«улыбка императора», искренность и первая любовь

—Слушай, почему ты так дорожишь своей лентой? Она много для тебя значит? —из чистого любопытства спрашивает Хуа Чэн, наблюдая за тем, с каким трепетом ранним утром повязывает её Се Лянь. Его покои, несмотря на принадлежность к Гу Су, находились рядом с теми, в которых гостили адепты. Некоторые делили комнату на двоих, и Хуа Чэн, конечно, воспользовался возможностью, чтобы быть со своим возлюбленным другом в одной. Лани были ему на одно лицо, но Се Лянь всегда отличался мягкой улыбкой и лёгким нравом. Это было одно из многих, что обожал в нём адепт Юн Мэн Цзян. —Учитель Лань ещё не рассказал вам, но эту ленту нельзя снимать и отдавать посторонним людям. Только тем, кого ты любишь… —и сейчас Се Лянь как-то виновато посмотрел на Хуа Чэна, словно не решаясь что-то сказать. —Так почему она до сих пор не у меня? —хищно сощурившись, почти вплотную подошёл к нему тот, бесстыдно сдергивая ленту. Хладный шелк приятно обвивался между пальцев. Она была настолько длинная, что спадала на пол, несмотря на то, что Хуа Чэн стоял на коленях, —хотя, вы, Лани, слишком правильные. У вас это, может, и не заведено — чтоб вот взять и отдать так просто. Хуа Чэн знает, что Се Лянь его любит, и он прав. Но Се Лянь почему-то колеблется. —А-Чэн, —беспомощно говорит он, — одно из трёх тысяч правил Гу Су… «Любить друг друга могут лишь мужчина и женщина; остальные вариации даже не рассматриваются» — наизусть зачитал он разбитым голосом, —как бы в Поднебесной не относились к этому хорошо, Гу Су Лань — образец праведности и воспитанности… Именно поэтому… —Поэтому вам нельзя любить свой пол? Глупость какая. Даже дураку ясно, что любовь преград не знает. Слушай, — Хуа Чэн ещё сильнее сощурился, уносясь в мир собственных грёз, — а давай оставим их и сбежим? —Оставим… И как? —с истинным ужасом поинтересовался Се Лянь, удивленные нотки наростали в его голосе, —в Юн Мэн, да? —теплилась надежда в груди. —Нет, нет, нет, —заверил его возлюбленный, —мы можем построить карьеру бродячих заклинателей, путешествовать по миру и зарабатывать на убийстве нечисти. Нас изгонят из Гу Су, если узнают о наших отношениях? Вот и я не вижу смысла в том, чтобы афишировать их сейчас. Твои родственники очень расстроятся, как и мои. А если мы сбежим… Напишем записку, где всё поясним. И будем свободны. В замешательстве Се Лянь не знал, что делать. Хуа Чэн был прав — их изгонят из Гу Су, если узнают, а ему когда-нибудь придётся жениться на девушке, если не будет наследников у клана. Се Лянь сделал бы её счастливой и не догадывающейся о равнодушии супруга, но врать нехорошо. И более благоприятным исходом было бы сбежать с Хуа Чэном. —Я пойду с тобой хоть на край света, —заверил он. —Хорошо, только Улыбку Императора возьмем, и в путь! —просиял адепт Юн Мэна, беззастенчиво играясь с лентой и повязывая её на запястье. Two mouth ago. Шëл сильный ливень, дул ужасно холодный ветер, атмосфера на улице была мрачной, но только не для тех двоих идиотов, которые прятались под навесом, разливая вино и о чём-то бурно разговаривая. Никому из них даже не верилось, что они свободны и могут пойти, куда глаза глядят. Никому не верилось, что теперь их не сковывает ни долг, ни правила, ни что-то ещё. Они жили друг для друга и не для кого более. Им было безразлично на весь свет, как и ему на двух странников. —Скоро мы скопим достаточное количество денег, —говорит Хуа Чэн, промокнув насквозь, так как именно его плащом был сооружён навес, —и сможем купить домик на окраине. —Даже не знал, что тут такой огромный спрос на духов, —кивнул Се Лянь, чей плащ уже промок до ниточки. Они соединили дрожащие пальцы — и вновь унеслись в собственные грёзы, где они купят небольшой, но уютный дом, заведут собаку-оборотня, будут возвращаться в тепло, зарабатывать любимым делом на жизнь и постепенно забывать обучение в Гу Су и то, что было до него.