Ферзевый гамбит

Смоляного цвета бренди, переливавшийся в лучах тусклого желтого света, игравший с растворявшимися кубиками льда. В баре тогда было многолюдно. Не прекращавшиеся переговоры, звон бокалов, малоизвестные музыканты, охватывавшие аутентичным джазом сороковых годов помещение. Осаму Дазай, не изменяя себе, сидел за барной стойкой. Крутил наполненный бокал, наблюдая за живописно стекавшим по стенкам напитком. «И зачем?», — в тот день ему не удавалось избавиться от настырных вопросов, своевольно всплывавших в голове, усложнявших жизнь и без того обременяющую мужчину. Наклонив голову, он покривил губы и сделал еще пару глотков, опустошив бокал. — Еще один?, — обратился к нему бармен, с легким смущением. Работник не без утайки весь вечер наблюдал за лениво тосковавшим шатеном, однако, сам герой не потрудился обратить на то внимания. — Да, пожалуйста, — впервые он поднял на молодого человека в форме задумчивый взгляд, — И поменьше льда в этот раз. Дазай проследил глазами за тем, чтобы его требование было соблюдено. Минутой позже перед ним уже стоял наполненный стакан, от которого так и веяло приторной фиалкой. Уловив на себе очередной взгляд, мужчина слегка улыбнулся. — Бренди, как доступная женщина — навязчиво приятно пахнет и обещает продолжение, не так ли? — Дазай вопросительно поднял бровь. — Пожалуй, — тихо ответил юноша, расплываясь в дежурной улыбке, сквозь которую проскальзывало недопонимание. Он отошел к другим клиентам. — Более того, тебя всегда ожидает головная боль, — под нос процедил Осаму, отпивая сладость. «Зачем?», — вновь врезалось ему в голову, противно вмешиваясь в наигранный приторный смех местных девушек и басистые голоса «уважаемых» людей. Действительно, зачем ему все это? Зачем он здесь пребывает, зачем оставляет отпечатки холодных пальцев на очередном бокале, если то не приносит ему ни малейшего удовольствия? Зачем приходит сюда раз за разом? Зачем работает, зачем живет? Дни, в которые внутри него пробуждался весь рой злосчастных вопросов — самые неприятные. В них не оставалось ничего, кроме забвения. И тогда Дазай спешил в бар. Пил, пока внутри не расстилалась привычная тишь и смирение. Зачем? Просто продолжал. Сделав еще несколько глотков под протяжное пение особы с бархатным низким голосом, в сияющем обтягивающем пышные формы платье, размял шею. Бармен в то время протирал вымытые бокалы. — Скажите мне, юноша, — подозвал его Осаму, вперив многозначительный взгляд. — Зачем вы живете? Бармен напрягся, сохраняя на лице неловкую улыбку. Он прихватил несколько бокалов и подошел ближе, так, что собеседников разделяла лишь барная стойка. — Как понять «зачем»? — начал он неуверенно. — Так и понять, в чем смысл продолжать старания и жить? — Дазай прикусил губу, стараясь убрать с внутренней стороны её ороговевшие частички, внимал юноше. — Чтобы увидеть что-то новое, узнать неизведанное, пожалуй. «Узнать неизведанное», — мысленно вторил ему шатен. — И вот зачем вам это самое, неизведанное? — голос Осаму становился мягче. Бармен вздохнул задумчиво. — Испытать новые эмоции, — он звучал более отстраненно, словно сейчас сам искал ответ. — Новые эмоции — это, безусловно, хорошие, положительные, не так ли? — Ну конечно, — усмехнулся работник, не понимая, то ли мужчина перед ним пьян, то ли стремится провернуть угрожающую его жизни аферу, что совсем не редкость в подобных заведениях. Кареглазый продолжал. — А уверены ли вы, что «неизведанное» эквивалентно позитивному? — с этими словами он опустошил очередной бокал и потребовал следующий. Поджимая губы, раздумывая над ответом, молодой человек в форме принес с полки еще одну бутылку «Торреса». — А знаете, давайте целую. После чего работник поднес ближе еще и ведро со льдом. — Возвращаясь к моему вопросу, вы ищите позитивных эмоций, но что, если все из неизведанного принесет вам только лишнюю боль и страдания? Поднятая мужчиной тема явно противоречила игривой атмосфере заведения, игравшей музыке и общему настроению. Бармен повел плечами. Туповато усмехнулся. — Ну как же, а любовь, например? Она всегда хороша, — в его словах было столько уверенности, что сам Дазай в секунду был готов с ним согласиться, но сразу же оправился. «Столько ли в любви прекрасного? Если бы так, то я был бы одним из самых замысловатых и радостных людей на земле», — растянулся он в размышлениях. — В таком случае, я не вижу кольца на вашем безымянном пальце, — мужчина повел носом в сторону собеседника. — Просто не случилось мне еще встретить ту самую, что превратит мою жизнь в сказку, — юноша смутился. — Привнесет смысла, — вторил ему еле слышно Осаму, вновь расплескивая по бокалу золотистый напиток. — А вы уверены, что встретите? Закончив с бокалом, кареглазый постепенно растекся на барной стойке — алкоголь уже отдавал в голову. А бармен все больше расслаблялся, убеждаясь в том, что все неоднозначные вопросы посетителя — не больше, чем пьяный бред. Юноша даже с излишним спокойствием теперь отпускал свои мысли. — Конечно, любому под силу встретить своего человека, способного заставить сменить текущий курс жизни, переступить через себя, вставать с трудностями лицом к лицу, не теряя при том искренней счастливой улыбки, главное — не бояться! Главное — не опускать руки! Продолжать искать! — уж больно юношеский максимализм заиграл в его речах, а глаза горели. — Любовь, значит, всему голова, — не стараясь оторвать подбородка от барной стойки, Дазай с бурчанием продолжал вливать в себя бренди. Его лицо уже сияло развязной иронией, внутренним спокойствием и расположением. Но голова еще впитывала все произнесенное собеседником. — Не только любовь, конечно, — работник сам опешил от столь экспрессивного своего восклицания, — но, думаю, что она способна направить человека в нужное русло, привнести в жизнь и другой смысл, заботы и желания. Наверное. Юноша был искренен и сейчас имел на выпившего шатена необычайное воздействие. — Любовь, значит, — с ненужным усердием выдохнул Дазай, прикрывая глаза, но бокал из рук не выпускал. В его жизни было достаточно любви. Спокойной, теплой, как объемный свитер с горлом, домашней. Яркой, взрывной, душащей жаром, пылающей, мимолетной. Была и та, что разила громом, приятной болью, провоцирующей залп будоражащих эмоций. Любовь протяжная, медленная, пробирающая ознобом. Но вся — не та. Она была обычной, привычной, очевидной, приносила столь поверхностное удовольствие, что не двигала вперед, лишь осложняла путь, замедляя или сбивая, — всегда по-разному, но одинаково. И женщины, все разные, но если снять лишнюю мишуру, драгоценные камни, дежурную улыбку, теплящий грудь шлейф духов, восприятие взаимоотношений, то останется одинаковая, снятая копией с других обнаженная душа — «женщина». Скука. Осаму лениво зевнул, хотел потянуться, когда по правую руку от него неизвестный резво запрыгнул на барный стул. — Пьянь, — презрительно бросил новый собеседник, и в его скребущих нотах забывшего остепениться голоса шатен явно узнал напарника. — Чуя, — игриво протянул он, провоцируя рыжего. — Пока еще можешь вспомнить мое имя, похвально, — процедил он, подзывая бармена. — Один бокал красного. Молодой человек замялся. — Прошу прощения, можно ваше удостоверение, — он кротко глядел на нового посетителя с долей неловкости. Дазай даже приоткрыл глаза, дабы взглянуть на кучившееся выражение лица напарника, постепенно наливавшееся неподдельной агрессией. То, как его брови резко бросались к переносице, проявлялся оскал, а глаза загорались гневными языками пламени — картина вечная и всегда приятная. Осаму пропустил несколько легких смешков. — Все в порядке, он со мной, совершеннолетний, налейте уж. Шатен медленно поднялся над стойкой, уложил руку на плечо Накахары, ненарочно наваливаясь и всем весом. Тот лишь закатил глаза. — Зря ты скалишься, это, между прочим, очень приятный молодой человек, я с ним имел честь вести непринужденный диалог, — в присутствии напарника каждое слово Дазая словно получило новую окраску: гласные стали протяжнее, тон скакал, сливаясь со звуками фортепиано, несущимися со сцены. — Боже, — выдохнул Чуя, опускаясь к бокалу. — Для тебя такого любой может стать достойнейшим человеком. — Прямо-таки любой? — Прямо-таки любой, — сухо ответил рыжий, непринужденно проведя языком по верхней губе. Дазай усмехнулся. Почувствовав, что они с напарником соприкоснулись макушками, отодвинулся, опираясь руками теперь о барную стойку. — А не так, что ли? — вскинул бровь рыжеволосый. — Уверен, что тебя я прямо-таки могу назвать достойнейшим человеком? — Осаму потянулся за наполненным бокалом, но тот, словно волшебством, выскользнул у него из пальцев и оказался подле рыжего. — Хватит тебе сегодня, — отрезал тот, вновь отпивая красного. — Чуя, — жалостливо протянул шатен, вновь расплываясь, но тот не отвечал. В тишине, однако же, они просидели недолго. — Что ты вообще забыл здесь? Пьешь к тому же, — наслаждаясь напитком в руках, вопросил Накахара. — Пытаюсь отыскать смысл существования. — В бутылке бренди? Ты очень наивен, если думал, что я действительно в это поверю, — кинул рыжий презрительно. — Какой же вразумительный, — юлил Дазай, и, словно обращаясь к бармену, который уже давно не слушал разглагольствования, сострил, — Ох уж наш маленький сыщик, ничего от него не скроешь. Чуя лишь поморщил нос. — Просто хотел подцепить кого-нибудь, но сегодня, по-видимому, какой-то вечер занятых девушек, никто не хочет составить мне компанию, ты только представь! — Пьянь, — скривив рот, процедил собеседник. Дазай поднял ладонь, подзывая бармена. — Рассчитайте меня, пожалуйста. Молодой человек кивнул, сразу же направившись к кассе. — И меня, — вторил рыжий, отставляя опустошенный бокал, чем спровоцировал недоумевающий взгляд напарника. — Уже уходишь? — Знаю я тебя, пойдешь дальше кутить, а мне завтра одному работать. На что Дазай лишь пожал плечами. — Так ты проводишь меня, — затянул Осаму. — Нет. — Прямо как настоящий, — он растянулся в лисьей улыбке. — Нет. — Возлюбленный. — Нет же, сказал! — буквально-таки рыкнул Накахара, спрыгивая со стула, сопровождаемый многочисленными смешками собеседника. — Ну, что же, пойдем. С этими словами партнеры вышли из шумного заведения. Осень брала свое, вечерами на улицах уже пробирал холод. Кончики пальцев краснели, ровно как и щеки. — Почему ты не мерзнешь, — бубнил под нос рыжий, укутываясь в темно-серый шарф, напоминающий по своим габаритам одеяло. — Меня греет твоя забота, — продолжал язвить кареглазый, не без труда удерживая равновесие. — Завтра чтобы был. Как штык. — А у меня разве есть выбор? — протянул Осаму. Чуя неодобрительно вздохнул, подходя ближе, буквально подставляя себя под руку Дазаю. — Как добросердечно. Не без усмешки, шатен оперся на плечо напарника, стараясь скоординировать движения. — Молчи лучше. Дазай еле заметно улыбнулся, поведя глазами. «Любовь, значит, она двигает людей». На улицах после полуночи было удивительно многолюдно. Все озорно беседовали, парочки то и дело экспрессивно жестикулировали. Тусклые фонари отбрасывали блеск в глазах, придавая большую живость. Окутывали проходимцев особой атмосферой. — У тебя ледяные руки, я через куртку чувствую, — процедил Чуя. — Малокровие, только и всего. — Что, любовничек, зайдешь на чай, — с приторной иронией чуть ли не промурчал попавший под воздействие бурбона Осаму. Он шутливо захватил пальцами выпавшую из общей копны рыжую прядь, вглядываясь в выражение напарника. От холода, по-видимому, на щеках Чуи проступил румянец. Столь миловидный и беззащитный, укутанный в объёмный вязаный шарф, что лишь пробивающий шатена насквозь взгляд выдавал в нем убийцу. «Любовь, значит», — размышлял Дазай. — Иди проспись, алкаш, — не способный больше это терпеть, рыкнул Накахара, отпихивая руку напарника от своего лица. Чуя развернулся, и, крикнув в спину, что Осаму не следует брать завтра отгул, двинулся своей дорогой.