Волчьи тропы

      Над озером стелился туман. Вспугнутая моим появлением цапля улетала молча, только хлопали огромные крылья. Сразу с десяток лягушек ринулись в воду.       Я шёл, и за плечом висела приятная тяжесть — ружьё.       Понятное дело, ни девочке, ни бабушке в связи со сложившейся ситуацией нечего было делать в лесу. Я промучился почти неделю и вот, не выдержал — пошёл.       Пахло хвоей, смолой, водорослями и протухшей рыбой.       Берега озера поросли сочной травой, шиповником и полынью.       Купаться можно было лишь в одном месте, где ещё сохранялся чистый песок, а дно не успело стать илистым: липким, засасывающим. Я как-то читал, что все озёра — будущие болота. Это уже начало своё угрюмое превращение.       Но как же здесь было красиво!       Озеро — почти ровный овал, окружали стройные берёзы и осины, кряжистые сосны и мощные дубы. Берег, по которому шёл я, был пологим, а противоположный — обрывистым.       Я пожалел, что не дошёл до озера с Полиной, когда день выдался жарким и солнечным. Сейчас же небо низко висело, затянутое облаками, грозившими пролиться дождём, а мне пришлось надеть куртку — с утра термометр показывал всего двадцать градусов, а сейчас, по моим ощущениям, было не более двадцати двух.       То и дело я наклонялся, чтобы увидеть следы. Хоть чьи-то.       Мне не везло.       Или везло?       Однако ничей злобный взгляд не буравил мне спину. Дождь всё никак не начинался, под ногами шуршала трава, выпрыгивали кузнечики, воздух — хоть на хлеб намазывай, таким он был ароматным и густым.       …Я увидел её спустя двадцать шагов, когда обогнул столетний дуб.       Девушка в белом платье сидела у самой воды, на пеньке, спиной ко мне, и смотрела вдаль. Я тридцать три года прожил на свете, но ещё не видел ни одной девушки или женщины с такой длинной и толстой косой. Пшеничного цвета, она спускалась до земли, а чтобы её обхватить, не моей ладони бы не хватило.       Услышав мои шаги, девушка обернулась, и я остановился, будто налетев на невидимое препятствие.       У неё было круглое нежное лицо, прозрачные светло-серые глаза и вишнёвые губы.       Она смотрела на меня изучающе и серьёзно, так, что мне мигом стало неловко.       — Эм… Здравствуйте, — промямлил я.       — Здравствуй, добрый молодец, — поприветствовала меня девушка и улыбнулась.       Я почесал в засылке.       Да уж. Ни разу ко мне так не обращались.       Сквозь платье проглядывало тело, и я крепко задумался, почему эта девушка не мёрзнет.       — Я вам не мешаю?       — Нет, не мешаешь. Как зовут-то тебя?       — Михаил.       Девушка улыбнулась ещё раз, показав ровные мелкие зубы.       — Своё не скажу, уж не суди меня. Моё имя давно быльём поросло. Вот в этих водах упокоилось.       Я поёжился, осознав, что у девицы того, не все дома.       Везёт мне на странных людей — сперва бабушка, потом девушка.       Если она безумна — вот объяснение её странному выбору наряда.       Девушка поднялась с пенька так легко, что я восхитился. Подошла ко мне.       — Мне нравится твоё лицо. Очень. Вижу — ты человек хороший. А каких подлецов я знала — ох… Поэтому хочу тебе помочь. Сперва спрошу: есть ли у тебя подруга сердечная?       — Была жена да умерла.       Девушка огорчилась.       — Любил ты её?       — Конечно.       Она тут же просияла.       — Не привыкла я, чтобы муж жену любил. Но бил ты её, небось?       Я поразился.       — Нет, конечно!       Девушка хихикнула.       — Видно, поменялись нравы. Ладно. Не стану мучить. Поцелуй меня.       Я отступил.       — Чего?       Девушка обхватила свои плечи.       — Холодно мне. Не представляешь ты, добрый молодец, до чего мне холодно. Много лет никто меня не согревал. Покажи доброту свою — поцелуй. Тогда я помощь тебе окажу. Пусть и советом — но не мало это будет, поймёшь уже скоро.       Не дожидаясь моего ответа, девушка потянулась ко мне, обняла и…       …и я поцеловал её, сам не знаю, почему.       — Холодно мне, холодно, — протянула девушка, когда наши губы разъединились. — Было, Мишутка. А сейчас теплооо… Раздевайся. Купаться будем.       — Тогда снова замёрзнем.       Нет, точно: эта девушка сумасшедшая.       — Ну как хочешь. Помог ты мне, так и я тебе помогу. Беда грозит и тебе, и твоей дочке. Не смотри так. Я знаю, что ты живёшь у доброй старухи Марьи. Видела тебя и девочку твою, когда вы гуляли в лесу. И его видела.       — Кого?       — Врага вашего. И моего врага. Погубителя мерзкого. Из-за него я который год согреться не могу. Из-за него с белым светом распрощалась.       И девушка заплакала.       Я взял её за плечи.       — Ну не надо. Может, вам ещё чем надо помочь? Где вы живёте?       Девушка, не глядя, махнула рукой в сторону озера.       — Там. Ох, знаю, о чём ты думаешь. Что я из ума выжила. Не веришь мне.       — Ладно. Какой враг? Что мне и дочке грозит?       — Тебе, может, и ничего. А детей он любит. Съест.       Я похолодел.       — Да кто же?       Девушка подняла голову.       — Видел ты хоть раз человека с жёлтыми зубами?       Я сел на землю.       — Видел. И не раз.       — Он — ваш враг. Ему твоя дочь приглянулась. Вкусной он её посчитал. Я его ненавижу, но боюсь больше, потому не подойду к нему. Ты же мужчина. Вижу — придётся тебе сразиться с ним. Но найдёшь ты лишь смерть, ежели… Вот сейчас слушай меня внимательно, Мишутка. Травы запомни. Бабка Марья их отличает. Вот они: мята, крапива, зверобой, чертополох. Набери их, измельчи в кашицу. Да пули в ней обваляй. Нож возьми — лезвие им натри. Обычным оружием не убьёшь ты своего врага. И смотри ещё — чтобы не укусил тебя этот подлец.       Девушка опустилась около меня, прижалась к моим коленям, заглянула в глаза.       — Простите, но как я могу поверить в такое?       Она проигнорировала мои слова.       — Всего лучше — серебро. Но не думаю, что ты его отыщешь. Хотя бы травами обойдись.       — Да кто этот… человек.       Серые глаза гневно вспыхнули.       — Не называй его человеком! Не человек он уже! Человеком он был, когда ещё я живой была, свету белому радовалась.       Это может показаться невероятным, но меня тянуло к ней. Сумасшедшая она или нет, реальность ли то, что происходит со мной, или же я сплю — меня к ней тянуло. Как по волшебству.       — Как вас зовут? Хочется знать.       Девушка замотала головой.       — Нет, нет. Не хочу своё имя произносить.       Я нерешительно погладил её по голове.       Она обняла мои колени, стала их целовать, шепча:       — Холодно снова мне! Умру во второй раз, ежели не согреешь! Умерла я, любви не познав. Не лобзали меня, не ласкали! Так ты лобзай и ласкай!       Мне стало до ужаса неловко. Я принялся отталкивать её.       — Ну что вы, девушка. Не надо так.       Она взвыла.       — В шаге от того я, чтобы тебя полюбить! Ты меня пожалел, выслушал. Ох, доля девичья! Горше калины.       Я поднялся и потянул её за собой.       Она прильнула к моей груди, глядя мне в глаза с доверчивостью щенка.       — Не обидишь меня? Как он?       Серые глаза смотрели на меня с отчаянной надеждой.       Позабытая уже сладостная истома всё ещё владела мной, когда девушка в последний раз поцеловала меня.       Пока я был в ней, она то улыбалась, то плакала, хватала меня за руки, ласкала отчаянно и неумело. Мне всё время казалось, что я спасал её от чего-то.       Посерьёзнев, девушка поправила платье и вернулась на пенёк.       — Спасибо тебе… Мне того, что ты мне дал, хватит на долгие дни. Вспоминать буду, как ты меня, незнакомую, пожалел. Но то если выживешь. А если умрёшь — горе и мне.       Я привалился к дубу.       Во мне горело совсем другое желание. Отчего-то мне было важно знать имя своей новой знакомой:       — Всё же. Скажи своё имя. Пожалуйста.       — Упрямый ты… — девушка улыбнулась. — Акулиной меня звать.       Тут случилось такое, повторения чему я бы не хотел: в глазах померкло, и я потерял сознание.       Когда я очнулся, девушки уже не было на берегу.       Идеально гладкая поверхность озера отражала пасмурное небо.

***

      Следы. Будто прошла огромная собака. Но я-то знал, что всё может быть совсем не так. Мне стало страшно. Волосы встали дыбом. Я нервно обернулся, морально готовясь встретить злобный алый взгляд.       Никого. Лишь птицы перекликались в густой листве.       Я посмотрел в сторону оставшегося далеко позади озера. Отчего-то мне казалось, что там я был в безопасности. Поневоле вспомнились рассказы тёщи о том, что вблизи него волков видели редко.       Волки…       Я присел на корточки и положил ладонь в след. Он был длиннее и шире неё, отпечатки когтей глубоко врезались во влажную землю. Тогда-то я ощутил запах: зверя и разлагающейся плоти.       — Блять… Сука, что за нахуй…       Матерился я редко, но так было не всегда. Несколько лет назад я вообще матом разговаривал, но после рождения Полинки жена попросила меня взяться за ум. И сейчас нецензурные выражения рвались с моего языка, как бешеные собаки с цепи.       Моим первым побуждением было броситься бежать, но отчего-то я передумал. Сняв ружьё, я ухватил его покрепче и пошёл на запах. Уж не сочтите героем. Скорее, как и в случае с Акулиной, меня повела непреодолимая сила.       К страху прибавилась злоба: кто-то смеет терроризировать деревню, в которой гощу я и в которую привёз свою дочь.       Чуть позже я думал: чего не помолился вместо того, чтобы сквернословить, может, помогло бы?       Под ногами треснул сухой сучок, и я вздрогнул, однако продвигаться в заросли не прекратил.       Зловоние становилось всё сильнее и сильнее, меня уже тошнило. Я на минутку остановился, чтобы завязать рот шарфом. Но он был весенне-осенним, неплотным, и помог мало.       Никто не смотрел на меня. Не было видно чёрного силуэта. Не было слышно звериного дыхания.       Однако, я не мог быть уверенным в том, что сейчас, вот прямо сейчас, за мной не следит нечто. Вдруг он крадётся сзади, и с его клыков капает тягучая, зловонная слюна? И мысли в его одурманенном, животном мозгу лишь о вкусе моих потрохов? Страх шевелил волосы у меня на голове, гонял табуны мурашек по всему телу, делал ноги ватными. Но я шёл, всё крепче и крепче сжимая ружьё в потных ладонях.       Дорогу мне преградили плотные кусты шиповника.       Я пошёл в обход, наконец позволив себе озираться.       Ни теней, ни алых глаз.       — Падла. Блядская еблань… — прошептал я, попав в заросли крапивы. На мгновение страх схлынул, будто его и не было. — Крапива грёбаная…       Теперь ко всем прочим моим неприятностям прибавились покрытые волдырями кисти рук и лицо.       Но скоро мне стало не до крапивы.       Невыносимое зловоние чуть не свалило меня с ног. Глаза заслезились. Дурной от страха, я сделал ещё два или три шага, и вышел на небольшую поляну.       Чего мне стоило сдержать вопль? Не знаю.       Под ноги попало что-то склизкое, отвратительно-мягкое. Я посмотрел вниз и увидел зеленовато-фиолетовую руку. Женскую, судя по накрашенным ногтям. Меня повело, я чуть было снова не лишился чувств, но к несчастью (или к счастью, уж не знаю), я не обеспамятел. Схватившись за дерево, я оглядел поляну.       В её центре когда-то росла большая берёза. Теперь же половина бело-чёрного ствола целила в небо угрюмые обломки. Вторая половина, с поломанными ветвями, валялась рядом. И под второй половиной лежала женщина, а рядом — ребёнок. Оба были мертвы, и давно. Лицо женщины искажала гримаса ужаса. Её живот, как и живот ребёнка, был вскрыт, и на земле лежали несколько кишечных петель.       Я рухнул на колени.       Обе половины погибшей берёзы были исполосованы огромными ногтями и погрызены огромными зубами. Будто нечто, расправившись с людьми, всё же не обуздало дикой ярости, и принялось терзать то, что попадало в поле его зрения.       Оставалась лишь одна спасительная теория, мысль — назовите как угодно: женщину и ребёнка убил человек, а потом пришли звери и полакомились останками. Но чутьё подсказывало… ни шиша это не так.       Я мог бы засыпать тела листвой, но, к своему стыду, у меня не хватило на это отваги.       Ещё я мог, вернувшись, связаться с полицией. Но чутьё и встреча с таинственной девушкой Акулиной подсказали — полиция ничем не поможет.       Поэтому я бросил последний взгляд на останки и поспешил обратно.       Это не собака, не волк, не сбежавшая из зоопарка большая кошка. И не медведя видела моя дочь на несостоявшейся прогулке к озеру.       Акулина призывала меня бороться с этой тварью, но было видно — девушка до смерти её боится.       Я подавил нервный хохот. До смерти? Чего может бояться и без того мёртвый человек? Я подумал о себе как о психе. Наверное, как только я вернусь, Мария Платоновна заметит, что со мной что-то сильно не так, и вызовет медиков. И остаток дней я проведу в дурдоме, на таблетках и уколах. Я оставил за спиной мёртвых женщину и ребёнка. Я переспал со странной девушкой, тёзкой крестьянки, которая давным-давно утопилась. Или… Мне захотелось вернуться к озеру и кричать «Акулина», пока не сорву голос. Мне всё равно, кто эта девушка и в своём ли она уме. Мне был нужен человек, способный меня понять.       С губ сорвался невнятный хрип.       Мне было ещё страшнее, чем до находки трупов.       Всё-таки я вернулся к озеру.       По прежнему гладкое, оно манило. Может, даже искупаться. Однако мне было не до того.       Раздался довольно сильный плеск воды. «Рыба» — подумал я.       Но тут меня позвали:       — Мишенька? Ты, что ли?       Акулина стояла по пояс в воде, одетая во всё то же белое платье, сквозь которое просвечивала большая грудь с острыми тёмными сосками. Её пшеничные волосы, на сей раз распущенные, колебались в таинственных течениях, походя на водоросли.       Еле как я добрался до воды и протянул Акулине руки:       — Что это творится в лесу, господи…       Она подплыла ко мне. Дотронулась холодной, мёртвой рукой до моей, горячей. Выдохнула — и её грудь призывно качнулась.       — Ты мертва, ведь так… — прошептал я, пытаясь примириться с мыслью, что попаду в дурдом.       — Мертва, — кивнула Акулина. — По вине этой твари. Он ведь тоже покоя не нашёл, душегуб…       Внезапно я догадался:       — Тот, кто соблазнил тебя?       Бледное лицо девушки стало зеленоватым.       — Да!..       Она закрыла лицо руками.       — Я от младенца избавилась, думала, что кончатся на том мои мучения. Да не так всё было… Без живота меня увидев, он осмелел, снова за мной таскаться повадился… Как от барского сына скрыться? Поймал он меня однажды и снова взял силой. Я плакала, а он смеялся. Тогда-то помутилось в голове у меня. Стала я днём и ночью видеть его отродье… Не выдержала такого и пошла к озеру. И на том не кончились мои мучения! Я закрыла глаза и открыла, и что же? Нечистью стала…       — И тогда ты решила отомстить. Свела его с ума и он тоже утопился?       Акулина отняла руки от лица.       — Так и было… Такая злоба меня взяла, что и не описать. Стала я к окнам его подбираться — пугать его. Сошёл он с ума да утопился.       — И стал?.. Кем? Ты же так и осталась в озере.       Девушка нахмурилась, будто я сказал глупость.       — Если баба иль девка утопится, то русалкой станет. А коли парень иль мужик, тут дело другое. Но вот беда — не думала я о другом деле! Погубил мой насильник свою душу, и след бы ему в преисподнюю провалиться, да не случилось… Вылез он ночью из озера да волком обернулся. И убежал. А я вслед ему глядела — ни кричать, ни плакать не могла. Я пленницей озера осталась: отойти дальше, чем на десяток шагов от него не могу. Порой, задремав на дне озера, вижу всё, что в лесу делается. Но этого недостаточно… А он… Бегает себе, убивает людей. Хочу я расправиться с ним — но сил нет.       Я сел на землю. Обхватил голову руками.       Если меня положат в дурдом, что будет с Полинкой?       Акулина вылезла из воды и дотронулась до моего плеча.       — Не веришь мне? То не страшно. Страшно — что ты не веришь себе.       — В лесу я видел женщину и ребёнка. Мёртвых. Убитых. Их будто зверь растерзал.       — То был не зверь. Поверь только. Могу я тебе показать кое-что. Только выдержишь ли ты?       Я взял Акулину за ледяные руки. Она вздрогнула, ощутив тепло моих ладоней, щёки порозовели. Акулина была мертва, давно мертва, но рядом со мной что-то возвращалось. Я не знал, радоваться этому или нет.       — Показывай. Страшное я уже видел.       Акулина положила мне на плечи руки и поцеловала в лоб.       Мою голову будто пронзила длинная, холодная игла. Я открыл рот, чтобы закричать, но не сумел.       Женщина идёт по лесной тропинке, а впереди неё бежит мальчик не старше пяти лет. Женщина та самая, которую я увидел жестоко убитой, и ребёнок — тот самый. На её лице улыбка. Она что-то кричит сыну, но тот её не слышит, занятый важными детскими делами: шишками, палочками и прочим.       Наверное, она приехала одна. Оставила машину у леса. Или же пришла пешком из деревни.       Нет. Мария Платоновна сказала, что пропали всего два ребёнка, и оба были местными.       Но всё это не важно.       За женщиной и мальчиком следят. Следят пристально, отнюдь не с добрыми намерениями.       Между деревьев, вдоль тропинки, крадётся огромная чёрная тень.       У тени большая морда с торчащими изо рта зубами. Рот открыт, и зубы очень хорошо видно. С них капает слюна, мутная и густая. Поджарое тело — рёбра видны. Запавший живот. Тварь голодна. Облезлый хвост вытянут стрелой. Красные глаза горят.       Мальчик наклоняется, чтобы подобрать очередную шишку, женщина нагоняет его и со смехом берёт на руки. И замирает, будто что-то услышав. Она оборачивается, и я вижу страх и напряжение в её глазах.       Тварь в кустах останавливается. Она и правда похожа на волка. И всё же это не волк. Уши острые, задние лапы длиннее передних, из-за чего тварь напоминает кенгуру. Или ту же самую чупакабру — только огромную, невероятно огромную, и жрущую отнюдь не кроликов с курицами.       Женщина, пятясь, прижимает к себе расхныкавшегося сына. Мальчик не понимает, почему мать не отпускает его и почему так напугана.       Тварь собирается для прыжка.       — Бегите… — прохрипел я.       В моём призыве нет смысла!       Тварь прыгает.       Женщина кричит. Кричит ребёнок.       Я не слышу. Только вижу их разинутые рты.       Тварь хватает женщину за руку и прыгает ещё раз, скрываясь со своими жертвами в кустах на другой стороне тропинки…       …у сломанной берёзы тварь принимает облик человека. Высокого, сгорбленного и худого. Я узнаю его мгновенно. Это же… Я думал, ему лет семьдесят, не меньше. Но сейчас вижу, что ошибся. Он очень молод: не старше двадцати пяти. Но что-то исказило его, изуродовало, почти лишило человеческого вида. У него огромные жёлтые зубы, и с них по-прежнему капает слюна.       Женщина сидит, привалившись спиной к стволу. Ребёнок, то ли мёртвый, то ли бесчувственный, лежит у неё на коленях.       Тварь садится рядом на корточки. Принюхивается — я вижу, как раздуваются ноздри. Теперь оно похоже на крысу, на уродливого Бурого Дженкина из рассказа Говарда Лавкрафта. Дальше тварь касается груди женщины и довольно облизывает губы. От этого прикосновения женщина приходит в себя, и…       …удар. Легко ломаются кости носа, и на грудь женщины льётся кровь. Женщина кричит, пытаясь прикрыть собой ребёнка, но тварь, смеясь и трясясь, отрывает ей руку.       — Хватит! Хватит! Хватит! — у меня наконец-то прорезался голос.       Акулина убрала руки и прильнула к моему плечу.       — Прости… Но ты едва ли бы поверил… Знала я, что ты в лесу увидишь.       Я оттолкнул её.       — Уходи! Ныряй в своё озеро!       Но девушка не пошевелилась.       — Прости, — сказала она.       Тяжело дыша, я опустился обратно. Оказывается, я вскочил.       Акулина дрожала и боялась поднять на меня глаза.       — Это ты прости. Хах… Чего я хотел от… эм… нечисти.       — Есть нечисть хуже меня…       — Теперь знаю.       — Соберёшь травы?       — Соберу. Только вот… Смогу ли я победить этого гада?       Акулина подняла глаза к небу.       — Господь один знает.       Я не стал говорить ей, что атеист. Не поймёт.       И тут в голову пришла мысль, что, возможно, стоило помолиться тогда в лесу.

***

      Вечером я сидел как на иголках. Небо наконец прояснилось… чтобы его почти сразу затопила чернота. Я и Мария Платоновна смотрели на кровавый закат.       А когда на пучки трав.       Мята, крапива, зверобой и чертополох.       — Так зачем они тебе, сынок?       Я соврал:       — Чай с ними пить. То есть, с мятой и зверобоем. А прочие… так собрал.       Тёща посмотрела на меня с подозрением.       — Ты как пришёл из леса, так лица на тебе нет. Что случилось? Целый вечер тебя пытаю.       Мне было невыносимо слушать её голос и видеть растерянность на старческом лице. Да и врать своей второй матери было неловко.       — Ну ладно, ладно. Уж не обижайся на бабку.       К нам заглянула Полина.       — Папа, можно мне сходить, попрощаться с Васькой?       Я поманил её к себе.       Дочь с радостью подошла и села мне на колени.       — Чего с Васькой прощаться? — пробурчала Мария Платоновна. — Будто вы уезжаете завтра.       — А он сегодня мне руки лизал. И скулил. Вот жаль, что я не понимаю собачью речь.       Не смотря на тяжесть в сердце, я улыбнулся.       — Как он тебя полюбил. Объедки, небось, таскаешь ему?       Полина помотала головой.       — Нет, папа. Он испугался кого-то. Опять.       Мы с Марией Платоновной напряглись.       — Господи, Полиночка. Что ж ты молчала?       Полина прижалась ко мне.       — Не знаю. Честно. Хотя самой страшно было.       Тут дочка замолчала и призадумалась. Честно: наступившая тишина пугала до дрожи. Я слышал пение сверчков, и оно казалось мне похоронным. Васька молчал в конуре, наверное, спал. В соседних домах одни за другим гасли огни.       — Кажется, я знаю, чего испугался Васька, — дочка нарушила молчание. — Мимо нашего забора старичок проходил и попросил попить. А Васька как залает, как начнёт с цепи рваться. Старичок рассердился, начал ругаться, что собаки порядка не знают. Я давай извиняться. А дедушка знаете что мне сказал?       — Что? — выдохнула Мария Платоновна.       — Что я девочка хорошая, а вот собака моя плохая. И бабушка плохая. И папа плохой.       Я отмахнулся.       — Маразм у него, Полина. Не злись на дураков всяких.       — Вот и я подумала — дурак. Вернулась к Ваське, а он вдруг ка-ак заскулит. И спрятался в конуру. Я снова посмотрела на старичка. А у него глаза аж горят. Тогда я тоже испугалась.       «Глаза горят» — вот тут мне стало нехорошо. Хуже было только в лесу, у трупов.       — Слушай… А зубы какие были у него?       Полина нахмурилась, вспоминая.       — Ой, страшные. Большие и жёлтые. Я ещё подумала: он что, совсем их не чистит?       Я ссадил её с колен.       — Так. Прощаться с Васькой ты не идёшь.       Мария Платоновна так же напряглась. Она посмотрела на меня с ужасом и пониманием.       — Тот псих?.. — спросила она, когда раздосадованная Полинка ушла.       — Тот псих.       Тёща покачала головой.       — Всё же стоит позвонить в полицию. Пусть разберутся. Вот утром как раз и позвоню.       Пусть делает, что хочет. Я же займусь травами, пулями и ножом. И ещё возьму топор.       Измельчённые травы пахли резко, но приятно. Я вывалял в них патроны, смазал лезвие большого кухонного ножа и лезвие топора.       Что ещё сделать?       Я покосился на ружьё, оставленное мной в прихожей, за большим шкафом. Не дело, что я его там оставляю — Полина может увидеть, заинтересоваться… Но Полина умная девочка. Она знает, что такое оружие и чем оно опасно.       Я сел в кресло, не зная, как жить дальше. Мне пойти в лес, выслеживать эту тварь? Или подождать, когда она придёт сама? Ведь явился же «старичок», пробежал по нашему участку «волк».       А детей он любит. Съест.       Он всё ближе подбирается к Полине… Вот, средь бела дня пришёл к нашим воротам, пить просил, напугал Ваську.       Допустим, я его убью. Благодать. А если нет? Если он растерзает меня? Кто тогда защитит Полину и Марию Платоновну? Не полиция же… Или мы убьём друг друга. И Полину — куда? В детдом? Или на плечи одной Марии Платоновны повесить? Мои родители давно мертвы, а сестёр и братьев у меня нет.       Внутри стен пробежали шорохи, дверца шкафа со скрипом приоткрылась.       Я вскочил.       Что за?.. Землетрясение? Мыши? Призраки?       Я услышал дребезжащий смех.       Из комнаты Полины.       Я рванул к дочери.       Распахнув дверь, я замер в отчаянии: окно было открыто, створки поскрипывали, дочери в кровати не было.       Подбежав к окну, я увидел чёрное размытое пятно, с невероятной скоростью несущееся к лесу по ночной деревенской улице. А на спину «пятна» было закинуто что-то светлое. Я закричал. Диким первобытным криком, враз лишившись разума.       Полина спала в светлой пижаме.