Краткий немагический путеводитель по Вене

Вчерашний день прошел впустую. Магическая пресса, как оказалось, работала не лучше обычной: про воскресный матч написали лишь, что на последнюю игру Акселя Вюрфеля было продано в два раза больше билетов, чем обычно. И это только подкрепляло подозрения Куини, что в Пратере их с Криденсом просто проверяли. Сова так и не прилетела. Возможно, Краффт уже рассказал Гриндельвальду, что Куини недостаточно привержена идее мировой революции. Возможно, сейчас надо не ждать сову, а бежать. Но куда? И стоит ли? От судьбы и Гриндельвальда все равно не убежишь. Не то что бежать — даже вставать не хотелось. Ничего не хотелось. За окном пели птицы, за стеной в гостиной часы пробили десять. Куини спряталась под одеяло с головой и закрыла глаза. То, что Гриндельвальд отправил к ним Краффта, означало, что он доверяет его суждениям. Но не Краффту решать, насколько она подходит общему делу. Куини знала, что для мировой магической революции она полезнее. У Краффта внутри что-то надломилось во время войны, и теперь он боялся — не столько ее повторения, сколько того, что он вновь окажется бесполезным, а немагическая Австрия снова проиграет. И поэтому Краффт верил, что магическая революция должна случиться до того, как начнется предсказанная Гриндельвальдом война. Краффт был одним из самых преданных его сторонников и хорошим исполнителем. А Куини была легилиментом. И то, что Гриндельвальд оставил Криденса с ней, а не с Краффтом, значило, что ей он доверяет больше. Куини села в кровати. Тяжелые шторы не пропускали в комнату свет. Криденса не было дома, и она решила, что пока можно не одеваться. А вдруг в Нурменгарде что-то произошло? Что-то, из-за чего всем не до них, и про них с Криденсом просто забыли. Нет, не может быть. Если бы что-нибудь случилось, Криденса бы точно вызвали. Куини резко встала и раздвинула шторы. За окном все так же зеленел парк, отделенный глухим забором и пыльной улицей с трамваями. Криденс сидел там же, где вчера, и читал ту же книгу. Куини пришла в гостиную, опустилась в кресло и замерла, уставившись в стену перед собой. На стене висела рамка с бабочками под стеклом. Куини долго смотрела на нее, пока ей не стало жутко. Она никогда не интересовалась тем, как ловят бабочек, и прекрасно понимала, что они равно не прожили бы долгую и счастливую жизнь. Но ей почему-то было жалко этих насекомых, нанизанных на булавки под стеклом. Они выглядели как… жертвы, без которых легко можно было обойтись. Просто кому-то нравилось ловить бабочек. И вот они здесь, в этой запущенной квартире — создают цветовой акцент на стене в убогом интерьере или закрывают дырку в обоях. Куини встала и подошла к стене. Рамка снялась легко, крылья бабочек печально затрепетали. Дырки в стене под рамкой не было. Обои тоже оказались целыми, невыцветшими и выглядели даже ярче печальных бабочек за стеклом. Куини повесила рамку обратно. А что, если их с Криденсом просто выселили из Нурменгарда, чтобы они не мешали слаженному движению этой огромной машины вперед, в светлое будущее? Если про них действительно забыли, оставили позади, бросили? Надо было отвлечься от этих мыслей… что-нибудь приготовить, поесть. Но делать ничего не хотелось. Хотелось, чтобы все сделалось само. Куини понимала, что она здесь для того, чтобы следить за состоянием Криденса. Но если это было так важно для Геллерта Гриндельвальда, то он мог бы таскать новоиспеченного Аурелиуса Дамблдора за собой и следить за ним самостоятельно. А на Куини состояние навязанного ей подопечного влияло не лучшим образом. Если Гриндельвальд не вещал Криденсу постоянно про правое дело и общее благо, Криденс начинал сомневаться. И это было заразно. Из-за этого Куини чувствовала, что все не так, что магическая революция обречена на провал, что светлое будущее — нежизнеспособная химера. Хотя, надо признать, в Вене Криденс держался лучше, чем в Нурменгарде: они жили тут уже четвертый день, а стадия «все плохо» еще не наступила. Возможно, Гриндельвальд в чем-то был прав, отправив их сюда, и Криденсу надо было просто сменить обстановку. Вена казалась ему приветливой — похоже, она стала первым городом, в котором он мог ничего не бояться. Городом, в котором он был свободен — по крайней мере сейчас, до прилета совы из Нурменгарда. Для Куини этот город оказался просто чужим. Ее раздражали местные жители: они были слишком счастливыми, слишком беспечными. Раздражали бесконечные вариации и без того сложного немецкого языка. Куини не оставляло чувство беспомощности и бесполезности. Было непонятно, чего ждать, непонятно, что делать. Непонятно, зачем они тут. Неведение утомляло, тяготило. Опускались руки. Куини чувствовала, что она в силах что-нибудь сделать, что она должна. Но в этом чужом городе делать ей было решительно нечего. Разве что — умыться, позавтракать (хотя время, похоже, было уже обеденное), выйти на улицу. Хоть как-то отвлечься. Если бы тут был Якоб… Если бы тут был Якоб, он бы… Куини хотелось верить в то, что он бы утешил, понял, простил — но не получалось. Если бы тут был Якоб, он объяснил бы ей, как она неправа и как бессмысленно губит свою жизнь. Надо отдать должное Криденсу: он хотя бы не лез к ней с нравоучениями. Сначала Якоб был как глоток свежего воздуха на этой большой американской магической субмарине, где все они были заперты Статутом. Ему не надо было ежедневно заниматься скучнейшей работой в Министерстве, он не был связан по рукам и ногам массой ограничений магического мира, у него были ясные и понятные цели, и это казалось ей таким прекрасным. Куини не могла понять, в какой момент все изменилось. Возможно, тогда, когда Якоб все-таки открыл кондитерскую. Хотя ревновать к кондитерской было глупо. Гриндельвальд говорил, что дело не в Куини. Что проблема во взаимодействии магического и немагического сообществ. Говорил, что нет смысла думать об этом, что это не единичный случай и что все будет хорошо. Значило ли это, что Якоб вернется к ней в новом, лучшем мире? А нужен ли он будет ей в этом мире? Думать о Якобе было больно. Он теперь стал уважаемым человеком среди немагов. Конечно, ему не нужны все эти проблемы. Взаимодействие с миром магов… Надо было спросить: «Якоб, если ты не собираешься прожить со мной до конца наших дней, возможно, мне надо найти кого-нибудь другого?» Но Куини не спросила. Она боялась разрушить те хрупкие отношения, которые у них были. А теперь… Теперь она, пожалуй, даже завидовала Криденсу. Уж лучше бы Якоб оказался Гриндельвальдом под оборотным зельем, чем тряпкой, не готовой отвечать за свои действия. А еще лучше, если бы он просто все забыл. Сейчас Куини понимала: их отношения в любом случае были обречены с самого начала. Куини могла за две минуты приготовить то, на что Якоб потратил бы минимум час. Ей было достаточно нескольких взмахов палочкой — и даже самое простое печенье получится намного вкуснее всего, что когда-либо мог бы испечь самый искусный немаг. Какое уж тут равноправие? Еще одно наглядное доказательство превосходства магического мира над немагическим. Понять, простить, вернуть Якоба? Теперь уже поздно. В конце концов, это ее жизнь, и не ему указывать, что с ней делать. Если Якоб не был готов на ней жениться, то какое право он имел решать за нее? Считать, что знает, что будет для нее лучше? Возмутительно! Куини пообещала себе, что обязательно изменит этот мир. И обязательно найдет свою настоящую любовь, в разы лучше Якоба. Она встала и решительно направилась на кухню. Да, она несомненно была лучше Якоба. Лучше во всем. Подчиняясь легким движениям ее палочки, готовилась яичница, заваривался чай, масло намазывалось на бутерброд, яблоко очищалось от кожуры и нарезалось на тонкие ломтики. Якоб никогда так не смог бы. И зачем ей нужен муж, который не может приготовить завтрак за две минуты? Куини изящным жестом приманила чайник. Кипяток пролился. Куини тупо смотрела, как вода течет через край. В последний раз такое случалось еще в детстве, до Ильверморни. Она все еще держала чашку в руке, постепенно осознавая, что пальцам становится горячо. Куини вскрикнула, выронив чашку. Осколки разлетелись по всей кухне. Нельзя было думать о Якобе. Надо было что-то сделать, не сидеть в четырех стенах, отвлечься. Резким взмахом руки отправив осколки в мусорное ведро, она вернулась в спальню и открыла чемодан, который так и не разобрала. Сверху лежало розовое платье в крупную клетку. Это платье нравилось Якобу. Она надевала его, когда они ходили в Центральный парк. Зимой там было просто ужасно, но они не обращали на это внимания. Куини вернула платье в чемодан. Она не обязана носить то, что нравилось ему. И вообще ей больше шло синее. Раздался звонок в дверь. Куини быстро натянула платье, не зная, возмущаться тому, что Криденс вернулся так неожиданно, или радоваться, что он не открыл своим ключом, застав ее в ночной сорочке, и пошла открывать. На пороге стоял Абернети.