Потомки Дурина

Кили очнулся в совершенно неожиданном для него состоянии. Живым. Первое лицо, которое он увидел перед собой, показалось ему самым желанным из всех. Оин. Седобородый гном прекрасно справлялся с ранеными. Раненый это тоже хорошо. Если ты ранен, значит не мёртв. Мёртв. Кили нахмурился, игнорируя расползающуюся внутри боль; он даже не был уверен, что чувствует - тело казалось чужим, незнакомым. В голову лезли мысли о Торине, раненом, героически умирающем. Но первым с его губ сорвалось имя брата: Фили. Оин не ответил ему. Это было нехорошо! Кили потянулся к целителю, но с удивлением понял, что правая рука его не слушается. И это тоже было плохо. Молодой гном распахнул глаза, чувствуя, как внутри нарастает паника. Кто-то тронул Оина за плечо, старый лекарь подвинулся, впуская в поле зрения кого-то ещё, и Кили на миг перестал дышать. Тауриэль. Он испытывал удивление, восторг, недоверие. Глядел на неё во все глаза.  — Ты… ты не можешь быть здесь. Ты так далеко. Эльфийка прервала его.  — Я уже слышала эти стихи. Это, конечно, прекрасно, но сейчас не время. Ты должен спать. Кили мотнул головой и чуть не задохнулся от боли. Перед глазами поплыло, и молодой гном со стоном откинул голову назад. Красное. Всё вокруг стало красным. Кровь? Нет, когда зрение опять прояснилось, он понял, что волосы Тауриэль окутывают его плотной завесой. Стараясь не шевелить головой больше, чем нужно, он проследил взглядом за водопадом шелковистых прядей до нежного атласа её кожи, как будто сияющей звёздным светом. Гном ошеломлённо смотрел, как она подносит чашку к его губам. Кили сделал пару глотков, замер и крепко сжал губы. Она сказала ему спать. Он слышал, она так и сказала: спи. И он не услышал ответов, в которых так отчаянно нуждался сейчас.  — Нет. Эльфийка промолчала, вместо неё ответил Оин.  — Ах ты упрямая гномья задница! Выпей это сейчас же, у нас мало времени! Мы пытаемся спасти твою никчемную жизнь, ты безрассудный тупица!  — Фили, Торин. Кили твердил это снова и снова, с упрямством даже большим, чем обычно проявляли представители его расы. Молодой гном стиснул челюсти, в тёмных глазах горела твёрдая решимость любой ценой не засыпать, не получив ответов на свои вопросы.  — Твой брат блуждает среди теней, как и ты. И если ты не выпьешь это сейчас, присоединишься к другим! Эльфийка казалась прекрасной и нежной, эфемерной, будто живое воплощение света звёзд, мерцающих над Средиземьем, и осталась такой же даже когда сжала его раненую руку, заставив гнома заорать от острой боли. Открытый в крике рот был прекрасной возможностью, и Оин ею воспользовался. Старый лекарь схватил чашку и влил обжигающую жидкость прямо в глотку, а потом зажал орущий рот большими тупыми пальцами, вынуждая раненого глотнуть. Кили хватал воздух, давясь резким вкусом; казалось, снадобье прожгло его до самого живота. Он отвернулся и широко распахнул тёмные глаза, увидев перед собой Дис. Свою мать. Она склонилась над носилками, обнимая руками тело. Гнома со светлыми волосами, покрытыми чёрной кровью. Натянутая простыня закрывала лицо. То самое лицо, которое Кили знал, как свои пять пальцев. Его затопило отчаянье. Он смотрел, как мать запрокинула голову и, причитая, выговаривала слова горестной песни, которую невозможно было сдержать. Почтенный старый Балин крепко прижимал принцессу к себе, соединяя свой голос с её. Кили боролся с подступающей темнотой, но зрение померкло раньше, чем исчез слух. Сон обрушился на него, как удар гномьего молота, несмотря на то, что голосов становилось всё больше и больше. В залах Эребора пели песнь павших. *********  — Он сдался, — голос был прохладным и текучим, как ручей на склоне горы, — Возможно, возвращать его не было таким уж благодеянием. Кили не стонал. Не шевелился. Слова омывали его, голоса возникали и исчезали. Было мучительно больно, когда его двигали, поворачивали, обрабатывали и перевязывали его раны. Но какое ему было до этого дело? Иногда он понимал, что вокруг говорили, но чаще всего — нет. Да и не удивительно, ведь большую часть времени говорили по-эльфийски, а этот язык был ему не знаком. Так с чего бы ему теперь всё понимать?  — Парнишка силён. У него сильная кровь, он вернётся. Голос был низкий, грубее, чем у любого из эльфов. Говорил гном. Но не тот, кого Кили хотел услышать. Не его брат. Не Фили. Эта часть его жизни навсегда осталась в прошлом. Теперь только смерть могла их соединить. Кили не плакал. Плакать значило двигаться, а движение означало жизнь. Интересно, если он никогда больше не будет шевелиться, заметит это хоть кто-нибудь? Или он просто проскользнёт меж теней на ту сторону?  — Может, нам следует сделать с ним то, что мы сделали для другого? Его разум узнал этот эльфийский голос. Тауриэль. Снова заговорил первый голос. Ровный, спокойный, эльфийский. Мужской.  — Двигать его было бы глупостью. Он не в том состоянии. С другим было иначе. Другой размахивал руками и кричал. Он порвал швы и опять открыл свои раны.Нет, мы сделали это только для того, чтобы ему не стало хуже. Этот хотя бы спокоен.  — Даже слишком. Тауриэль говорила ровно, но даже Кили уловил протест в её словах.  — Это может принести парню больше вреда, чем пользы. Голос гнома. Бофур. В воздухе даже витал едва уловимый запах трубочного зелья. Не было зажжённой трубки, никто не курил, просто пахло тем, кто по жизни не выпускал трубку изо рта. Горло у Кили болезненно сжалось. Оин и Бофур. Двое живы. Точнее, два с половиной, если считать его самого, подумал он про себя.  — Если бы он знал, что его брат всё ещё дышит, ему было бы легче, — продолжил гном. Дышит? Брат? Кили вздрогнул и крепче зажмурил глаза. Братья по оружию. Их у него было тринадцать. Вернее, четырнадцать, вместе с Бильбо, а его молодой гном не забыл. Однако сейчас для него имел значение только один брат. Тот, которого его мать отпевала в Залах Павших.  — Я против, — опять заговорил мужчина, — Его нельзя трогать. Когда мы проделали это с другим, его раны вскрылись, а ему был нужен покой, чтобы исцелиться.  — Бофур, — в тихом говоре Тауриэль звучали командные нотки.  — Нет, нет, — мужской голос казался чуть-чуть раздражённым, и Кили подумал про себя, было ли такое проявление чувств чрезмерным для эльфа, — О, мой принц. Хорошо. Эти двое хотели сделать то, что делать крайне нежелательно. Бофур прочистил горло, а потом разразился страстной речью. Он утверждал, что младшего гнома просто необходимо было перенести ради его же блага. Кили прислушивался к словам Бофура, втайне желая, чтобы тому не удалось никого убедить. Ему не хотелось двигаться — слишком больно было и снаружи, и внутри. Казалось, принцу Леголасу было всё равно; он почти грубо оборвал другого эльфа:  — Это неважно, будет он жить или умрёт. Какая разница, если в мире на одного гнома станет меньше? Бофур был явно оскорблён, он принялся протестовать, пыхтя и отдуваясь.  — Но… но в битве ты пришёл нам на помощь! Ладно, вы пытались забрать то, что хотели, и всё такое, но после ты и твой народ всё равно помогли нам. Зрелище было что надо!  — Я просто следовал приказам своего короля и отца, ни больше, ни меньше, — Леголас не обратил на его слова ни малейшего внимания, — Если они хотят перенести гнома, пусть забирают его. И если от этого он умрёт, то не по нашей вине. Белокурый принц больше ничего не сказал, и Кили заподозрил, что он вышел из комнаты. Его сменили пара других эльфов. Когда первый из них прикоснулся к гному, Тауриэль тихо рассерженно зашипела. Прекрасная эльфийка велела сородичам переносить его вместе с кроватью, чтобы уменьшить тряску, и Бофур одобрительно забормотал, соглашаясь.  — Нет. Кили не был уверен, удалось ли ему сказать это вслух или же он просто подумал об этом. Эльфы медленно опустили кровать обратно. Бофур несколько мгновений молчал.  — Парень? Что ж, хорошо, значит, он и правда заговорил. Молодой гном напрягся.  — Нет, — повторил он. Тауриэль наклонилась, внезапно нависая над ним. Даже с закрытыми глазами Кили мог бы сказать, когда она была рядом. От неё веяло чистотой, запах был совсем не такой, как у глупых человеческих женщин. Это был яркий, свежий аромат леса, он дразнил его чувства до самых глубин души, но гном грубо отстранился от собственных чувств.  — Кили? Он хотел объяснить, хотел кричать, схватить и трясти её, пока она не поймёт. Он хотел обнять её. Хотел, чтобы она обняла его. Но всё, что ему удалось — это отвернуться к стене, отгородиться от её запаха и присутствия.  — Твой брат жив. Фили жив.  — Лгунья. Она солгала. Боль и предательство клокотали в его душе. Как она посмела ему солгать? Он видел тело своего брата, слышал погребальные песни. Он видел горе своей матери и её слёзы.  — Берите его. Тауриэль отодвинулась. От этого ему не должно было быть холодно, но всё-таки стало. «Душа заледенела», так сказал бы его брат. Совсем как тогда, когда их отец ушёл из мира живых, чтобы обрести покой среди своих гномьих предков.  — Нет. Его голос охрип и загрубел, он закашлялся. Но эльфы не слушали его, а вынесли кровать из дверей. Несмотря на слабость и истощение, Кили сердито рыкнул и впервые за две недели открыл глаза. Когда-то его восхищала красота эльфийской архитектуры, поражала воздушная лёгкость лестниц и изящность резьбы. Теперь он чувствовал одну только ненависть. Он ненавидел их за то, что они пытались заставить его жить. Кили слышал, как ахнула Тауриэль, когда он попытался скатиться с кровати, но только вскрикнул и застонал, навалившись на правый бок.  — Прекрати! Её голос зазвенел резкостью приказа, но это только подстегнуло его упорство. Гном стиснул зубы и попытался перекатиться налево, но был так слаб, что сумел приподнять с кровати только одну ногу. И если он случайно стукнет какого-нибудь подвернувшегося под эту ногу эльфа, так даже лучше. Однако к большому своему разочарованию, он никого не ударил. Единственным, кто от этого пострадал, был он сам.  — Сюда! Скорее! Кили опять завалился вправо, но сделал это скорее по инерции, чем намеренно. Тут же накатила боль — гном рефлекторно скорчился и застонал. Теперь уже он был зол. Открыв глаза, Кили хмуро оглядел грациозного эльфа, который нёс его кровать, а потом поднял левую руку и врезал ему прямо в глаз. Эльф остановился, но скорее от неожиданности, чем от какого-то физического вреда. К несчастью, эльф с другой стороны кровати продолжил идти, отчего вся конструкция пугающе накренилась. Бофур рванулся вперёд, поддерживая изголовье, и Тауриэль ринулась за ним, однако изножье всё равно упало, так что гном соскользнул по крутому наклону, грохнувшись на холодный пол. Кили задохнулся от боли, но тем не менее, скривил физиономию в торжествующей гримасе.  — Я… сказал… нет… Фили? Младший принц ошарашенно распластался на полу рядом с другой кроватью. И эта кровать тоже была занята. Когда Кили в последний раз видел эти волосы, они были испачканы засохшей кровью. Натянутая простынь закрывала лицо. Сейчас волосы были чистыми, лицо непокрыто, а щёки…шевелились.  — Фили? Бледное лицо старшего брата несмотря на слабость расплылось в искренней улыбке.  — Кили? Это ты тут бедокуришь? Рыжие волосы упали ему на лицо за миг до того, как Тауриэль склонилась над ним.  — Ещё раз назовёшь меня лгуньей, и мы встретимся лицом к лицу на поле битвы.  — Как… Как пожелаешь, — с трудом выдохнул Кили, не сводя глаз с брата. Он пытался дотянуться до Фили, но рука не слушалась. Оглядев свой туго перевязанный правый бок, темноволосый гном побледнел: на свежих белых бинтах алели кровавые пятна.  — Ты пустил на ветер весь наш тяжёлый труд! — рявкнула Тауриэль. Не способный не то, что говорить, но даже связно думать, Кили только моргал в ответ, а потом широко оскалился. Эта перемена заставила эльфийку тоже моргнуть, ответная улыбка мелькнула на её лице прежде, чем она успела взять эмоции под контроль, возвращая себе типично-эльфийский созерцательный вид.  — Торин? — взволнованно спросил Кили, — Где дядя? Тауриэль чуть заметно напряглась. Молодой гном глянул на Бофура, однако тот сосредоточенно рассматривал свою трубку. Наконец, он повернулся к тому, на кого привык смотреть всю свою жизнь.  — Фили? Где Торин? Старший брат опустил глаза.  — Кили…  — Нет. Я видел тебя мёртвым. Я слышал песни. Я знаю, что ты был мёртв. Я просто это знаю. А теперь ты жив. Так что с Торином? Бофур откашлялся и сделал глубокий вдох. Потом сделал это ещё раз. Наконец, он вздохнул.  — Дружок, род Дурина прерван. Вы все мертвы. Просто кое-кто из вас чуть мертвее остальных. Кили завертел головой.  — А?  — Брат, в Эреборе три новых гробницы. Вообще-то, намного больше, но три королевских. Моя, твоя и Торина. Занята только одна, — с глухой, усталой покорностью ответил Фили. Бофур опять глубоко вздохнул.  — Парень, в последнее время столько всего случилось. Даин успел вовремя, чтобы всё уладить. Но Торин уже пал. Вы с Фили были тяжело ранены. Дис тоже была там. И она видела. Она видела лицо Даина, когда он смотрел на сокровища Эребора. Видела весь ход его мыслей на его уродливой роже. Кили с благодарностью повернулся, когда Тауриэль положила руку ему на плечо, хоть и понимал, что новости, которые она собиралась ему сообщить, не будут приятными.  — Вы с Фили были на волосок от смерти. По мнению Даина, даже слишком близко.  — Король Даин. Король под Горой, — поправил её Бофур. Безмолвно протестуя, Кили уставился на брата полным отчаяния взглядом.  — Если бы Фили «выжил», он бы не дожил до рассвета, — старший гном рассеянно жевал чубук своей трубки, ему явно очень хотелось курить, — Даин… в общем, ему нравится быть королём.  — А ещё ему нравятся сокровища, — с грустью добавила Тауриэль.  — Это была Дис. Твоя собственная мать сделала этот выбор. Она и Балин, — продолжил Бофур. Фили невесело рассмеялся.  — Она знала, что мы ни за что не выживем, если попытаемся занять трон. И даже наша родословная нам не поможет. У Даина есть армия и власть. Балин отказывается ему служить, он хочет попытаться вернуть Морию. Кили замотал головой, когда Тауриэль просунула под него руки. Он продолжал сопротивляться, когда эльфийка встала, держа его на весу.  — Отпусти меня, — попросил он, покраснев.  — Ты должен лежать в постели. Младший принц ухмыльнулся.  — Присоединишься ко мне? Бофур подавился внезапным смехом, и даже Фили слабо хихикнул.  — Малыш, у тебя даже поесть самому сил-то нет. Оставь девочку в покое. Ладно, теперь мы хотя бы знаем, что ему лучше.  — Когда мы возвращаемся? — озадаченно спросил младший принц, когда все замолчали. Он огляделся, не понимая, отчего все на него смотрят, — Когда мы выздоровеем, чтобы вернуться в Эребор?  — Ох, парень, — ответил Бофур убитым голосом.  — Вы не вернётесь. Кили повернулся в сторону двери. Судя по всему, принц Леголас всё это время наблюдал за ними. Теперь он с холодным и отстранённым видом смотрел на гнома, которого держала Тауриэль. Двое других эльфов поправили кровать, и лесная эльфийка положила раненого на свежезастеленные простыни. Один из эльфов чуть заметно кивнул, а другой презрительно поджал губы, и Кили подумал, что это был тот самый эльф, которого он недавно ударил.  — Нет, правда, когда мы поправимся, и сможем уехать? — переспросил Кили, гадая, на самом ли деле ладонь Тауриэль на миг задержалась на его шее или он просто принял желаемое за действительное? Принц Леголас шагнул в комнату. Эльф напоминал статую, хоть и был взволнован не меньше молодого гнома.  — Можешь убираться прямо сейчас. Мне всё равно. Бофур в очередной раз вздохнул и поморщился.  — Сынок. Ты мёртв.  — Как бы не так, — Кили слабо улыбнулся. Он и правда чувствовал себя избитым куском мяса, хоть и был рад увидеть брата. Фили застонал и вздохнул.  — Брат, для всего мира мы умерли. И останемся мёртвыми. Род Дурина прерван. Младший принц нахмурился, пытаясь собраться с мыслями.  — Мы можем одолеть Даина.  — Даина, может быть. Но не его армию и его союзников. Например, Барда, — голос у Фили был обречённый, нерадостный.  — Или моего отца, — тон Леголаса не был лишён изрядной доли злорадства, — Гэндальф… и другие… Они спасли ваши жизни. Но не трон.  — Но… — Кили глядел на них широко раскрытыми глазами. Всё это казалось ему совершенно ненормальным, чудовищным, — Мы не можем позволить всем думать, что мы умерли. А как же мама? Фили со вздохом сжал кулаки.  — Как думаешь, кто всё это придумал? Новость была настолько шокирующей, что Кили промолчал.