До встречи на том берегу

До встречи с Матвеем в жизни Алекса всё работало — что иронично — как часы. Добротные такие, швейцарские или немецкие. Ещё лучше — с репетиром или вечным календарём. Такие отхватишь из кармана очередного растяпы-буржуя, и на них одних можно прожить чуть ли не месяц. Только рассекать по каналам Петербурга (что покрыты прочным, как уверенность Алекса в своих парнях, льдом) ради одиночной наживы было бы неразумно. К тому же, какое-то время в Алексе действительно жила вера поставить на воду корабль. Как, должно быть, глупо это было на самом деле. Раньше его в душе (хотя он сомневался, что та была) не интересовало «награбленное», как сказали бы совершенно невежественные люди либо само высшее общество. Однако потом появился чёртов Матвей, с этими странными коньками, буквально сбил Алекса с ног и бессовестно перевернул вверх тормашками устоявшиеся жизненные принципы. К тому же, Алекс привык наблюдать. Его взгляд был гораздо красноречивее любых слов, которыми он как раз не раскидывался, словно богачи — монетами. Он оценивающе оглядывал Матвея при первой встрече, изучая и тут же крепко цепляясь за его потенциал. Ухмылялся сам себе, глядя на него, легко учившегося и по-детски радующегося выработанной ловкости. Незаметно хмурился, едва заметив на балу на другой стороне катка Матвея, болтающего с этой куколкой-аристократкой. Алекс всегда был нарочито небрежен, непринуждён по отношению к Матвею, чтобы держаться, чтоб не пропасть. Ему нравилось видеть в чужих глазах растерянность и доверие, потому что всё происходящее было для самого Матвея последней надеждой. Только недолго музыка играла. Ровно до того момента, пока Алекс не понял, что на самом деле ему хочется увидеть в этих чёртовых глазах цвета ясного лазурного неба, какое над Петербургом почти никогда не увидишь. В какой-то момент Матвей поселился в его душе, вытесняя интерес к праздным радостям жизни и даже собственным идеалам. Алексу не нравилось это. Он привык держать всё под контролем, оставаясь снаружи совершенно невозмутимым. Но теперь взгляд приковывался к Матвею, желание помочь ему затмевало других ребят. И потому после облавы Алекс корил себя втрое больше. Ненавидел себя, свою любовь к Матвею, Алису (её больше всего) и собственную слабость. Он не имел права на слабость, но позволил её себе. Дурак. При тусклом грязно-оранжевом мерцании свечей Алекс, сидя в своей каюте, рассматривал карманные часы на цепочке, гораздо более дешёвые, чем им попадались обычно. Эти были — Алекс ненавидел себя за такую мысль — как будто с душой. А также именной гравировкой и портретом внутри, подарок от жены мужу… Раньше Алекс увидел бы в этом лишь способ прожить ещё один день. Однако после того, как Матвей начал водиться с их врагом, который посмел ещё и нагло сюда заявиться посреди ночи, Алекс стал крепко задумываться. Вдруг по ту сторону богатого фасада кроется действительно нечто большее, нежели гордость за свои богатства? Ну нет, вздор, абсолютный бред. Богачи могут оценить только стоимость вещи, но не саму вещь. Но ведь, с другой стороны, за эти часы даже никакой уважающий себя ломбард не дал бы и десяти рублей. Мысли продолжали упрямо вертеться в голове, Алекс глупо пытался обмануть себя и просто забыть о своей боли. Стрелки, если не обманывали, оттикали двенадцатый час, когда в каюту осторожно зашёл Матвей. Сердце у Алекса защемило, пальцы мгновенно захлопнули часы и до боли сжали их. Но не успел спрятать — вещица не осталась без внимания. — Что это? — наивно спросил Матвей, разом забывая о том, зачем вообще пришёл. — Часы, — прозвучал лаконичный и логичный ответ. Алекс теперь смотрел только Матвею в глаза, выражая одним своим видом абсолютное непонимание, зачем тот явился. Со своей этой… Алисой же должен быть. Краешек губы нервно дрогнул: Алекс из последних сдерживал гнев по отношению к этой вражеской особе. Только вот Матвей, увидев то, что не должен был, ухватился за это, словно заплутавший — за ускользающую в никуда алую ленту, непонятно откуда взявшуюся в глухом лесу. — Покажи. Матвей склонил голову набок, пронзая взглядом, и присел на пыльную постель. Алекс устало вздохнул, закатив глаза, и подкинул ему часы. Матвей принялся рассматривать их, щурясь от недостатка света. Что за любопытный мальчишка. — Если бы ты хотел взять часы лично себе — как ты там говоришь? — во временное пользование, то явно не взял бы такие приметные с фотографией и именами. И порой чертовски проницательный. — Ну и что ты хочешь этим сказать, гений? — Алекс закинул руки за голову и откинулся спиной на сырую деревянную стену. — Ты думал о том, кому они принадлежали. — Глупости. — На вид такие дешёвые. — Безделица, зря руки марали. — А для этого Ветвицкого это могла быть самая дорогая вещь… — Боги, Матвей, что… — перебил его Алекс, но тут же закрыл рот, ибо Матвей продолжил: — Ну, знаешь, как для моего отца были те коньки, но они хотя бы действительно стоящие. — Он грустно усмехнулся, поникнув и вернув часы. — Ты всегда называл их странными. И снова: — Матвей. Только теперь в голос пробралось сочувствие, и боль за страдания Матвея обожгла грудь сильнее собственной. Алекс положил ладонь ему на плечо, но всё так же не знал, что говорить, язык прилип к нёбу. Матвей смотрел в пустоту перед собой, пряча влажные глаза и явно жалея о сказанном. Алекс знал, что того гложет вина, и от этого хотелось прижать его к себе так крепко, чтоб рёбра затрещали и из груди вылезла вся боль. А вот Матвей, кажется, пытался запихать её ещё глубже, сделать вид, что всё хорошо. Кажется, ему хотелось выглядеть сильным перед таким человеком, как Алекс, но тот бы и не вздумал глумиться над слезами горя. Он не знал умершего, но знал и любил его сына. И плевать уже было на ревность к Алисе, осталось только собственное голое чувство, выворачивающее наизнанку. Здесь ничем не поможешь, не утешишь, не спасёшь. И Матвей, как назло, решил перевести тему на ту, которой, словно адского пламени, Алекс предпочёл бы никогда не касаться. — Я чего пришёл вообще. — Он нервно затеребил манжет рубашки и вытер им влажную щёку. — Можно Алиса заночует здесь, у тебя? Тут просто теплее, я волнуюсь за неё. Это было очевидно. Девушка проделала сюда такой путь по морозу, сам корабль тоже был что решето, а потерять ещё одного родного человека из-за неосторожной болезни Матвей не мог. — Только если вместе со мной, — всё же отшутился в привычной манере Алекс, умело скрывая дрожь в голосе. Матвей растерянно и ревностно глянул на него. — Я пошутил. Ладно, чёрт с вами, голубки, ко мне всё равно сон не идёт. Каких огромных сил ему стоило выдавить из себя улыбку. — Спасибо тебе, — негромко сказал Матвей. — За всё спасибо, мне жаль, что приходится уходить от вас вот так. Алекс покровительственно кивнул. Всегда пожалуйста. Для тебя — что угодно. Чёрт бы побрал твою аристократку. Матвей внимательно смотрел на Алекса, словно пытался пробраться через возведённую стену к его настоящим чувствам. Но он и представить себе не мог, что на самом деле тревожит Алекса последнее время и подолгу не даёт уснуть. Или всё-таки… — Слушай, Алекс. А ты сам-то любил когда-нибудь? Этот вопрос застал Алекса врасплох, ударом кулака стёр с лица улыбку и заставил вновь сжать в кармане часы. Матвей не должен узнать правду о том, что Алекс, всю жизнь не нуждающийся ни в чём, кроме пустых удовольствий, осознал, что не может, не хочет жить дальше без него. Любовь слепа, глупа и очень, очень своенравна. До такой степени, что сводит совершенно разных людей, а остальных оставляет с носом. Ну и пускай. Всё проходит, остывает, ускользая из памяти, когда человек испаряется из жизни, словно его и не было. В жизни есть много вещей, что гораздо важнее какой-то там любви. Но Алекс всё помнил, как ему столько раз хотелось невзначай коснуться Матвея, взять за локоть, поймать его улыбку и вернуть такую же. Как любовался выпившим Матвеем, всё равно думая о том, чтобы защитить его. Защитить. Даже от самого себя и своих чувств. Мороз проходит по коже и заставляет соврать: — Нет, не любил. Ты только Марго не говори, а то обидится ещё. Она же бог знает чего себе там напридумывала. — Нечестно ты с ней… — укоризненно ответил Матвей. — А когда я поступал честно, по-твоему? Да и какое тогда в жизни развлечение, если жить свято? Ведь даже сейчас вру. Даже сейчас не могу смотреть тебе в глаза. — Просто однажды ты разобьёшь ей сердце. Алекс заставил себя посмотреть ему в глаза, Матвей — тоже, но наткнулся он не на взгляд, а на самую настоящую стену из толстого слоя льда. В груди у Алекса вскипала непривычная ярость. Как Матвей вообще смеет говорить с ним о таком? Сказать, что ли: «А знаешь, вообще-то я люблю тебя». Нет, глупость, много чести, и во что только влюбился… — Какие речи пошли. Следи лучше за своей дамой, а обо мне ты ничего не знаешь, Матвей. Это было резко, совсем не похоже на того Алекса, что всегда был мягок и весел рядом с Матвеем. Тот действительно ничерта не знает и никогда не узнает. Алекс поспешно встал и покинул каюту, не обернувшись даже на тихое «Извини». К чёрту. На верхней палубе горящего корабля Алекс не посмел дать сдачи. Принимал заслуженные удары, что обжигали огнём, и нёс какую-то чушь. Он отдал Алису полиции, потому что свои люди были ему во сто крат важнее девушки, что забрала у него Матвея. Забрала того, кого он действительно полюбил и мог бы получить нечто лучшее, нежели страдания, не появись она. Только Смерть всё равно устроила «справедливую» расправу, прочный лёд раскалывался, из-за едкого дыма слезились глаза. По крайней мере, хотелось верить, что из-за него. Алекс не видел смысла спасать себя. История изначально всё выкрутила так, чтобы он и Матвей не были вместе. Это чувство было неправильное, ненастоящее. Желание обнять Матвея, не пускать и умереть вместе раздирало сердце. Но Алекс не может так поступить — Матвей должен жить. Должен выбраться, ведь история — о нём, а Алекс, так, лишь наблюдатель. В его глазах стояли слёзы. Слёзы единственной в жизни настоящей любви. Он знал, что живым отсюда не уйдёт, но всё равно хрипло произнёс: — До встречи на том берегу. Умирать было не страшно. Алекс сам подставился под выстрел. Физическая боль, пронзившая всё тело, заглушила душевный крик. Крик, который рвался из груди уже давно, но который Матвей так и не смог услышать.