Эротика тела

10 лет спустя, после событий,

которые произошли в сериале.

20:17 Пенетраторская вечеринка. Лофт в Шордиче. — Как думаешь она придет? — выдыхая ментоловый дым сигареты, уточняет Крис. —Ты вообще слышал что-то о ней? Она вышла замуж? Дети? Музыка, та самая, что гремела из их старенького микроавтобуса, теперь лилась мощными, отполированными струями из скрытых колонок. Рикотта Клаб сменилась лофтом с кирпичными стенами и панорамными окнами на темнеющий Лондон. В воздухе витал тот же коктейль – аромат дорогого парфюма, электричества от наэлектризованных взглядов и сладковатый дымок от вейпов. — Нура лишь говорила, что у нее было много отношений, но она явно выбрала карьеру, а не семью. — пожимает плечами Вильям, слегка осматриваясь. Кристофер прислонился к бару, в руке – стакан с виски, а не пиво. Он все так же собирал на себе женские взгляды, как магнит, но в его осанке появилась новая, деловая собранность. Он больше не расточал улыбки направо и налево. Его хаос был взят под контроль, заключен в дорогую рубашку с расстегнутым воротником и идеально сидящий пиджак. Он был прав. «Пенетраторы» выросли. Их бунт превратился в бренд, а толстовки для девушек – в деловую униформу. Они все еще были королями вечеринки, только вот Магнуссон женился на Нуре и у них родилась прекрасная малышка. — Карьеру, — Крис усмехнулся, делая глоток терпкого виски. — У нас у всех есть карьера, Вильям. Вопрос в том, что у нее внутри. В этот момент дверь в лофт открылась, впуская очередную порцию гостей. И музыка не заглохла, и смех не прекратился, но Кристофер замер. Он почувствовал ее еще до того, как увидел. Эва. Она стояла на пороге, снимая серое пальто, и свет от люстры выхватил ее из полумрака. Это была не та Эва, что разбивала сердца и грязно танцевала на барной стойке. Перед ним была женщина, чья хрупкость была спрятана за безупречным щитом стиля. Платье – простое, черное, но сшитое так, что оно говорило о деньгах больше, чем любая яркая безвкусица. Волосы стали короче, рыжие пряди обрамляли решительно заострившиеся скулы. Она окинула взглядом комнату, и ее взгляд, холодный и оценивающий, на секунду зацепился за Криса. Ни тени удивления. Только легкое, едва заметное напряжение в уголках губ. — Боже, — прошептал Вильям. — Она выглядит так, будто собирается нас купить и выставить на аукцион. — Скорее, провести реструктуризацию, — хрипло ответил Крис, отставляя стакан. Он двинулся к ней через толпу, которая инстинктивно расступалась. Он видел, как ее голубые глаза бегло сканируют его – новый, взрослый, чужой. И в этом взгляде он прочитал то же, что чувствовал сам: любопытство и старую, незажившую царапину. — Эва, — его голос прозвучал тише музыки, но для нее – громче любого гула. — Кристофер, — она кивнула, вежливо, как деловому партнеру. — Слышала, твои проекты на слуху. Поздравляю. — Взаимно. Говорят, твоя галерея — теперь место силы для всех новых норвежских художников. Небольшая пауза. Музыка нарастала, бит пульсировал где-то внизу, под ногами. Кристофер делает глубокий выдох, обращая внимание, что на правой руке нет кольца. — Десять лет, — сказала она наконец, глядя ему прямо в глаза. В их общение вернулась знакомая дерзость. — Ты все еще задаешь глупые вопросы про замужество, пока куришь в сторонке? Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Нет. Теперь я задаю их, потягивая виски. И только одному человеку. Он шагнул ближе, нарушая границы делового общения. Она не отступила. — И какой же вопрос ты хочешь задать мне, Крис? Он наклонился так, что его губы почти коснулись ее уха, и шепотом, который она почувствовала кожей, произнес: — Ты все еще танцуешь на вечеринках, когда думаешь, что на тебя никто не смотрит? Эва отвела голову, и в ее глазах мелькнула тень той самой, шестнадцатилетней девчонки, которая могла раз и навсегда растопить его сердце. — Это уже не твое дело. — Ошибаешься, — он выпрямился, поймав ее взгляд. — Это до сих пор единственное, что меня по-настоящему интересует. И прежде чем она успела найти ответ, он взял ее за руку и повел в самую гущу танцующей толпы, туда,  где приглушенный свет и ритм музыки стирали десять лет тишины, оставляя только знакомое напряжение, которое было между ними всегда. 21:05. Музыка пульсировала, как живое существо, а его слова повисли между ними, горячие и неоспоримые. «Это до сих пор единственное, что меня по-настоящему интересует». Ева позволила ему вести себя сквозь толпу, ее пальцы непроизвольно сжались вокруг его. Прикосновение было ударом тока — воспоминание о тысяче таких же прикосновений в прошлом и о той боли, что последовала за ней. Они оказались в более темном углу, где танец был не движениями, а почти статичным единением. Крис притянул ее к себе, его рука легла на ее талию, пальцы вжались в ткань платья. Она не сопротивлялась, ее лоб почти касался его губ. — Я читал о твоей галерее, — его голос был низким, только для нее. — Статья в Monocle. Ты выставляла того сумасшедшего исландца, что рисует расплавленным льдом. — Ты читаешь Monocle? — в ее голосе прозвучала насмешка, но в ней слышалось удивление. Старый Крис читал разве что этикетки на пивных бутылках. — Я много чего делаю сейчас, что удивило бы того шестнадцатилетнего парня, — он отклонился назад, чтобы посмотреть на нее. Его глаза были серьезны. — Но кое-что осталось неизменным. Она молчала, дыша чуть чаще. Его рука скользнула с ее талии на спину, ладонь легла между лопаток, чувствуя каждый позвонок через шелк. Жар от его руки проникал внутрь, растопляя ледяную скорлупу, которую она выстраивала годами. — Крис... — ее голос дрогнул, сдавая позиции. В этот самый нужный момент из толпы появились подруги — Нура и Сана, ее щит и опора. — Эва, ты в порядке? — голос Нуры был лезвием, направленным на Кристофера. — Нам показалось, ты пропала. Крис не отпустил Мун, лишь слегка повернул голову. — Она в безопасности. Всегда была, когда была со мной. — Это смотря что считать опасностью, — парировала Сана, ее взгляд скользнул от его руки на спине Эвы к его лицу. Мун выпрямилась, его прикосновение ослабло, но не исчезло. Она видела в глазах подруг смесь тревоги и любопытства. Они знали историю. Видели ее слезы, ее ночи, когда она пыталась стереть его из памяти. — Все хорошо, девочки, — сказала Эва, и ее собственный голос прозвучал для нее странно. — Я найду вас. Слова повисли в воздухе, наполненные всем, что было не сказано. Тот самый, кто разбил ей сердце. Тот самый, о ком она все еще вспоминала, трахаясь с другими. Ева почувствовала, как по ее щеке бежит предательская слеза. Она быстро смахнула ее, но он заметил. Он всегда все замечал. — Пойдем, — тихо сказал он, и это не было просьбой. Это было пониманием. Пора уходить от чужих глаз. Она посмотрела на подруг. Сана хмурилась, Нура смотрела с смягчившимся пониманием. После секунды молчания Сана мотнула головой: «Иди. Мы позвоним утром». 22:45. Крис, не отпуская ее руки, повел демоницу к выходу, не к главной двери, а через кухню, мимо штабелей пустых бутылок и смеющихся гостей, в тихий коридор, где он взял с вешалки ее пальто. Его движения были быстрыми и уверенными. На улице пахло дождем и Лондоном. Прохладный воздух обжег ее разгоряченную кожу. Он остановил такси, открыл дверь и усадил ее внутрь. Его квартира была в двадцати минутах езды, в Камдене. Они молчали всю дорогу, но его рука лежала на ее колене, большой палец водил по шелку платья, и это прикосновение говорило громче любых слов. Его студия была минималистична, бетон и стекло, но с панорамным видом на город. Дверь закрылась с тихим щелчком, и наступила оглушительная тишина. Он повернул ее к себе, и в свете неоновых огней с улицы его лицо казалось высеченным из камня. — Десять лет, — прошептал он, прикасаясь ладонью к ее щеке. Его пальцы дрожали. — Я думал, я придумал тебя. Что ты была просто... галлюцинацией моего юного мозга. — Я была настоящей, — выдохнула она, закрывая глаза, прижимаясь к его руке. — И ты был настоящим. И это было слишком больно. — Больше нет, — его голос сорвался. В нем слышалась вся боль их разлуки, все ошибки, вся тоска. — Эва, смотри на меня. Она открыла глаза, полные слез. — Я не прошу прощения за прошлое. Я был идиотом, и мы оба это знаем. Но я прошу... дай мне показать тебе настоящее. Он наклонился и, наконец, поцеловал ее. Это был не стремительный, голодный поцелуй их юности. Это было медленное, глубокое погружение, полное признания и обещания. В нем было столько лет одиночества, столько невысказанных слов. Она ответила ему с такой же яростной нежностью, ее пальцы впились в его волосы, сминая безупречную укладку, возвращая его к тому самому юному парнишке, которого только она знала и помнила. Они не дошли до спальни. Рушились на пол в гостиной, на мягкий ковер, в свете лондонских огней. Его пиджак, ее платье — все это было сброшено с отчаянной поспешностью, не как у взрослых, уставших людей, а как у тех самых подростков, которые когда-то торопились жить. Но теперь в их прикосновениях не было спешки — была истома, было изучение, было удивление перед новыми шрамами и изгибами, которых не было раньше. — Ты здесь, — шептал он, нежно касаясь губами ее шеи, ключицы, груди, как будто проверяя реальность. — Ты правда здесь. — Я здесь, Крис, — она плакала, смеясь, обнимая его, чувствуя, как годы одиночества тают под его ладонями. — Я только твоя. И когда город за окном затихал, а первые лучи рассвета окрашивали небо в цвет его шоколадных волос, они лежали, сплетясь, и десять лет разлуки казались всего лишь мгновением. Просто очень долгой паузой в их общем танце.