Волчьи тропы

      Он стоял и улыбался. Странный худощавый человек, поселившийся в лесу около нашей деревни. Даже на расстоянии двух десятков шагов я видел, какие у него большие и жёлтые зубы.       Но мне не был интересен этот нелюдимый, угрюмый тип. Я проехал мимо.       Другое дело, что его взгляд мерещился мне и тогда, когда я въехал в город.       Не оставлял он меня и на кассе, когда я расплачивался за покупки: кофе, зефир, конфеты — это то, чего в маленькой деревне днём с огнём не сыскать. Кофе — себе. Страдаю от бессонницы, знаете ли. Поэтому по утрам частенько нуждаюсь в чашечке крепкого горячего кофе. А сладости — порадовать свою дочь, Полину.       Моя жена умерла три года назад, когда Полинке было всего пять лет. Рецидив лейкемии.       Горе горем, но приходится жить дальше.       Что касается дочери… Сперва я справлялся кое-как. Каюсь, был не самым умелым отцом. Но время лечит, а также исправляет, хм, скажем так, кривые руки. Знаете, с детьми легче, когда они начинают ходить в школу и приобретают долю самостоятельности. Тем более что Полина от природы вдумчивая и тихая девочка.       Наконец я вышел из магазина и пошёл к своему авто.       Около него меня ждала странная старуха: бедно одетая, сгорбленная и с ужасно некрасивым морщинистым лицом. Она опиралась на клюку и угрюмо смотрела, как я иду.       — Ты, что ли, у Марии Платоновны живёшь? — спросила она без всякого приветствия, как только я подошёл поближе.       Я осмотрел её с головы до ног.       — Ну… да. А вы, что ли, её знаете?       Старуха рассмеялась неровным хриплым смехом.       — А то, сынок. Я ж из одной с ней деревни! Но живу на соседней улице. Меня сюда сын привёз, за покупками. А вот и он.       И старуха указала клюкой на немолодого мужчину, открывающего багажник красной «калины»       — Мне ей что-то передать, что ли? — спросил я нетерпеливо.       — Не-ет. Я к тебе хочу обратиться, сынок. Я и Мария Платоновна всю жизнь в деревне живём, мы ко всему привычные. А ты — мужик городской, да и дочку маленькую привёз. Не стоило. Уезжай поскорей.       Я нахмурился.       Маразм, что ли, у старушки.       — Почему это?       — Вот я Машку отругаю, что она тебя не предупредила! — старуха пожевала губами и топнула ногой. — Странные дела творятся в нашей деревне. Во-первых, волки ошалели. Во-вторых, люди пропадают, и всего чаще — дети. Недавно внук моей подруги в лес ушёл, и не вернулся. Приехала полиция да только в затылке почесала. Ни следов, ничего. Добровольцы какие-то искали паренька, не нашли. Как в воду канул. В-третьих, кур кто-то жрёт.       Бабулька говорила столь мрачно и уверенно, что я ощутил вдоль позвоночника холодок. А уж слово «жрёт» она произнесла и вовсе похоронным голосом.       — Ну кур жрёт, наверное, лиса, — предположил я, несколько далёкий от всяких страшилок. — Лес же место опасное. Не странно там пропасть.       Старуха снова топнула ногой.       — А я чую, недоброе что-то происходит. И ни лисы, ни лес сам по себе тут не при чём! Береги свою дочку, что ли. Я почти девяносто лет прожила, уж что-то знаю.       Тем временем её сын закончил загружать покупки в багажник и пошёл к нам.       — Мама, ну что ты к людям пристаёшь?       Старуха фыркнула.       Мужчина наклонился ко мне и тихо сказал:       — Прошу мою маму простить. Она в своём уме, честно, но уж больно любит сказки и старинные легенды. Вот порой и сочиняет. — Затем он обратился к матери. — Пошли, мама, что ли. Чего народ смущаешь.       Старуха погрозила сыну клюкой.       — А ты меня не торопи! Надо же человека предупредить! Тем более, если у него дитё.       Но мужчина уверенно взял маму под локоток.       — Пошли, говорю. На нас уже косятся.       Отвернувшись от них, я принялся складывать покупки в машину.       На обратном пути странный тип мне не встретился.

***

      Кто хоть раз бывал в деревенском доме, знает, как чудесно там пахнет. Дом моей тёщи был сложен из сосновых брёвен, поэтому запах стоял соответственный. Я сложил покупки на видавший виды кухонный стол и взглянул на Марию Платоновну, листающую журнал, сидя у окна.       — Я вашу знакомую встретил.       Тёща неохотно оторвалась от чтива.       — Какую, Миша? У меня знакомых — ууу.       — Имя я у неё не спросил. Она такая… маленькая, сгорбленная. Сын у неё.       Мария Платоновна отложила журнал и сняла очки.       — А сын какой? Полный, с усами, как у моржа?       Я взял из шкафа чашку и налил себе воды.       — Да, именно такой.       — Тю. Да это София Филипповна. Мы с ней в одной школе учились. Но особо не дружили. Она что-то хотела от тебя или меня?       Я поморщился.       — Пугала обнаглевшими волками, сожранными курицами и пропавшими детьми.       Мария Платоновна возвела глаза к потолку.       — Так всего два ребёнка пропало. Мальчишка три месяца назад да девчонка почти пол года как. На кур охотников много: те же волки, лисицы, хорьки… а ещё, говорят, чупакабра какая-то завелась.       Я не выдержал и рассмеялся.       — Мама! Вспомните ещё про НЛО и бигфута!       — Биг… Кого???       — Снежного человека! — объяснила незаметно прокравшаяся на кухню дочка.       Зевая, Полина подошла ко мне и обняла.       — Наконец-то ты вернулся.       — Не знаю я ваших… сказочных персонажей, — заворчала Мария Платоновна. — И вообще, уйдите отсюда: я собираюсь блины печь.       Вечером я проверил курятник. Все несушки и петух были на месте и уже спали. Засов держал крепко, прутья не были прогнуты, подкопов я не нашёл.       Наверное, после рассказов тёщиной знакомой у меня расшалились нервы, но когда моей ноги коснулось что-то пушистое и тёплое, я матюгнулся и отпрянул.       В ладонь уткнулся тёплый влажный нос.       — А, это ты?       Какое хозяйство без собаки? Сторожевой пёс Марии Платоновны, Васька, лизал мои пальцы и тихо скулил, будто извинялся за то, что напугал.       На крыльцо вышла Мария Платоновна.       — Ох, небо-то какое чистое, — восхитилась она.       Я последовал её примеру и посмотрел на небо. И правда: звёзд было видимо-невидимо.       Васька продолжал скулить, прижимаясь к моим ногам.       — Что это с ним? — удивилась тёща. — Не заболел ли?       Действительно, такое поведение было для Васьки нехарактерно. Но больным пёс не выглядел: сильное, поджарое тело, мощный затылок, лоснящаяся шерсть и горячий нос. Абсолютно здоровый зверь.       Мария Платоновна плотнее закуталась в шаль.       — Идём спать, Миша. Полина давно уже видит десятый сон. Холодает ещё.       — Холодает, — согласился я.       Легонько пихнув Ваську ногой, я сказал ему:       — Ну пошли, дружок, обратно на цепь. Будешь нас охранять.       Васька прыгнул мне на грудь и лизнул в подбородок. Встав на задние лапы, он поравнялся со мной в росте. Ну где он больной?

***

      Был жаркий июльский день, и, в поисках прохлады, я взял Полину на прогулку к лесному озеру. Я упоминал, что далёк от всякой мистики? Так вот, несмотря на это, слова тёщиной знакомой никак не желали выходить из головы. «Дети пропадали» — сказала она. У меня — единственная дочь. Память о Марине. Конечно, я боялся за своего ребёнка.       Полина шла впереди, напевая какую-то песенку, и нарочно задевала руками высокую траву.       Дорога, по которой мы шли, была широкой и ровной — не заблудишься. От неё отходило много дорог поменьше. Повсюду были следы: человечьи, собачьи и от шин автомобилей и велосипедов. То есть, место не дикое. Светило солнце, пели птицы, летали бабочки. Никакого дурного предчувствия я не ощущал. Просто помнил слова старухи.       Полина остановилась и всмотрелась в лес.       — Ой, что это там?       Я шагнул к дочери и положил ладони ей на плечи.       — Где?       — Вон, папа, смотри! Что-то большое к нам идёт!       Тьфу ты, чёрт… Я пригляделся.       — Никого, дочура. Тебе показалось.       Полина повернулась ко мне.       — Да нет же, папа. Вон оно — остановилось за сосной. Во-он той, самой широкой. Смотрит.       Однако кроме деревьев и кустов я ничего не видел.       Детская фантазия? Помню, как Марина рассказывала мне, что в раннем детстве она видела «дедушку в белых одеждах» на кухне. Я посмеивался, считая, что жена придумала себе страшилку. «Но то был добрый дедушка» — говорила Марина и хмурилась. — «А ты: страшилки, страшилки…»       — Сдаюсь! Кто это? Животное?       Дочь пожала плечами.       — Может. Не пойму. Оно высокое. Глаза горят. Жёлтым. Само чёрное. Брр, папа, а давай назад? Ну его, это озеро.       Я запоздало понял, что Полина боится.       Я взял её на руки. Тяжёлая… В последний раз я так таскал её года два назад.       — А купаться где будем?       — Ну его, это озеро, — повторила Полина, пряча лицо в моих волосах.       Не опуская её на землю, я пошёл обратно. Что делать, если ребёнок исхитрился напугаться? И тогда в первый раз почувствовал ЭТО: недобрый взгляд в спину. Мерзкое чувство. Будто в тебя целится снайпер. Я прибавил шагу. Полина молчала, но всё крепче сжимала мою шею. В конце концов, я стал задыхаться.       — Осторожней, Полина.       — Ой, папа, прости… Оно идёт за нами?       Я обернулся. Никого. Даже ветер ветвей не шевелил.       — Говорю же тебе — никого нет. Наверное, это лось был. Ну медведь. Хотя их в этом лесу давным-давно извели.       Ощущение недоброго взгляда исчезло.       — Значит, то был медведь-призрак.       Ну, час от часу не легче!       — И чего вернулись? Дошли бы как-нибудь. Ты прав, Миша — детские фантазии.       — В конце концов, неладное почуял и я.       — Не в обиду будет сказано, но ты — человек внушаемый.       Мария Платоновна поставила передо мной тарелку куриного супа.       Я решил сменить тему:       — А что за странный мужик около деревни ошивается? Кого ни спрашивал — никто не знает.       Мария Платоновна удивилась:       — Так ты и у меня спрашивал. И я не знаю. Ну мужик и мужик. Вроде в палатке живёт. Может, он рыбак.       — Я его видел, когда выезжал из деревни. Стоял у дороги и лыбился, как ненормальный.       Тёща села напротив меня. Есть она не стала.       — Может, и правда ненормальный. Сбежал из дурдома. Но он вроде безобидный. Никто от него дурного слова не слышал.       — Может, он немой. А думает между тем всякое.       — О боже, Миша, ешь ты молча! Сам онемей, пока обедаешь.       Я улыбнулся.       — Правду говорят, что вы, тёщи, вредный народ.       Мария Платоновна в шутку замахнулась на меня полотенцем.       — Зятья не лучше. А кстати, почему Полина не обедает? Уж какая я там тёща — вопрос десятый. А бабушка я хорошая. Плохой себя не назову: как это, не накормить внучку? А вот поди ж ты — нет Полиночки.       — Она спать пошла. Натерпелась страху.       — Что-то она постоянно спит. Ладно, позже поест. А страх… Как люди говорят: страх сам испугается, если ты его пугать начнёшь. Да и не знаете вы, молодые, что это такое — страх. Иначе бы молчали. Вот мои бабушка и дедушка знали толк в жутких историях. А знаешь, чем те истории были страшны? А тем, что настаивались они на событиях реальных.       — А вы их помните?       — Ну… Помню одну. Которую Полиночке лучше не слушать. Раз ты один, расскажу, так и быть.       Это было ещё в Российской Империи, при крепостном праве. Соблазнил, а то и снасильничал барский сын юную крестьянку Акулину. Известное дело — Акулина вскорости затяжелела. Не знала бедная девушка, как грех скрыть. В те времена как было: если девица с мужчиной миловалась, а женой ему не была — позор ей вечный. Изнасиловали или сама легла — разницы народ не знал. Вот и боялась Акулина расправы. Было ей семнадцать — жениха ей родители искали. А тут — затяжелела. Пока ранний срок не вышел, никто ни о чём не мог бы догадаться. Прятала Акулина живот под одеждой. Когда рвало — далеко убегала, чтобы не услышали, не увидели. Но сколько верёвочке не виться…       Задумала Акулина по тем временам страшное дело: от ребёнка избавиться.       Исподволь такие девки, как она, находили выход. Вот и Акулина пошла да бросилась в ноги бабке, что таким делом промышляла. Та помогла девке, чем нужно было, а плод в тряпицы завернула и Акулине отдала, сказав:       — Твой грех, ты и прячь. Это дело первое. А второе — легче будет понять, что ты свободна. А как просватают тебя, ты в первую брачную ночь сунь в себя куриное сердце — муж и не поймёт ничего.       Рыдая, побрела Акулина в лес. Зашла далеко да спрятала грех свой под корнями, землёй да хвоей присыпала.       Кричала на неё матушка, за косу таскал батюшка, сестрицы хихикали, брат пощёчин надавал — да не призналась Акулина, где была целую ночь. А пропажу обнаружила одна из сестёр, которой не спалось — и тут же побежала криком кричать, что, мол, Акулинку чёрт унёс.       Отец сунул Акулине под нос тяжёлый волосатый кулак:       — Узнаю, что миловалась с кем — изничтожу.       Помертвела Акулина от страха, но ничего не сказала: что отцу, что мужу — кто ж перечит! Терпи, коли не повезло девкой на свет появиться.       Заболела Акулина, слегла.       А вскоре повадился мёртвый младенец к ней приходить.       Видела его Акулина и днём, и ночью, и во сне, и наяву. Криком кричала, в припадке билась. Отец аж не бил её, считал, что сошла дочь с ума.       — Вижу, вижу… — шептала Акулина, дрожащим пальцем тыча в пустоту.       — Да кого видишь, дитятко? — спрашивала мать.       Но Акулина лишь мотала головой.       Однажды проснулась она: а младенец у неё на груди сидит, грудь ручками мнёт.       — А покорми-ка меня, матушка. Не-ет, не покормишь: мёртвый я, а мёртвым пища ни к чему. А поласкай-ка меня, матушка. Не-ет, не поласкаешь: мёртвый я, а мёртвым ласка ни к чему. А поцелуй-ка меня, матушка…       Завизжала Акулина, рванулась с лавки.       Проснулись родители, сёстры и брат, обступили с расспросами.       Не отвечает девка, только плачет.       Совсем ей житья не стало от видений. И решилась тогда Акулина на грех ещё более тяжкий, чем тот, который был ею совершён при помощи бабки. Пошла девка к озеру — да утопилась. Не увидел никто, не услышал. Никто не спас. И погибла душа православная. Женская, слабая, эх…       Но дело на смерти Акулины не окончилось.       Вскоре замечать стали её родственники мокрые следы на крыльце. Босых ног, женских, вроде.       — Это русалка шалит, — говорили отец и мать, осеняя себя крестным знамением.       — Это наша Акулинка бесноватая покоя не нашла… — шептались сёстры.       Кому какое дело до крестьянских толков? Вот когда следы стали замечать у господского дома, тогда ух что началось! Хозяева священников позвали. Не помогло — следы оставались всё чаще и чаще. А в один из дней хозяйский сын невесть с чего пошёл в лес. И не вернулся. Нашли потом его одежду у озера, в том же месте, где Акулина утопилась. После его смерти следы появляться перестали.       Такая вот история!       — Такая вот история! — повторила Мария Платоновна. — Наша это история, которую я слышала ещё от бабули своей, царство ей небесное.       — В вашей деревне, что ли, случилось?       — В нашей. Наша ж тоже состояла из людей несвободных. Ну как, «случилось», сынок. Легенда. Сказка. Может, и случилось что-то между одной крестьянкой и барским сыном. Может, и забеременела. И от младенца избавилась. А вот про призраков и русалок — выдумки.       — А про волков легенды есть? Ваша знакомая на волков сетовала. Мол, они в дерзости прибавили.       Мария Платоновна развела руками.       — А как им не прибавить? Человек на их территорию вторгается, лес вырубает. Волки голодают. Я вот смотрю телевизор, так однажды рассказали, что в каком-то городе не то, что волк, а медведь на человека напал. Копался в помойке бомж. А тут — медведь. Понятно, медведь бомжа мигом загрыз.       Я порадовался, что успел доесть суп.       — Но в лесу около нашей деревни медведи не водятся же.       — Так убили последнего ещё в годах восьмидесятых.       — Тогда кого видела Полина? Большого, высокого, чёрного. С горящими глазами.       — Ты сам сказал, Миша — детские фантазии. Показалось. Или тот самый ненормальный по лесу гулял.       Спорить, обсуждать и предполагать можно было до утра, а толку? Я встал, вымыл за собой тарелку.       — А чай? — спросила Мария Платоновна.       — Не хочу, — ответил я.

***

      Ночью кто-то стал скрестись в стену дома. На меня, как обычно, навалилась бессонница, поэтому я услышал тихие, но настойчивые звуки снаружи.       Ругаясь, я встал, оделся, отыскал фонарь и вышел из своей комнаты.       Темнота что в доме, что на улице была такая, что хоть глаз коли.       Первой моей мыслью было, что Мария Платоновна забыла посадить на цепь Ваську. Но, когда я вышел из дома и подошёл к конуре, то обнаружил пса внутри. Вид его меня озадачил: Васька, огромный, сильный пёс, забился в угол конуры и посверкивал оттуда полными ужаса глазами. Он негромко скулил.       — Васька? Ты чего?       Пёс потянулся ко мне, заскулил громче.       Что могло напугать такую собаку, как наш Васька? Тёща рассказывала мне, как он однажды чуть не загрыз вора, а вор тот, специально при себе нож таскал, чтобы если кто его застанет на месте преступления… Ну вы понимаете. Васька не забоялся огромного ножа.       Оставив Василия скулить в конуре, я пошёл к стене, в которую скреблись.       И выругался.       На брёвнах остались следы когтей.       Сознание до краёв затопил страх. Меня затошнило; ноги в момент стали ватными. И вновь я почувствовал недобрый взгляд в спину.       Молниеносно обернувшись, я увидел тёмное нечто, большими прыжками пересекающее огород.       Оно обернулось, и я увидел горящие красным глаза. Подняв фонарь повыше, я успел разглядеть тощий круп и облезлый хвост.       — Твою мать!       Я попятился и обо что-то споткнулся.       Фонарь вылетел из моей руки, упал на землю и погас.       Чёрная тварь перемахнула через забор и понеслась по улице в сторону леса.       В бога я не верил, но тут захотелось и перекреститься, и помолиться, и сходить в церковь.       — Волк… — зашептал я. — Всего лишь наглый волк…       Но разве волки бывают такими большими? И красные глаза… Откуда, мать его, у волка красные глаза? Или это блик от фонарного света?       Васька из своей конуры стал выть громко, надсадно, тоскливо — как по покойнику.       — Мишка? Чего это ты?       Ко мне, в одной ночной рубашке и босиком, бежала Мария Платоновна.       Я устремился ей навстречу.       — Смотрите! Кто-то царапался в стену! Я вышел — и вот…       Тёща тоже была с фонарём. Она подошла к стене, увидела следы когтей и ахнула.       — Боже правый! Васька, что ли?       — Васька в конуре сидит, — прохрипел я. — Напуганный до полусмерти. Волк тут был.       Мария Платоновна прижала руку к груди.       — Да ты что…       — Я видел его. Чёрт… Огромный, зараза. Чёрный. Огород вытоптал и забор перемахнул. Только сейчас до меня дошло: забор с этой стороны участка был два с лишним метра. Какая собака, какой волк перепрыгнет?       Мария Платоновна положила фонарь на землю и перекрестилась.       — Ты в своём ли уме, Миша. Забор-то…       — Вижу! Но этот волк его перепрыгнул.       Переглянувшись, мы побежали в дом.       Полина спала на первом этаже.       Моё сердце пропустило удар, когда я увидел, что дверь в её комнату приоткрыта.       — Полиночка! — закричала тёща, вбегая в её спальню.       — Бабушка! Папа!       Полина сидела на кровати, кутаясь в одеяло, и плакала, смотря прямо на нас огромными от страха глазами.       — Что такое, дочка, что?       Меня стало колотить. Я подбежал к дочери, обнял её.       Полина указала на окно.       — Он… Он… Смотрел на меня. Глаза красные.       — Волк?! — ахнула Мария Платоновна.       — Нет, бабуль! Человек какой-то. Худой, как спичка. Зубы — во. Мне страшно…       Вдруг на меня снизошло необыкновенное спокойствие.       — Мама, после вашего мужа ведь остались ружьё и патроны к нему?       Мария Платоновна воззрилась на меня, как на чокнутого.       — Остались. Ты это что задумал?       — Как — что? Обороняться от волка. Полину он напугал. Ваську напугал. Ещё загрызёт кого из нас.       Полина взвилась:       — Не волк! Человек! Страшный, худой, с зубами!       Мы не стали её переубеждать, что ей показалось.       Я отчего-то вспомнил странного типа, поселившегося в лесу.       — Так. Ночью во двор не выходим. В лес больше не пойдём. Ни на озеро, ни по ягоды — ни с какой целью.       Мария Платоновна энергично закивала.       — Я и сама понимаю, что нечего гулять при таких обстоятельствах. Вот те крест, Миша.       Полина просто смотрела на меня большими круглыми глазами.       — Слушай, может, в райцентр обратиться?       Я кивнул.       — Сделаю.       Но ни в каком райцентре нам бы не помогли. Я это понял быстро.