Ромашковый венок

Худо отразилась на Варваре смерть мужа. Настало безвременье для её самой, сыновей и Максима, который не смел, покидать их сейчас, помогая нести бремя. Одолела вдову огневица. Теперь всё чаще находилась она в бреду, холодный пот выступал на лбу и тёк по скроням, сухими устами шептала она что-то неразборчивое. Теперича поставал перед взором её почивший Басманов, и паче ума было, марево это какое, аль в болезненном сне зрила она жизнь с мужем. Споминала, как первее увидела его в царском дворце. Тогда, высокая, стройная фигура Федора прошла мимо неё, и лишь на мгновение задержал он свой взгляд на лице Сицкой. А когда Царь представил их друг другу, и приказал ему жениться на Варваре, Фёдор лишь с легкой улыбкой и хитрым огоньком в юных глазах, отметил: — Красна девица, — проводя кончиками пальцев по её щеке и подбородку. Вспоминала, как сидя на свадьбе за столом, наклонился к ней Басманов, и зашептал на ухо многозначительные слова, обдавая горячим дыханиям её ланиту и шею. — Федя! — зарделась она, — на нас сейчас люд смотрит! А Басманов только откровенно потешался над её смущением, широко улыбаясь и бросая на Варвару красноречивые взгляды. Болью в сердце отзывались воспоминания о том, как бесстыдно целовал он её при всех и как потом, всякий раз, не смел даже обнять. Ожил в памяти счастливый лик мужа, когда только родился Пётр. А в ушах зазвучало его гордое: — Красавец растёт! Весь в меня будет! Воротилась мыслями в те дни, когда объявил ей Федор, с открытой, радостной улыбкой на лице, что сделал Царь его кравчим, и в дни, когда омрачили рассудок мужа помыслы о власти. С тех пор реже он бывал дома, всё больше на службе у Царя, да только не удавалось ему подняться выше. А на любые предположения Варвары, что, быть может, действует он не верно, лишь зло бросал: — Да что ты понимаешь?! А затем, кошмаром проносились перед глазами события минувших месяцев. Кожей ощущала гнев, что лился на неё. Четко видела его уничтожающий взгляд, в коем не было ей прощения. В бреду схватывалась она тогда с кровати и многажды звала мужа. Мучительно было наблюдать Максиму страдания Варвары. И всякий раз сжигало его чувство вины, когда срывалось имя Басманова с горячих губ Сицкой. Принимался тогда Скуратов искренне молиться за упокой души Федора. Был он доброхотен. Сидел перед Варварой, всяко не жалея себя. Часто находился возле них и Иван, переживая о здоровье матери. Старался Максим успокоить его, говоря, что оправиться она, но худое положение Сицкой свидетельствовало об обратном. Покидал тогда младший сын материны покои со слезами на глазах. Пётр волновался за Варвару не меньше, но бывал он около её только в те редкие моменты, егда почивал на лаве Максим. А когда прояснялся рассудок вдовы, всегда замечала она подле себя Скуратова. — Максим… — тихо позвала Варвара, прикладывая большие усилия, дабы повернуть к нему голову. Опричник, сидевший с прикрытыми очима, тут же поднялся и подоспел к ней. — Вам нехорошо, Варвара Васильевна? — взволновано спросил Скуратов, нежно касаясь своими холодными пальцами её горячей долони. — Чувствую, … наступает… сень смертная… — с большим усилием рекла она, — быть может, зовёт меня Федор за собой, и скоро заберёт грешную мою душу. От слов этих выступили слёзы на глазах Максима. — Что Вы говорите такое? — задыхаясь, молвил он, — всё будет в порядке, поборите вы недуг страшный. Не выдержал молодой опричник тяжести, с которой справлялся он эти дни, закапали слёзы на ложе Варвары. — Отчего Вы плачете, Максим Григорьевич? — искренне, на одном дыхании, вопросила она, — не плачьте, пожалуйста! — протянула руку к его лицу, аккуратно вытирая ладонью холодные слёзы со щек. — Пообещайте мне, Максим Григорьевич, что ежели преставлюсь я, то не покинете вы мальчишек мои, что позаботитесь о них! — Даю слово, что не брошу я ни Вас, ни сыновей Ваших! — заверил Скуратов, отнимая её пальцы от своего лица, крепко сжимая хрупкую ладонь в своей руке. Седмицу хворала она, Максим же вседушно печился о неё. Не укрылось это от лихого соседского взора, и уж принялись судачить они: — Ах, Варварка — распутница! Видано ль такое, что тело Федора ещё в земле не остыло, дух его ещё не почил, а она уже мужика другого в избу тащит?! — Да она не чем не лучше муженька своего покойного, тот не стыдился перед Царём как баба в летнике плясать, а поговаривают и в покои государевы ночью заглядывал! — сделала огромные глаза одна из соседок. Взялись они дальше обсуждать вдову, хмуро косясь на её избу. А по девятинам оправилась Варвара, будто и вовсе не постигала её хворь. Начали Сицкая да сыновья ее постепенно возвращаться к обиходу. Замечал Максим, что всё им напоминало о Федоре, а потому решил не мешать своим присутствием, себо и так надолго задержался у них. Варвара выставляла на стол яства к обеду, когда вышел Скуратов проститься с ними. — Садитесь, Максим Григорьевич, всё почти готово к трапезе, — радо позвала его к столу Сицкая. — Спасибо, Варвара Васильевна, да только уж я и так достаточно времени провёл у вас, мне нужно идти теперь — вздохнув, склонил голову опричник. — Вы даже не останетесь на обед? — с обидой спросил Иван. — Да тихо ты! Куда лезешь? — зло процедил Пётр, треснул брата по лбу деревянной ложкой. — Пётр! — прикрикнула на него Варвара, а затем повернулась к Максиму и взволновано спросила, — как же Вы так?.. Вы же обещали… — Не беспокойтесь, Варвара Васильевна, я буду навещать вас! Да только негоже мне сейчас задерживаться здесь! Вдруг соседи подумают чего дурного! — Пущай думают! И ежели начнут, что говорить, то куры у них мигом пропадут, — с азартом захохотал Пётр, лихой огонёк засветился у него в глазах. — Пётр! — снова с корением посмотрела на него Сицкая, — прекрати речи свои, ты же не тать какой! — Скучные вы… — горько вздохнул первенец, опуская глаза. — Воля Ваша, Максим Григорьевич, не можем мы Вас тут держать, — молвила Варвара, печаль зазвучала в её голосе, — только приходите почаще, мы всегда Вам рады будем. И спасибо Вам за помощь да заботу! Не знаю, как бы и справлялись мы без Вас, — ласково зинула на него. Тепло простился Скуратов с Сицкой да сыновьями её, хотя Пётр и провожал опричника недобрым взглядом. Только не знал Максим, куда идти ему теперь, потому, снова направился за советом к Годунову. Застал он того вне избы, готовившегося отбывать на службу. — Борис Федорович, дозвольте, задержу Вас. Совестно мне, да не к кому более обратиться, — с мольбой посмотрел на него Максим, подходя ближе. — Говори Максим! — улыбнулся ему Годунов по-доброму. — Уж не знаю, как быть мне! — горестно вздохнул опричник, — я ушёл с отцовской вотчины, и не собираюсь возвращаться назад! Как узнал, что казнили Федора по извету батюшки моего, так лихое чувство поселилось у меня в душе. Не могу отделаться от дум, что на руках моих кровь Басманова! И опричнина мне постыла, нет больше сил, терпеть злодейства служащих там людей! Но не куда мне теперь податься, доселе помогал Варваре, убо недуг свалил её, но теперича оправилась она, и не мог я боле у неё остаться. Да и негоже! Душа Федора ещё не упокоилась, а мне всякий раз больно зрить её мучения.… Уехал бы куда, да только как же я покину вдову с детьми одну? Сами говорили — нужен я им сейчас. — Верно мыслишь, Максим Григорьевич! Доброе у тебя сердце, — ответил ему Годунов, снова по-отцовски глядя на него, — вот что! Оставайся-ка ты у меня, так долго, сколько надобно будет, мне помощником станешь! А винить себя брось! Федор сам виноват, нечего было к колдовству обращаться! — ушёл Борис, оставляя Скуратова одного со своими мыслями. С той поры, поселился Максим у Годунова, совестливо выполнял все его веления, не от какого поручения не отказывался. Малюта не раз являлся к Борису, пытаясь умолить сына вернуться назад, но был непреклонен Максим, тогда Григорий проклинал всех в округе, крича, что ещё пожалеет он, что отца сторонится. Не забывал Максимка и про Варвару с сыновьями её. Оттоле начал навещать их часто, каждую седмицу. Был им добрым поспешником в делах хозяйских, ключимым учителем для детей, иной раз отвлекал байками да рассказами от лихих мыслей, лучше любых сказочников. Но тяжело было справиться Максиму, с жившей внутри его виной. Не сказал он Сицкой кто, и по какой причине донёс Царю на Федора, а от того, ещё больше чувствовал он причастность к случившемуся горю. Часто видел он Варвару заплаканной, но никогда не делилась она с ним переживаниями своими.

***

Завидел как-то, по утрию, Годунов во все убранстве Скуратова. — Камо собираетесь Максим Григорьевич? — Уезжаю я, Борис Федорович! Спасибо Вам за гостеприимство Ваше, но более оставаться у Вас мне не позволяет совесть, — покраснели его ланиты, сердце забилось чаще. — А она и так мучает меня денно. Не покидает меня корение, сколько б ни молился перед образами, да видно крепко оно сидит у меня в сердце. Вырвал бы его из груди, чтоб не болело! Чтоб туга, змея лютая, не выедала мне его, не оставляла там чёрные следы! — Да как же ты сейчас уедешь? Куда подашься? — неподдельное волнение слышалось в голове Годунова. — Куда сердце позовёт! Давно проситься моя душа на вольные дороги! — с жаром сказал Максим — А Варвару как оставишь? Ужели не чувствуешь да не мыслишь к ней ничего более? — Полюбилась она мне за это время паче прежнего! Да только не могу я свободно в глаза смотреть ни ей, ни сыновьям её! Пётр, тот волком зрит на меня, и мыслимо за что! А как похож он, на покойного батюшку своего… Сердце кровью обливается, стоит взглянуть на него, — опустил голову свою Максим, стараясь скрыть выступившие слёзы, — Не примут они меня, я ж, почитай, убойцей Федора есть! Доселе одолевает меня зазор, ночами спать не даёт! — Снова принялся за речи свои! — всплеснул руками Годунов, — да ты послушай… — Нет, — остановил его Максим, отступая к выходу, — полно успокаивать меня! Не станет мне легче. И Варваре с детьми лучше будет, ежели не буду я их покой омрачать свои присутствием. Хотя бы до той поры, пока не остынут их переживания по Федору. Но, об обещании данном им, помню, буду навещать их, и Вы, Борис Федорович, приглядывайте за ними, не откажите мне в просьбе этой! — Что уж делать с тобой! — вздохнул печально Годунов, подходя к Максиму, — ступай, коль душа так просит. Присмотрю я за Сицкой, будь спокоен. Береги себя, Максим Григорьевич! — крепко обнял он Скуратова на прощание. — Спасибо Вам, Борис Федорович! Один Вы мне товарищем во всей Слободе были! — молвил Максим, прощаясь. Горестно ему было оставлять Годунова, Варвару с Петром и Иваном. Да только не мог он более оставаться здесь. Обождав какое-то время, и уличив момент, когда Малюта отсутствовал на вотчине совей, воротился туда Максим. Уже не опасаясь, что заметит его кто, простился с матушкой, запряг любимого коня, отвязал Буяна и пустился в долгий путь, давая волю душе своей.

***

Как и обещал Максим, наведывал он Варвару с детьми. Уже пущай и реже, но всё так же приезжал к ним каждую семину в неделю поутру. Всякий раз приносил им дары какие, развлекал речами, услышанными от люда православного. Привыкли они к Скуратову, и даже Пётр уже смотрел на него не так грозно, но и не бросался обнимать Максима, как это делал Иван. Варваре, со временем становилось легче, и набегала тень на её лик, лишь когда ловила на себе она косые соседские взгляды. Подумывала она уж принять предложение Скуратова, и перебраться куда подальше, яко не раз звал он её, но Пётр всегда отказывался уезжать с отцовских земель.

***

Однова, явился к ним баской Максим в пяток к обеду. Варвара, которая приглядывала за сыновьями, игравшими извне избы, радо ступила ему на встречу. — Максим Григорьевич! — заглянула в светлое лицо его, — Вот так радость! Не ожидали мы Вас сегодня! Проходите же! — Спасибо, Варвара Васильевна, да только я ненадолго к вам заглянул теперь, — вздохнул Максим и опустил голову, стараясь не смотреть на Сицкую. — Отчего же так? Случилось ли что? — взволновано, спросила она. Сыновья, которые бавились подле неё, тоже затихли, внимая речам Максима. — Давеча встретил я станичников… — еле слышно начал Скуратов, — знают они, где ныне расположился татарский лагерь. Надобно идти и разбить супостатов, долг перед родной землёй выполнить. — Максим… — выдохнула Варвара. Закружилась голова её, слёзы блеснули в глазах. — Простите, Варвара Васильевна, но не могу я так просто оставить их! Не дам им убивать честный народ да церкви грабить! — с жаром молвил Максим. — Понимаю, Вы смеете поступать так, как велит Вам ваше сердце… — еле слышно ответила Сицкая, опуская глаза и обхватывая свой стан руками, стараясь унять дрожь в теле, — ступайте, берегите себя в бою… — Мы за Вас молиться будем! — воскликнул Иван, подбегая к Максиму и обнимая его на прощание. Пётр лишь немного кивнул головой, в упор глядя на Скуратова, но не было уже во взгляде его прежней злобы, смотрел теперь он на него с уважением. Не сказала ничего более Варвара, только стояла прямно пришедшего, опустив голову, крупные слёзы катились по её щекам. Вельми хотелось Максиму броситься сейчас к Сицкой, успокоить, открыть ей душу свою, но не решался на шаг этот, убо всё ещё жило в его душе чувство вины, да и не знал Максим, пытает ли она к нему чувства какие. Оттого, лишь горестно вздохнул. Начал было отходить он от избы, как нагнала его Варвара, хватая за руку. — Погодите, Максим Григорьевич…вот! — тяжело дыша, стянула с волос своих тонкую ленту, повязала её ему на запястье, — пусть служит Вам талисманом и хранит от бед да напастей! — подняла на него чистые глаза, и прильнула к нему, заключая в крепкие объятья. — Со мной всё будет хорошо, право слово! Ожидайте меня в будущую неделю, как и прежде, рано утром! — заверил Максим, крепко прижимая Варвару к себе, и опуская голову на её пшеничные волосы. С замиранием сердца ждала Варвара наступления заветного дня. Обаче не воротился Максим ни в обещанную неделю, ни через пару седмиц. Наново окутала назола Варварину душу. И хоть вдовий срок её подходил к концу, снова туга поселилась в её сердце. Горько плакала она, овый раз совсем не спала ночами. Казалось ей, что слышит она, как протяжно и лихо зазывает Буян по хозяину своему. Вспоминала Варвара добрые дни, проведённые с Максимом, который всегда нежно и заботливо обращался с ней, никогда не повышал голоса и всегда внимательно слушал её, никогда не перебивая. Могли провести они тогда за задушевной беседой доброе количество часов. Всегда было спокойно Сицкой и радостно подле него. Не скрывала она от сыновей горя своего, и бывало садился рядом с ней Иван, и сам ронял слёзы по Максиму. Пётр только хмуро смотрел на них и пренебрежительно бросал: — Да вернётся ваш Скуратов, что с ним станет? — и раздражительно добавил, обращаясь к брату, — а ты чего рыдаешь, аки девчонка? Лучше бы помог матери воды наносить или в избе замести!

***

Летний день близился к завершению, зашло уже солнце. Заметив, что брат уснул, Пётр и сам начал готовиться ко сну. Вдруг, услышал, как повалилась ниц, в дальней комнате, заволока. Интерес разобрал его более страха, потому пошёл он посмотреть, что же делалось там. Варвара стояла перед раскрытым окном в одной только тонкой ночной сорочке. Тяжело дышала она, вдыхая прохладный ночной воздух. Скрипнули половицы за её спиной. Обернувшись, увидела она на пороге старшего сына. — Отчего ещё не спите, маменька? –спросил Пётр, подходя к ней. — Ох, Петруша… — горестно вздохнула Сицкая, нежно проводя пальцами по тёмным кудрям сына, — худо мне, тревожно, стены избы давят на меня, и кажется, помрачится сейчас рассудок мой, — призналась она. — Вам надобно сейчас выйти на свежий воздух, — с неслыханной доселе лаской сказал Петр, крепко обнимая маму. — Да как же я вас оставлю то, на ночь глядя одних? — Идите! — настойчиво сказал сын, — Я за Ванькой присмотрю. Послушалась сына Варвара, и как была, вышла с избы. Ноги сами понесли её на то место, где когда-то отдыхала она с Максимом. Наново вернулись все воспоминания о Скуратове, и несказанно жалела теперь она, что попрощалась тогда с ним так неискренне, не рекла о чувствах своих и не попросила остаться. Раскинулось перед ней естество во всей красе свое. Легче стало дышать Сицкой среди чистой природы. Спустилась она к реке, опустила персты в прохладную воду и, глядя на молодой месяц, протяжно и горестно запела: «Как осталась я одна среди бело света, Нет мне весточки, нет мне знаменья. Аль живой мой миленький? Аль погиб от рук вражеских? Выйду в чисто поле, Сяду у долины. Буду ждати, буду зрити, Как идёт мой милый. А по той дороженьке не пройдёт ни тать, Не пролетит сокол, лишь ветер будет гулять. Сколь ни жди — уже не воротится свет моих очей. Как осталась я одинешенька помеж всех людей» Громко звучал чистый и звонкий голос Варвары… — Красиво поёте, Варвара Васильевна! Я давно это приметил, но всё не находил случая сказать Вам об этом! — Раздался знакомый голос одесную от Сицкой. Испуганно схватилась Сицкая, оборачиваясь. Узрила перед собой она многосветлый лик Максима. На лучистом его лице играла счастливая улыбка, а бусые глаза выразительно смотрели в упор. Был Скуратов утый, наряжен в простые светлые одежды, но сейчас казалось Варваре, что облачен он в златозорный наряд, поелику исходило от него свечение. От его появления сердце её забилось быстрее. Глядела она широко распахнутыми глазами, и не могла различить, кто перед ней: живой Максим, или дух его. — Отчего смотрите на меня так, словно примару увидели? — голос его стал ласковее прежнего. — Максим… — только и смогла прошептать Варвара, подступая к нему на шаг. Дотронулась самими кончиками пальцев до ворота рубахи его, а почувствовав твёрдое тело под неё, просилась к нему и крепко обняла. — Мы так переживали за Вас! Мыслили, уж, что случилось с Вами чего недоброго. А Вы вернулись живым! — заглянула Сицкая в лицо Максиму. По щекам её катились горячие слёзы. — Мальчишки рады будут Вашему появлению! Опустилась Варвара на мягкую траву, и залилась звонким смехом, растирая слёзы по лицу своему. Тут же сел Скуратов напротив неё, крепко хватая за плечи хрупкое девичье тело, которое тряслось в истерике. — Варвара Васильевна! Посмотрите на меня! Посмотрите! — закричал он, стараясь перехватить её туманный взгляд, — Варюша… А поймав отрешённый взгляд, крепче сжал её плечи, наклонился ближе и приказал: — Дышите глубоко! — отпустив одну руку, потянулся к фляге, что крепилась на поясе, затем, подал её Сицкой — Вот! Попейте, пожалуйста. Это чистая, родниковая вода. Испила Варвара прохладную жидкость и, успокоившись, положила голову на плечо Максиму, который ласково поглаживал её по волосам и спине. Так и сидели они какое-то время молча, наслаждаясь тишиной. Уняв сильное сердцебиение, отстранилась Варвара, замечая ошуюю от Скуратова букет полевых цветов. — Красивые, — тихо произнесла она — ромашки… — Это я нарвал. С мыслями о Вас собирал их, — смущенно признался Максим, отворачиваясь, — конь мой полёг в бою, пришлось мне пешешествовати. По пути сюда, Буян за белкой погнался, знаю, что вернётся, да поровну одиноко мне стало. А цветы польские да воспоминания о Вас, мне отрадой были! Не думал даже, что удастся мне вручить Вам их сегодня, а оно вот как получилось, — радостно улыбнулся Скуратов. — Почему Вас не было так долго?! — возбуждённо спросила Варвара, неподдельное волнение слышалось в её голосе. — Я бы пришёл раньше, как и обещал! Но вражеская стрела угодила мне близь сердца… — тихо признался Максим. Сицкая, услышав это, перестала дышать, опуская на колени руки с венком, который начала плести. — Уж думали все, что не выжить мне, до того глубокая рана была. Но уберёг меня талисман Вами подаренный, — поднимая руку, показал Максим ленту и, указывая на место под сердцем, продолжил, — чудом затянулась язва проклятая! Варвара легонько коснулась рубахи Максима там, куда показал он, и подняла на него чистый взгляд, полон ласки. — Сторицею вернулось Вам то добро, та забота, кою давали Вы нам! — горячо прошептала она. Максим лишь улыбнулся в ответ, не пряча обрадовательного лика. Снова сидели в тишине, слушая шелест травы и тихий плеск реки. Не решаясь в открытую смотреть на Варвару, Скуратов лишь бросал на неё короткие взгляды, наблюдая за тем, как мастерски она плетёт венок. — На долго ли к нам, Максим Григорьевич? — с улыбкой поинтересовалась она, не подымая головы. А не получив ответа, повернулась к нему Сицкая. Максим в упор смотрел на неё немигающим взглядом. Уже хотела повторить Варвара свой вопрос, как резко выдохнул Максим и, закрыв глаза, заговорил: — Сердце моё само рвётся к Вам! Когда только увидел Вас, ещё тогда, у царского дворца, враз светло мне на душе стало. Всегда тянуло меня к Вам! А когда на битве попала в меня стрела супостатова, со всех сил держался. Как же я оставлю вас? Не собираюсь я никуда уезжать более! — глубоко вдохнул Максим и снова в упор посмотрел на Варвару, которая зачарованным взором наблюдала за ним, — Есть за кого здесь жизнь отдать, и о ком заботиться! Не побрезгуйте же мною! Хочу защищать вас, сколько смогу! Ежели позволите… Варвара ничего не ответила, и лишь легко улыбнулась. Взяла она в руки готовый венок, и, пододвигаясь ближе, украсила им голову Максима, нежно проводя пальцами по светлым его волосам. — Красно… — выдохнув, промолвила она. Всего на миг заглянула ему в бусые очи, задержала взгляд на устах его, опуская взор на светлую рубаху. Заметив на плече у Скуратова упавший с венка лепесток, аккуратно сняла его, нежно коснулась самими кончиками пальцев, ворота рубахи, задевая ключицу Максима. От случайного прикосновения, все тело его покрылось мурашками. Нежно отняв руку Варвары, легонько сжал Скуратов её пальцы, и тихо спросил: — Позволите? Варвара лишь кивнула в ответ, стараясь даже не дышать. Медленно поднёс Максим её ладонь к своим устам, оставляя на пальцах лёгкий поцелуй. Тут же забрала Сицкая свою руку, опустила далонь на горячую щеку его и, наклоняясь ближе к Скуратову, оставила на губах короткий поцелуй. На миг задохнулся Максим, а затем, радостно улыбнувшись, привлёк Варвару к себе. Ласково погладил её шею, распуская пушистую косу, и поцеловал. Целовал медленно, нежно, не желая отпускать от себя Сицкую. А она и не желала отстраняться, напротив, ещё крепче прижалась к нему, так, что Максиму даже сквозь одежду ощущал жар её тела. Чувствовал, как быстро бьется молодое девичье сердце. Руки Варвары блуждали по его лицу, плечам, груди, которая резко подымалась и опускалась от неровного дыхания. Горела кожа Скуратова везде, где касались его нежные пальцы Сицкой. Лишь на мгновение отстранился Максим, заглядывая в миловидное лицо Варвары. В темноте ночи не разглядеть было, как пылают огнём её ланиты. Улыбнувшись с любовью, поцеловал уже более настойчиво, и повалился на мягкую траву, увлекая за собой Сицкую. Упал ромашковый венок с головы Максима, да только не было уже никому дела до этого. Слышалось в ночи стрекотание кузнечиков и сбивчивое дыхание двух влюблённых молодых людей.