Ромашковый венок

Воутрие воротился Максим в Слободу, и отметил, что хоть на дворе и стояло утро, всё вокруг было пасмурным, будто потемнело. Окрест дворца живо носились опричники, кто-то, откровенно забавлялся, а кто-то с опаской шептался, оглядываясь по сторонам. Понял Максим, что намечается что-то доселе невиданное. Проехав чуть вперёд, он увидел, как на помост, где всегда готовые стояли, выкрашенные в черное, виселицы да срубы с плахами, устанавливали рожен, а на перекладину, меж столбов, вешали огромный железный котел. Несколько мужей раскладывали костёр под одиноким столбом с цепями, торчащий по ту сторону срубов. Сикарь точил топоры и другие, неизвестные орудия. Не ново для Скуратова было наблюдать приготовления к казне, но только прежде ни у кого из опричников это не вызывало таких ярых переживаний. Уж собрался Максим отловить первого попавшегося, дабы разузнать обо всём происходящем, как увидел одесную от себя Василия Грязного, голосящего на всю площадь. Вели его под руки другие опричники. — За что же погубили друга моего, ироды?! — заливался он слезами. — Кто ж теперь поднесёт мне чашу с Царского стола? С кем теперь вино распивать я буду на пирах? На кого же ты меня оставил, Федюша?! — Прекращай волочиться! Сам в состоянии идти! — крикнул на него один. — Не могу! — снова повалился Грязной. — У меня язва на душе — лучшего друга казнят сегодня! Мужики, есть у вас чего выпить? Басманова помянуть надобно. Громко ещё бедовал Василий, выпрашивая вина, но мужики уже увели его дальше. Понял Максим, что ежели, среди опричников так живо гуляет молва о казне Федора, то и до Варвары уже добрался слух. Развернул он коня своего, чтоб ехать к Сицкой, как вдруг услышал громкий женский вопль. Помчал Скуратов на крик ужаса, и увидел Варвару. Потерявшая всякие краски в лице, вся в слезах она молила опричников, что стояли у въезда, пропустить её внутрь. Сыновья испугано держались за её спиной. — Кончай выть! Баб не пропускаем, убирайся, да отпрысков своих забери! Рано им ещё на казнь зрить! Хотя будь моя воля — с младенчества заставлял бы смотреть такое, мужики ж растут! А то получаются потом они нежные, как молодухи! — жестоко оттолкнул её душегубец. — Не тронь её! А то сам лично голову снесу! — угрожающе закричал Максим, в одночасье, спрыгивая с коня и подбегая к Варваре. — Максимушка! — только и хватило, на что сил ответить Варваре. Бросилась к нему, а за ней и сыновья её. Легче ей стало от того, что увидела она знакомое лицо. Крепко прижалась она к Максиму, и громко заплакала у него на плече. Чувствовал он, как трясётся её тело не то от страха, не то от слёз горьких. Иван тоже тихо плакал, вцепившись в Скуратова, и даже Пётр, что донедавне сторонился Максима, теперь испугано жался к нему. Ничего не сказали Варваре в этот раз опричники, заприметив торопившего к ним Годунова. — Пропустите её! — приказал Борис, — она жена Басманова, пусть присутствует на казни мужа, ежели так хочет! — повернувшись к Скуратову, добавил, — а ты, Максим, приглядывай за ней, и если плохо станет — сразу уводи! — Хорошо, Борис Федорович, только попрошу Вас! — с мольбой глянул на него молодой опричник, — не могли бы Вы, на время, забрать мальчишек?! Не перенесут же такого сердечные! — Не переживай — заберу и позабочусь о них, — заверил Годунов, уводя сыновей Варвары. Отвёл Скуратов Варвару ближе к площади. На полушаге остановила она его. — Вы знали, Максим Григорьевич? — спросила Варвара, глядя на него туманными очима. — Не знал, — наклонив голову, ответил Максим, — я только вернулся в Слободу, и как услышал о том, что собирается — сразу решил поехать к Вам! — А я случайно от соседок услышала! Идут и не стыдятся говорить об этом! — с жаром заговорила Сицкая. Румянец, вспыхнувший на щеках, казался невозможно ярким на бледном лице её. — А пока сюда бежала, выяснила, что уже вся Слобода шепчется, о том, что «царского любимчика казнить собираются». А за что?! За что же убить хотят?! — снова зарыдала Варвара, закрывая лицо ладонями. Не нашёлся, что ответить Максим, а только придерживал её, чтоб рыдаючи, не упала она без сознания. А на площадь, тем временем, начал сходиться люд. Обступили они кругом помост и стали дожидаться появления Царя с насмертниками. Преди всех, тесным кольцом стояли опричники, и казалось не пробраться сквозь них, но Максиму удалось подступиться с Варварой как можно ближе. Настал судный час! Вышел Царь к месту казни, подле него ступали царевич Иоанн, Малюта, Вяземский, а позади них ещё толпа ближайших царедворцев. За ними, избитые, замученные, в белых одеждах ступали осужденные на смерть. Остановился Иван Васильевич посреди площади, развернулся к смотрящим, и молвил: — Люд православный! — громко заговорил Грозный, обращаясь к народу. — Я сегодня караю злодеев, которые зло умышляли против Царя, а значит и против вас. Которые хотели предать врагам государство! Они носили в душах своих черный грех. За что же и будут сегодня покараны! Будут кипеть они в котлах, за грехи свои, и сейчас, и на том свете! Не избежать им суда Божьего! Таже отступил, и на помост вывели старого, истерзанного татя. Думный дьяк государев, стоя у сруба, развернул свиток и зачитал приговор. Обвинялся он в преступных сношениях с врагами государства, и за то был осуждён на скорую смерть отсеканием головы. Не решился на последние слова смертник, только опустил голову на плаху. Замахнулся палач! Раздался глухой удар, и голова убитого покатилась по помосту, оставляя за собой кровавый след. Варвара, не смотревшая на всё то, только дёрнулась, когда голова упала ниц. Она прожигала взглядом высокую фигуру Басманова. Больно ей было смотреть на избитого, казавшись, за ночь исхудалого мужа. Когда вывели его из толпы, Сицкая вырвалась с рук Максима, и принялась пробираться сквозь опричников. — Феденька! Не оставляй нас одних! Не справимся мы без тебя! Федюша! — громко причитала она. — А ну затихни, непутёвая! — замахнулся было на неё один из стоящих впереди опричников, но Максим, быстро подступив, перехватил его руку. Лезвие ножа блеснуло у него в ладони, всем своим видом он показывал, что не даст Варвару в обиду. Подхватив, упавшую на колени Сицкую, вернулись они на место своё и продолжили наблюдать за казнью Федора. Дьяк громогласно принялся читать обвинение: — Бывший кравчий царский Федор Алексеевич Басманов! Ты обвиняешься в намерении извести государя чарами. От того осуждён на долгую и мучительную казнь кипячением. Грозный подошёл к котлу, в который уже заранее был набран хмельной напиток. — Красиво умрёшь, Федюша, в вине — произнёс Царь, и, зачерпнув немного выпивки чашей, что стояла рядом, с самодовольным видом подал её Басманову, — на вот, испей. Федор резко выхватил кубок, и высоко запрокинув голову, с неровно остриженными, короткими кудрями, начал жадно пить. Полился напиток на груди Басманова, оставляя на белой сарчице багровые пятня, точно руда. Закончив пить, вытер опальный свои уста, с размаху бросил ниц чашу, и лихо оглядел всех присутствующих. Казалось, он хотел отыскать кого-то в толпе жаждущей чужой крови. Когда наткнулся он глазами на жену свою и рядом стоящего с ней Максима, взгляд его стал свирепый. Громко захохотал Федор. Смех этот был как будто из преисподней, отчего у Варвары кровь застыла в жилах. Неотрывно смотрела она на мужа своего, в глазах её читалась мольба о прощении и сожалении. Набрал было Басманов, в груди свои воздуха, и открыл рот, желая что-то сказать. Но Малюта, что стоял сзади, толкнул его в спину. Да с такой силой, что измученный Федор чуть было, не полетел на землю, но сохранив равновесие, гордо взошёл на помост, звеня железами. — Иди, — кивнул в сторону котла Скуратов, — там теперь твоё место! — в голосе Григория смешались нотки победы и кровавого удовольствия. От жестокости Малюты Сицкая содрогнулась всем телом, отстраняясь от Максима. Тот, снявши шапку, горестно опустил голову, из-под ресниц наблюдая за всем происходящим. Костёр, разложенный под котлом уже распалили. Басманов был молча помещён вовнутрь. Не дав перекреститься, палач закрепил руки его в кольцах, находящихся внутри емкость. Котёл нагревался медленно, отчего начал Федор варится заживо долго и мучительно. Звенящая тишина стояла на площади, никто не смел и слова молвить. Все с ужасом наблюдали за казнью любимого царского кравчего. Варвара перестала дышать, зря страдания мужа. Стойко терпел Басманов мучение, но в какой-то момент по площади пронёсся нечеловеческий крик. Сицкая закричала вслед за мужем, и сложно было разобрать, кто кричал громче. Согнулась она, забившись в истерике: — Феденька! Федюша! На кого ж ты нас грешных оставил?! — Гойда! Гойда! Пущай же погибнут все враги государевы! — громко воззвали опричники, стараясь перекричать, плачь Варвары. Упала бы вдова без сознания, если бы не Максим, стоявший рядом. Он вовремя подхватил её под руки, и увёл подальше от места казни.

***

Завершив наказание всех осужденных, приказал Царь Годунову найти, да позвать в его палаты вдову Сицкую. Борис Фёдорович отыскал Варвару недалеко от места казни. Она горько плакала, и дабы не упасть, крепко держась за Максима. Потому не сразу поняла она, зачем подошёл к ней Годунов. Взгляд её был отсутствующий. — Где мальчики? Где мои сыновья? — бросилась Варвара к Борису, обхватывая его трясущимися руками. — С ними всё хорошо, они у меня. Варвара Васильевна, Вас желает видеть Царь. Услышав это, ещё сильнее затряслась она в ознобе. Скуратов подскочил к ним, нежно разнял он пальцы Варвары, крепко державшие Годунова за руку, и заверил: — Я отведу её к Царю, Борис Федорович, — кивнул Максим, уводя Варвару. Годунов никак внешне не выказал, но внутри радо отметил, что в такой тяжёлый момент Варвара осталась не одна, и что была она окружена заботой и поддержкой молодого опричника. Максим довёл вдову до дверей царской палаты. Варвара ни живая, ни мертвая вошла к государю. Остался ждать её опричник, навалившись на стену и закрыв глаза, как вдруг услышал голос отца. — И это из-за неё ты так побивался? Эка невидаль! Было б из-за кого! — с отвращением отметил Малюта, выступая из тени на свет, поближе к сыну. — Так поблагодари хоть батеньку своего! Или ты не рад? — За что мне благодарить тебя, отец? — подошёл к Малюте сын его, и в упор, с вызовом, посмотрел в глаза. — За то, что проливаешь ты реки крови? За то, что не спится мне ночами? Тошно мне думать о семьях, которых ты оставил без отца! А за что радоваться? За то, что батюшка мой палач, губит невинные души и спокойно, без зазрения совести, ходит по белому свету?! — Вот как заговорил, щенок! Я волю государеву исполняю! — закричал Малюта, обдавая горячим дыханием лицо Максима. — А Федьку-то, я для тебя, для счастья твоего Царю сдал. И вот это я слышу заместо слов благодарности? Дать бы тебе разок в морду, чтоб нос не задирал, да только рука на сына родного не подымается! Слова эти прозвучали для Максима яко гром среди ясного неба. Не подозревал он, что из-за него погиб кравчий по доносу отца. Плохо сделалось молодому опричнику, злость закипела в крови, в глазах у него потемнело, и готов он был уж и кинутся на отца, как вдруг отворилась дверь. Медленно вышла Варвара из царской палаты. Совершенно не замечая Малюты, подошла она к Максиму и коснулась его самими кончиками пальцев. — Пожалуйста, Максим Григорьевич, пойдёмте отсюда скорее, — тихо попросила она. Вмиг Максим поменялся в лице. Не было уже той злости в глазах, а только волнение за Варюшу, напугала она его своим внешним видом: лицо до того было бледным, что казалось сливаясь она со стеной, губы дрожали, а холод рук её Максим почувствовал даже через плотную одежду. Даже не посмотрев на отца, он поспешил увести Варвару отсюда. В конце коридора до слуха его долетел тихое шипение Малюты. — Вот только воротись домой, молокосос, мы с тобой ещё поговорим. Выйдя на улицу Максим тут же спросил: — Что говорил Вам Царь, Варвара Васильевна? — Сказал он, что, несмотря на предательство мужа, ко мне он относится хорошо, от того, что являюсь я племянницей покойной царицы Анастасии. А от того оставляет он за мною землю нашу, и рад он будет видеть детей моих. Сказал так же, что могут они, обучатся ратному делу при дворе…— опустила Варвара глаза на дрожащие свои руки. Увидев на пальце своём перстень, который когда-то подарил ей муж, поднесла ладонь к лицу и снова забилась в истерике, поваливаясь ниц. — Фе-е-едюш-а-а-а-а-а! — громко пронеслось по площади. Не могла сейчас воротиться Варвара домой. Потому Максим отвёл измученную вдову к Годунову. — Борис Федорович, мне отъехать нужно, присмотри за Варварой и мальчиками, пока я не вернусь. Не отказал Годунов Максиму в просьбе его, а потому, оставив Сицкую отдыхать у Бориса, поспешил Скуратов в ближайший монастырь. Всё ещё плохо было ему от мысли, что на руках его кровь Басманова, и, что из-за чувств своих, обрёк он Сицкую на страдания. Спешил он, нивзирая на погоду, которая, как будто специально испортилась. Холодный ветер дул ему в лицо, на щеки падали холодные капли дождя. Не жалел он ни себя ни лошади. Хотелось ему поскорее избавиться от той тяжести, что камнем огромным легла у него в груди. Добравшись до монастыря, первым делом, пожелал Максим исповедаться. — Отец мой, прошу ныне прощения у тебя и у Всевышнего за все мои действия, что могли, не ровен час, розгневати Бога! Прощу прощения за все злодеяния отца моего, Малюты Скуратова! Носил я в сердце своем недобрые помыслы, но не желал я смерти почившему днесь Федору Алексеевичу Басманову! — Слёзно вымаливал он прощения. Старый игумен терпеливо выслушал нескончаемую исповедь Максима и отпустил ему грехи. Долго затем молился молодой опричник у образов, молился за упокой души Басманова, просил у Господа сил для Варвары и сыновей её. А уходя, оставил он монастырю добрых три десятка монет. Много времени провёл Максим в монастыре за молитвой, воротясь домой лишь под вечер, желая закончить начатый днём разговор с отцом. Встретил Малюта его пристальным, неприязненным взглядом. — Надеюсь, ты одумался! — грозно молвил он с другого конца избы, даже не поднявшись навстречу сыну. — И теперь тебе совестливо за то, что наговорил ты мне у государевых палат. — Не совестно! — предерзко заговорил Максим. — Уж не раз я твердил тебе, что волен ты действовать, как пожелаешь, убо не могу переубедить тебя, но всегда говорил, что не желаю я дела иметь с подобным. Право ты никогда меня не слушал! Отчего же сейчас меня называешь Иудой, а себя причисляешь к святым? — Я же для тебя стараюсь! Уж хоть и не нравится мне твой выбор, но не буду я против тебя действовать. Напротив! Думаешь, для чего Басманова с дороги твоей убрал?! Федька-то сгинул, теперь свободно можешь Сицкой о своих чувствах молвить. — А просил ли я тебя об этом? — огнём горели щеки молодого опричника. — Как мне теперь прикажешь в глаза Варваре смотреть, зная, что из-за меня ты её мужа погубил? Как не чувствовать вину перед ней и сыновьями её? Всякий раз худо мне делается, когда думаю, что отец мой кат! — Отвёл взор свой Максим, опасаясь отцовского гнева от последних слов. Но Малюта лишь встал, подошёл ближе к сыну и с укором да обидой заговорил: — А думал ли ты, каково мне, когда я для блага твоего горбачусь? Царю первее всех служу, дабы сынок мой в достатке жил! А ты ни разу и слова благодарности мне не сказал! — Да как же благодарить мне тебя, если душа выворачивается?! — заблестели глаза Максима. Стянул он шапку с головы, и пронизывающи посмотрел на отца. — Всякое терпел я от тебя, со многим мирился, но теперича злоба закипает в крови, стоит подумать, что из-за тебя Варвара страдает! — Так тебе девка дороже отца родного?! — закричал Малюта, и лихое лицо стало страшнее прежнего. — Вспомни заповеди Божьи! Неужели не уважаешь отца своего? — Сейчас-то ты горазд, батенька, заповеди Божьи споминать. А почему забываешь о них, когда ни в чём не повинных людей пытаешь да на смерть ведёшь? — не терпел более Максим этой свары. — Разве должен я оправдывать и восхвалять всё, что сделано тобою? — прищурив глаза, спросил. — Как смеешь ты, отребье, говорить так с отцом?! — разгневался Малюта. Не старался он уже подавить злобу на сына и говорить с ним по-доброму, а угрожающе подошёл к нему, открывая свой истовый звериный лик. — Почему же я отребье? — теряя уж всякий страх и терпение, нагло, глумливо заговорил Максим, — Ты породил, ты воспитал меня! Я ваша плоть и кровь, батенька! Не вынес Малюта его дерзословия. Замахнулся на сына и ударил его кулаком, приговаривая: — Донележе живешь со мной, будешь моего слова слушаться! Старался увернуться от руки Малюты Максим, но быстрее настиг его удар, рассекая губу. Загорелась злоба в чистых очах опричника. Кинув, на тяжело дышавшего отца, свирепый взгляд, бросил он на пол шапку, плюнул под ноги и стремглав покинул избу. Мчался Максим неведомо куда, пока не перехватил его, бежавший на встречу Годунов. — Погоди, Максим Григорьевич! Куда спешишь так? — взволновано спросил Борис, и тихо добавил, — уж точно не ко мне, изба-то моя в другой стороне будет. — Куда угодно, да подальше отсюда. Всяко лучше отцовской вотчины! — не глядя на него зло ответил Максим, продолжая быстро идти вперёд. Кулаки его были крепко сжаты, а щеки пылали огнём. Ярость, отражавшаяся теперь на его лице, изменила его до неузнаваемости. — Да погоди же! — поспешил снова догнать его Борис, преграждая ему путь. — А ты о матери своей подумал? А о Варваре? Услышав имя Сицкой, вмиг остановился Максим. Вернул лик его прежний вид. Зеницы Скуратова расширились. Заговорил он взволновано: — Варвара! Как она?! — Худо, — тихо ответил Борис, — лихорадка у неё. Завтра позову к ней лекаря. Сейчас с сыновьями у меня они, куда же отправлю я их? Закрыл Максим лицо своё ладонями. Выступили горячие слёзы на глазах. В душе его росло сильное чувство вины. — Я же потому и спешил за тобой, Максим Григорьевич. Пойдём со мной. Нуждаются теперича они в тебе, — продолжал Годунов. Кивнул Скуратов, и пошёл за Борисом. Не мыслил он теперь ни о чем другом кроме Варвары. Волнение полностью вытиснило с сердца его злость на отца. Придя к Годунову, обнаружили они Варвару спящей, обессиленной от плача. Уложив спать и мальчишек, сел подле них Максим, и принялся испытно беречь их покой. Подносил свежую воду Варваре и успокаивал Ивана, который с криками просыпался от кошмаров. Обнощь бденно следил он за измученной вдовой и её сыновьями. А где-то по первому часу, когда чуть было, не засыпал Скуратов у постелей их, услышал он тихий шёпот Петра: — Вы ненавидели отца? — Нет… но и тёплых чувств к нему не испытывал, — чуть помедлив, неуверенно сказал Максим. — Не лукавьте. Никто не любил его в Слободе. Одни мы только по нему сейчас слёзы проливаем. По избе прошёл тяжёлый, печальный вздох…