Умри, если меня не любишь

«Всë было бы нормально. Всë и есть нормально» – таковы были мысли Минхо в течение последних нескольких дней. «Нормально» выражалось во многих вещах: нормальными были пустые белые стены без постеров, которые Минхо сорвал и разорвал на мелкие кусочки, валявшиеся на полу, нормальными были очки Феликса, лежащие на прикроватном столике, которые он в последнее время не надевал, потому что «Хëн, есть же линзы, зачем мне эти чёртовы очки, я в них выгляжу как ботаник», нормальной была незаправленная кровать в комнате Феликса – он никогда не утруждался по утрам и не заправлял постель, потому что когда встаёшь за 40 минут до начала пар в институте, а ехать через весь Сеул, то «Как-то не до кровати сейчас, Минхо, вот честно». В прихожей висел большой белый пуховик Ликса, в котором он был похож на зефирину, на полке с обувью стояли чёрные мартинсы. Всё это тоже было нормальным. Обыкновенным. Как всегда. Ничего не изменилось. Минхо сидел на полу в комнате брата, мысли роились в его голове, но при этом он не мог выделить из них какую-то единственную, главную. Эмоций не было. Это было тоже нормой на протяжении уже нескольких лет. Взгляд упал на стол рядом с окном, на котором в жутком беспорядке валялись тюбики масляных красок, немытые кисти, на деревянной палитре были намешаны сотни оттенков, столешница усыпана деревянной стружкой от заточки карандашей, рядом лежал открытый канцелярский нож. Минхо резко захотелось узнать, острое ли лезвие, пахнет ли кровь железом на самом деле, да и как долго заживают шрамы на запястье, но этот интерес быстро утонул в мириаде несвязных мыслей. Тогда он перевёл взгляд на стоящий рядом мольберт.

*flashback*

– Чëрт возьми, Ликс, времени 4 утра, ты с ума что ли сошëл?! – Минхо надевает очки и пытается не щуриться от рассветного солнца. – Ты вообще сегодня ложился? В комнате Феликса играет спокойная, умиротворяющая музыка, что идëт вразрез его бойкому настроению, даже несмотря на раннее время суток. Солнечный свет проникает в комнату через незашторенное окно, лучи пляшут по плакатам, наклеенным на белые стены. Это чудо, именуемое братом Минхо, вертится около мольберта, то отходит на другой конец комнаты и смотрит, прищурившись, то подходит к столу, берёт в руки палитру и начинает интенсивно смешивать краски, переводя взгляд на рассвет за окном. Казалось, он будто не замечает старшего Ли. Минхо сверлит чужую спину взглядом, который не предвещает ничего хорошего и Ëнбок понимает, что ему всё-таки придется ответить. – Ответ на первый вопрос «Да», на второй «Нет», – он даже не повернулся на источник звука и всë ещё оставался сосредоточен на работе. Минхо уже набрал побольше воздуха в лёгкие, открыл рот и хотел было начать возмущаться, но Феликс подошёл к дверному проëму, где стоял старший Ли, и тогда Минхо увидел его горящие огнём глаза. Ликс был взбудоражен, он буквально светился изнутри. На холсте красовался недописанный сеульский рассвет. Он пестрил красками, которые варьировались от малинового до спокойного нежно-голубого. На руках Феликса было больше красок, чем на холсте или палитре, чему Минхо внутренне усмехнулся. Он весь перепачкался, но был таким довольным, что старший в мгновение ока потерял всю свою строгость и излишнюю взрослость, лишь махнул на эти мелочи рукой, бросил фразу «Пожалуйста, не проспи первую пару, я не могу тебя каждый раз подбрасывать в институт. Завтрак будет на столе» и ушёл в свою комнату, плотно закрыв дверь.

*end of flashback*

Вероятнее всего, Ликс после тех слов лег спать, ибо рассвет так и остался незавершённым. Сейчас красочный этюд был единственным ярким пятном в комнате, хотелось взять ножик и исполосовать холст, цвета раздражали, картина была слишком живой и жизнерадостной. Живее Минхо, который сидел на полу и смотрел в одну точку, живее белых стен, на которых раньше были плакаты, живее всех вещей в комнате Феликса. Уже не осталось никаких эмоций, сожалений, ожиданий телефонных звонков или сообщений в Kakao-talk по типу «Хëооон, а давай закажем курочку на ужин? Я сессию закрыл» или «Всратый дождь, как же он меня достал! Я весь промок и теперь мои волосы похожи на гнездо! Мино-я, надеюсь, ты взял зонтик». Никто больше не будет заботиться о Минхо так, будто из двух братьев Ли он – младший, а не старший. Никто больше не будет внезапно его обнимать со спины и не отлипать в течение получаса, несмотря на полнейшее безразличие со стороны старшего. Никто не будет рубиться в компьютерные игры по ночам для того, чтобы снять стресс, писать картины (тоже ночью, потому что так, видите ли, вдохновение приходит) и потом возмущаться из-за несправедливой критики со стороны преподавателей. Никто не будет постоянно просить Минхо помочь покрасить волосы, потому что «Хëн, ты же знаешь, что в салоне жутко дорого, я не сын миллионера, а простой художник, даже без высшего образования» и старший соглашался. На самом деле, он не понимал, как у Феликса ещë волосы не выпали, потому что тот красился регулярно, причём в такие яркие цвета, которые ещë поискать надо. Больше всего Минхо любил, когда Ликс был рыжеволосым. Тогда он напоминал старшему маленькое солнышко, на щеках которого россыпь веснушек, похожих на созвездия. Но Минхо никогда не говорил ему об этом, так же как и не говорил о том, что дорожит им, любит заботиться, никогда не хвалил. «Не хотел. Не мог. Не нужно» – думал про себя он. А младший хотел, мог и говорил. Но Минхо не мог сказать ему того же. Стеснялся. Боялся. Да и зачем? К̶о̶г̶д̶а̶-н̶и̶б̶у̶д̶ь̶ п̶о̶т̶о̶м̶. Никогда. Некому будет говорить. Никого не будет. Никто не будет солнцем в жизни Минхо. Потому что Феликс мертв.