, не моложе. При близком рассмотрении я наконец заметил слабый румянец на щеках, сухую корку на губах и потёки пота на лбу, висках и шее. — Как вы себя чувствуете? — тихо позвал я омегу. Тот медленно, словно сквозь силу приоткрыл глаза — в темноте влажно блеснули белки — и скользнул по мне пустым, мутным взглядом. Я легко, осторожно коснулся его щеки. Господи, горячий-то какой! Тут и без термометра ясно, что температура высоченная — под сорок, наверное. Омега слабо шевельнул губами. Я склонился к нему ещё ниже. «Пить», — тронул щёку жаркий, едва различимый шёпот. — Сейчас, одну минуту, — пробормотал я и вылетел из-за ширмы. — Как он? — не оборачиваясь, спросил отец. — Горит, — коротко ответил я, подбираясь через плетение проводов к шкафу с бутылками питьевой воды. — Тридцать девять, если не все сорок. — Плохо, — отозвался отец. Да уж конечно ничего хорошего! — Готовь операционную. Как Зик придёт, начнём оперировать. Я выбрал небольшую бутылку с водой — чтобы пить было удобнее — и полез обратно от шкафа к ширме. — Отец, что с ним? — спросил я. — Замершая беременность, — тихо сказал отец. Я невольно сжал бутылку крепче и вернулся за ширму. В акушерстве я не смыслил ровным счётом ничего, но даже моих скудных познаний в медицине хватало, чтобы понять — дело дрянь. Замершая беременность означает, что плод мёртв. А в купе с такой интоксикацией и дикой температурой очевидно, что умер он не вчера и даже не неделю и не две назад. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт! Я помог омеге приподняться — придерживал рукой под голову, пока тот жадно глотал воду. Потом осторожно уложил обратно, вытер потёки с подбородка и шеи. Сам внутренне сжимался от жалости, когда прикасался к пылающей, липкой коже. Бедный. Ладно я — от меня ничего не зависит. Со мной никогда не случится того, что случилось с ним. Сколько бы я ни пытался, я никогда до конца не пойму, каково ему сейчас — ни один бета не поймёт. От омеги пахло жимолостью. Не отравленный горячкой, этот запах, должно быть, искрился сладкой, прохладной свежестью. Но сейчас жимолость отдавала кислой горечью, смешивалась с душным, едким запахом пота. Жимолость гнила в огне. Я с трудом сглотнул вязкую слюну. Не удержался — аккуратно коснулся пальцами лба омеги, убрал мокрые, спутанные пряди чёлки. Омега коротко глянул на меня — глаза слабо блеснули — и едва слышно прошептал: «Холодные. Хорошо». Да, ему, наверное, мои пальцы и впрямь кажутся холодными. — Эрен, — позвал отец, — я заканчиваю. Готовь операционную. Потом увезёшь господина Шадиса в палату. — Хорошо, — сказал я. Нехотя убрал руку со лба омеги и выбрался из-за ширмы. Зик пришёл как раз тогда, когда мы с отцом перекладывали господина Шадиса на каталку. — Запах странный, — поделился со мной наблюдением Зик. Это он про гниющую жимолость, видимо. — Тебя ждёт, — невесело рассмеялся я. Зик вскинул брови, но расспрос прервал отец: — Эрен, делайте премедикацию. Я обработаюсь, сменю халат, и можем начинать. — Я вам нужен? — спросил я с тайной надеждой, что можно будет поменяться с Даниэлем и остаться в перевязочной. Это было малодушно и некрасиво, но я боялся оставаться здесь — здесь, где отец и Зик будут пытаться спасти жимолость от гниения. А вдруг не смогут?.. — Останешься, — сказал отец. — Мало ли. Пока Зик готовил наркоз и готовился к операции сам, я отвёз господина Шадиса в палату и сдал под контроль Даниэля. — Они ещё не освободились? — спросил Даниэль. — Зик только пришёл, — сказал я. — Сейчас возьмут на операцию омегу. — Омегу? — переспросил Даниэль. — Замершая беременность, — коротко ответил я. — Уже началась интоксикация. — О, — Даниэль поджал губы. — Бедный. А ты… — Ассистирую, — сказал я. — Извините, мне надо идти. Они меня ждут. — Конечно, — кивнул Даниэль. Окинул меня печальным, полным хорошо скрываемой жалости взглядом. Ненавижу этот его взгляд. Уж мне-то точно его жалость не нужна. По возвращении в медчасть Зик попытался вручить мне шприц. — Я один не буду давать ему наркоз! — взбрыкнул я, но Зик меня прервал: — Это релаксант, — объяснил он. — Наркоз мы сами с отцом будем давать, уже в операционной. У меня всё готово, ждём только его. Я обработал руки, надел новые перчатки, вооружился спиртовой салфеткой и, забрав у Зика шприц, пошёл за ширму. Омега сверкнул на меня глазами — неожиданно мрачно и даже как-то воинственно. — Сейчас сделаем релаксант… — начал объяснять я, осторожно отнимая руку омеги от живота. — Нет, — тот вырвал запястье из моей руки. — Но так надо, — растерялся я. — Операция… — Нет, — тихо-тихо, но твёрдо повторил омега. — Простите? — пробормотал я. — Что здесь? — Зик сунулся за ширму. — Не даёт укол сделать, — объяснил я. Зик глянул на меня, а потом склонился к омеге. Тот, прикрыв глаза, дышал тяжело и часто, через рот. — У вас сильнейшая интоксикация, — хорошо поставленным голосом психолога начал Зик. — Если не сделать операцию, всё может закончиться плачевно. Для вас. Ваш ребёнок уже мёртв. — Неправда, — одними губами прошептал омега. У меня в груди сжался холодный, тяжёлый ком. — Увы, — выдержав паузу, сказал Зик. — Если не сделать операцию… — Нет, — прошептал омега. — Не отдам… — …вы умрёте, — жёстко закончил Зик. Омега молчал. Ресницы подрагивали, с губ срывалось прерывистое дыхание. Зик протянул руку, и я отдал ему шприц. А потом почти минуту мы боролись: я держал сопящего и отчаянно вырывающегося омегу, придавив его собой к кушетке, а Зик вводил релаксант. — Не надо, пожалуйста, нет… — тихо, хрипло шептал омега мне в шею. — Простите, простите, простите, — зачем-то шептал я в ответ. Обжигающе горячее, напряжённое, как хлыст, маленькое тело билось подо мной, и мне самому кричать хотелось от жалости, страха и отчаяния. — Готовы? — за ширму заглянул отец. — Да, — ответил Зик. Я не смотрел них. Я смотрел прямо перед собой, на искрящуюся от пота шею омеги. На шее заполошно тикала жилка. Милая, бейся, пожалуйста. Это так страшно — когда ты замираешь. — Эрен? — позвал отец. Я кивнул. Невольно ткнулся носом в кофту на груди омеги. Кофта пахла терпким потом и гниющей жимолостью. Кофта пахла смертью. — Зачем тогда, — едва различимо прошептал омега. — Если его нет, то мне-то тогда зачем… Я смотрел на пульсирующую жилку на шее. Прошу, бейся. Не останавливайся, ни за что. Зик похлопал меня по плечу. Я выпрямился. Проводил их всех до операционной и остался в нестерильном кабинете. Обработал поверхности, сменил аккумуляторы у ламп и облучателей, приготовил отцу операционные наборы. Попытка распутать клубок проводов на полу снова окончилась провалом. Потом приходил Даниэль: бестолково помялся, зачем-то спросил, когда они освободятся. Я сказал, что не знаю. Что за дурацкие вопросы у него вечно? Отец с Зиком сами никогда не знают, сколько будет идти операция, так откуда знать мне? Даниэль покивал, одарил меня очередной жалостливой улыбкой и наконец убрался. Я мысленно послал его подальше и сел готовить ещё наборы. Ждать всегда страшно. Особенно если варианты — пятьдесят на пятьдесят. Жизнь или смерть. И самое страшное, что смерть всё равно однажды побеждает. Всех. Зик вышел из операционной первым. Подошёл ко мне и склонил голову — я снял с него очки. Зик постоял, моргая и подслеповато щурясь. Я заглянул ему в глаза. — Жить будет, — наконец сказал Зик. — Если захочет. Я кивнул и покрутил в руках очки Зика. Глянул на Зика и не сдержался — улыбнулся. Зик улыбнулся в ответ.

***

Омегу звали Ривай. От наркоза Ривай отходил мучительно и долго. Температура держалась ещё четыре дня после операции, и лишь когда отец с Зиком решили брать его на повторную операцию, температура наконец начала спадать. В беспамятстве горячки Ривай несколько раз пытался разодрать швы, и потому с ним приходилось дежурить почти круглосуточно. На эти четыре дня я полностью сменил Даниэля и почти поселился в перевязочной — точнее, совершал набеги на неё, когда больным нужно было менять повязки. Всё остальное время я обитал в палате Ривая. «Ты бы поспал сходил, что ли», — сказал как-то Зик. «А вдруг ему станет хуже, пока меня не будет?» — возразил я. Зик посмотрел на меня задумчиво, но спорить не стал. Я и сам не знал, почему для меня это было так важно — чтобы Ривай выжил. О том, что Ривай — Ривай, я узнал на вторые сутки после операции. После очередного приступа, когда Ривай, исцарапав мне руки (да и бог с ними, главное — не швы), обессиленный и насквозь мокрый от пота, наконец затих, я принёс таз с тёплой водой и полотенце и принялся обтирать его. Жимолость всё так же пахла кислотой и гнилью, но я почти привык к этому запаху. Ривай снова попытался отбиться от меня и потянулся к швам, но руки его, словно ставшие ещё бледнее и тоньше, двигались медленно и тяжело — сил у него почти не осталось. — Мы с вами вторые сутки бьёмся, а я до сих пор не знаю, как вас зовут, — тихо рассмеялся я, пытаясь отвлечь его от швов. Ривай застонал сквозь плотно сжатые губы и прикрыл глаза. Его руки наконец обмякли, и я, осторожно уложив их вдоль тела, взялся за полотенце и принялся обтирать его шею и грудь. — Я Эрен, — сказал я, медленно и аккуратно ведя сложенным полотенцем вдоль острых, обтянутых белой-белой кожей ключиц. Я не знал, слушает ли Ривай меня. Это, в общем-то, было и неважно. Лишь бы только не покушался на швы и не выл от боли и жара, как в первый день. — Эрен, — едва шевеля губами, вдруг сказал Ривай. Молчал долго, и когда я решил уже, что он всё-таки уснул, неожиданно продолжил: — Омежье имя. Я невольно рассмеялся. Я не обиделся — так многие говорили, но на Ривая, измученного болью и жаром, обижаться было глупо вдвойне. В горячке Ривай не различал запахов, но и различать тут было нечего — беты ничем не пахнут. Хотя Ривай, наверное, принял меня за альфу: из-за роста и телосложения. И теперь, бедный, пытался отомстить за то, что не даю ему швы расковыривать и пристаю с полотенцем. — Эрен… — хриплым шёпотом повторил Ривай. — Что? — встрепенулся я, подаваясь ему навстречу. — Воды? Где-то болит? Ривай слабо мотнул головой. Глаза его были по-прежнему закрыты, а ресницы, короткие и густые, сильно-сильно блестели — то ли от пота, то ли от выступивших слёз. Да, про боль было глупо спрашивать: легче, наверное, было спросить, где не болит. — Руки… приятные… — тихо сказал Ривай. Я не знал, что на это ответить. Как истукан сидел, сжав в ладони полотенце, и не решался продолжить обтирание. И сердце, глупое, почему-то билось тяжело и гулко, словно норовило пробить рёбра, и дрожь от его ударов раскатывалась по телу и отчётливо, почти больно отдавалась в центре ладоней. Ривай, видимо, уснул. Так я решил, потому что почти на полчаса, пока я заканчивал обтирание и уносил таз с водой, Ривай заметно расслабился и даже задышал ровнее. Стараясь не шуметь, я приготовил на всякий случай новые перевязочные наборы и зелёнку и, стиснув зубы, полил перекисью на расцарапанные руки. Потом, с силой моргая и борясь со сном, выхлестал почти полбутылки воды, распустил волосы и перетянул их в новый хвост. И тогда отчётливо ощутил на себе взгляд. Невольно сжался от неожиданности и обернулся к Риваю. Глаза Ривая — водянистые, серо-голубые — были по-прежнему мутные и тускло, слабо поблёскивали в неярком свете. Ривай смотрел на меня долго, изредка медленно моргая и потом с усилием поднимая веки, и его взгляд — тяжёлый, полный беззвучного воя боли — словно пришиб меня к полу. — Ривай, — тихо, но чётко сказал Ривай. Смотрел на меня ещё несколько мгновений — но показалось, будто целую вечность — а потом закрыл глаза. Я просидел с ним до самого утра — до тихой вибрации таймера на столе, обозначавшей, что сутки наконец сменились новыми. Несколько раз я проваливался в вязкое, склизкое забытье и выныривал из него с чугунной, горячей от недосыпа головой. Один раз, видимо, провалился надолго — очнулся оттого, что нога затекла от долгого сидения в одной позе. Я растирал охваченное кусачими мурашками бедро и всё смотрел, смотрел на Ривая, на его острое бледное лицо, на тонкую шею и глубокую тень ямки между ключицами. «Ривай, Ривай, Ривай», — одними губами зачем-то повторял я. Я не обижался и не злился на него — ни за «омежье имя», ни за разодранные руки, ни за ноющую от усталости спину и тяжелую от недосыпа голову. Это всё были мелочи. Единственное, что имело значение — чтобы тоненькая жилка на шее Ривая тикала мерно и ни за что не останавливалась. Ради этого я готов сделать всё и даже больше. Я решил, что пока не хочу знать, почему же это для меня так важно. На пятые сутки жар спал, и Ривай наконец стал похож на человека, а не на измученное болью существо: взгляд прояснился, стал осмысленным, цепким и внимательным. Зик сумел-таки где-то раздобыть послеоперационный бандаж подходящего размера, и Ривая в этот бандаж немедленно затянули и наказали снимать только при обработке швов. «Вы уж поаккуратнее со швами-то», — сказал Зик при осмотре и невольно покосился на мои исцарапанные предплечья: о том, что вместо швов на своём животе Ривай раздирал мои руки Зик, конечно же, знал. «Хорошо», — тихо, даже как-то мрачно ответил Ривай. На Зика он не смотрел — смотрел на меня, устало и, кажется, чуть виновато. Я незаметно лягнул Зика по лодыжке: отстань, мол, от него. Ну разодрал мне руки и разодрал, чего нудить-то? На мне как на собаке всё заживает. О том, что было в день операции и следующие четыре дня лихорадки после, Ривай почти ничего не помнил. Точнее, помнил лишь смутные отрывки. — Это я тебя так, да? — глядя на мои расцарапанные руки, спросил он в первый «ясный» день. Я рассмеялся и сказал, что самые пакостные царапки — кошачьи, но Ривай, вроде как, не кошак, а значит и бояться нечего — царапины заживут быстро. — Намаялся ты со мной, — сказал Ривай. — Нисколько, — бодро заявил я, и Ривай, конечно, не поверил мне: смотрел долго, пристально, а потом медленно моргнул и прошептал: — Спасибо. Я забормотал что-то невразумительное, а Ривай молчал и смотрел перед собой. — Я почти не помню, что было, — тихо сказал он, когда я перестал нести всякий бессвязный бред. — Ни как сюда принесли, ни что потом было. Казалось, что я всё глубже и глубже тонул в густом, невыносимо горячем болоте, и этому кошмару конца-края не будет. И немного легче становилось, только когда ко мне прикасались руки: ласковые и прохладные. Хорошо так становилось. Почти не больно. У тебя правда приятные руки. Я не смотрел на Ривая и не знал, смотрит ли он на меня — видит ли, как горят щёки, уши и даже, кажется, шея. — Извини, — совсем тихо сказал Ривай. — За то, что руки тебе изодрал и… за всё остальное. — Главное, чтобы с вами всё было хорошо, — прочистив горло, сказал я. — А всё остальное — ерунда. Ривай не ответил: посопел и медленно перевернулся на бок, лицом к стене. Зик разрешил ему поворачиваться и, в принципе, даже вставать. О Ривае я по-прежнему не знал почти ничего, но почему-то не решался спрашивать о даже, казалось бы, простых вещах: кто он, с какого уровня и как так получилось, что его принесли к нам в таком состоянии. К Риваю никто не приходил, и это тоже было странно: неужели у него совсем никого нет? А как же отец ребёнка? Или его тоже нет? А, может быть, как это часто бывает, отец этот не знает или не хочет знать, что у него был — теперь уже был — ребёнок? Мне страшно было даже пытаться представить, каково Риваю. Каково это вообще — потерять ребёнка, пускай ещё и не рождённого? Почему-то сразу вспоминалось, как Ривай в горячечном бреду бережно закрывал тонкими, слабыми руками живот, с каким отчаянием и невесть откуда взявшейся силой отбивался от нас с Зиком, когда мы делали премедикацию. «Не надо, пожалуйста, нет… Если его нет, то мне-то зачем тогда…» Я старался загнать эти воспоминания как можно глубже — как воспоминания о кошмаре, который хочется поскорее забыть. Но Ривай ни о чём не говорил и ни разу не плакал. Он вообще говорил мало и как-то неохотно, но я чувствовал его молчаливую благодарность: за то, что не задаю ему вопросы, отвечать на которые он не готов и не хочет. Зато с расспросами к нему каждый раз норовил пристать Даниэль. С Даниэлем Ривай не разговаривал вообще — послушно и быстро делал то, что тот скажет, но ни разу так и не заговорил с ним. Зик удивлялся — потому что с ним Ривай, хоть и без особой охоты, но всё же разговаривал. Но Даниэль не обижался на Ривая. «Да что вы понимаете! — сказал он нам с Зиком. — Это же такое горе — потерять ребёнка! Это даже представить страшно. Такое врагу не пожелаешь». Зик лишь развёл руками. Я тоже был согласен с Даниэлем: действительно, что мы могли понимать? Особенно я, который в принципе не смог бы иметь отношение к вопросам деторождения, даже если бы очень захотел. Единственным, с кем Ривай не играл в вариации молчанки, был я. Однако бонусом за такое счастье добавилась игра в гляделки, выиграть в которую у меня не получалось, да я и не особо пытался. За всё то время, что Ривай провёл в медчасти — а это почти три недели — я научился распознавать разные его взгляды: задумчивый, снисходительный, усталый, сонный и ещё массу других. Совершенно особенным был взгляд-улыбка. Его я научился распознавать первым. Мимика Ривая была довольно скудная, а в те редкие мгновения, когда он улыбался, улыбка эта выходила какой-то кривой и странной, словно Ривай в принципе не умел улыбаться. Но всё это покрывали взгляды, которые были точнее и выразительные всяких слов и жестов. Или, может, так казалось лишь мне. Ривай часто огрызался и вообще почти всегда говорил довольно грубо («не по-омежьи», как заметил Даниэль), но я не обижался — может быть потому, что мне Ривай грубил по-особенному: беззлобно, по-доброму даже. Например, на моё «спокойной ночи» он непременно отвечал: «Давай-давай, катись колбаской отсюда». Я смеялся, выключал общий свет в его палате и неизменно застывал на пороге — смотрел на маленький одеяльный кокон, из которого торчала только черноволосая макушка. «Катись-катись», — бурчал Ривай, и я наконец выходил из палаты. Осторожно прикрывал дверь, но потом ещё долго стоял, прислушиваясь к тишине за ней. О том, что Ривай с первого уровня, я узнал случайно, и даже не от Ривая, а от Армина. Через полторы недели после операции Зик разрешил Риваю помыться. Перед этим Ривай несколько раз мрачно сообщал (в основном мне), что ему надоело быть «чучелом из выгребной ямы». «Только очень аккуратно, — наказал ему Зик. — Эрен вам поможет». Ривай смотрел на него так, что становилось ясно: стоит мне только заикнуться о помощи, руки мне не просто исцарапают, а переломают или вовсе оторвут и сунут в известное место. Зик сделал вид, что грозного взгляда Ривая не понял. А под вечер мы потащились в душ. В зал с душевыми кабинами меня предсказуемо не пустили. «Я в состоянии справиться сам», — жёстко сказал Ривай. «Так быкуете, будто я вас голым не видел», — хмыкнул я. «Считаешь это достижением?» — тихо спросил Ривай. И впервые за всё время, проведённое в медчасти, смотрел на меня с настоящей, не наигранной злостью, замешанной на боли и ещё чём-то вязком и мучительном. Я понял, что если сейчас вякну ещё что-нибудь, Ривай, может быть, даже ударит меня. А если не ударит, то всё равно сломается то хрупкое и непонятное, что между нами возникло. «Не считаю, — не своим голосом сказал я. — Простите меня». Ривай одарил меня одним из своих фирменных взглядов — словно бабочку приколол булавкой к доске — и скрылся в душевой. «Если будет совсем плохо, я позову», — донеслось до меня из-за двери. Я зачем-то кивнул. Я знал, что он не позовёт, даже если и впрямь начнёт терять сознание. И дело тут было не столько в гордости, сколько в чём-то ещё, чего в Ривае я пока понять не мог. Пятнадцать минут, что я прождал Ривая под дверью зала душевой, показались мне вечностью. Я обрадовался по-настоящему, когда он, раскрасневшийся и немного рассеянный, наконец выбрался в раздевалку. «Видишь же, живой-здоровый я», — недовольно буркнул Ривай. Но буркнул уже привычно, по-доброму, скорее для проформы. В холле медчасти нас поджидал сюрприз в лице Армина. Завидев меня, Армин было заулыбался, но улыбка на его лице потускнела, едва он заметил, что иду я не один. — Капитан?! — взволнованно и как-то растерянно воскликнул он. — Вы здесь? Почему? Что случилось, капитан? Я покосился на Ривая, растрёпанного и хмурого. Капитан?.. — Да, Армин, здравствуй, — тихо и устало сказал Ривай. — Я тоже рад тебя видеть. — Здравствуйте, — запоздало ответил Армин. — Капитан, почему вы никому не сообщили, что вы здесь? И почему вы… Ривай не смотрел на нас и молчал. А Армин как дурак пялился на его живот. Видимо, знал, что не так он должен выглядеть. — Капитан, а как же ре… — начал было Армин и осёкся. Армин, ну чего ты, а? Я же тебя сто лет знаю, и из нас двоих назвать бестактным можно уж точно не тебя. — А нет больше ребёнка, — разрушил мучительную тишину неожиданно спокойный, бодрый даже голос Ривая. — Так что скоро я вернусь к вам, не переживай. Как господа врачи, — Ривай кивнул на меня, — разрешат покинуть их заведение, так я сразу вернусь. Армин ошарашенно уставился на меня. Я состроил страшное лицо: вякни только ещё какую глупость, друг ты мой ненаглядный! Армин медленно моргнул и отвёл взгляд. — Простите, капитан, — тихо сказал он. — Мне очень жаль. — Только не начинай, — поморщился Ривай. — Ещё жалости твоей мне до кучи не хватало. Армин глянул на него виновато и печально. Ривай наконец отцепился от меня (пока черепашьим шагом шли из душа, он всё-таки взял меня под локоть) и побрёл в сторону палат. — Да, Армин, — Ривай остановился и сурово поглядел на Армина, — не вздумай таскаться сюда ко мне. И уж тем более говорить кому-то, что я здесь. Начальство в курсе, и этого достаточно. Ты меня понял? — Да, капитан, конечно! — быстро закивал Армин. — Ну и славно, — подвёл итог Ривай и, не оглядываясь, пошёл в свою палату. Я подскочил к Армину. — Ты по делу? Или ко мне? Армин бестолково закивал, и я недовольно зашипел. — То есть и по делу, и к тебе, — сказал он. — Тогда жди.