Выбор

      Во время большой перемены олимпийская Академия изяществ превращалась в самое шумное место в округе, и окажись кто-нибудь в радиусе ста метров от этого муравейника, у него бы точно разболелась голова. Сорокаминутный перерыв давал обречённым на вечную любовь к творчеству полубогам возможность переобниматься и перецеловаться со всеми знакомыми с других факультетов, вдоволь поболтать и повеселиться. Конечно, кто-то пытался потратить время и с пользой, старательно записывая в блокнот внезапно возникшие творческие идеи или же обсуждая их с не менее увлечёнными своим делом педагогами. В Академии изяществ почти всегда царило полное взаимопонимание, поддерживаемое общей, чуть ли не братской любовью — любовью к искусству, которая скрепляла и без того прочные узы дружбы, возникавшие между студентами ещё на первых порах обучения. Иначе говоря, мир и спокойствие, свобода и любовь — рай для обвешенного фенечками и защитными омулетами Чонгука, пару лет назад присоединившегося к движению хиппи.       Но раз в год это спокойствие нарушалось. Закон Олимпа гласил: каждый месяц один из богов в праве выбрать любую смертную девушку, поступившую в высшее учебное заведение для полубогов, и сделать её матерью полубога. Для простой смертной это не сулило ничего хорошего: во время вынашивания чада божества она теряла всю жизненную энергию, отдавая её физически сильному ребёнку. Постепенно несчастная угасала, а после тяжёлых родов тихо умирала, оставляя о себе единственное напоминание — пока что ничего не подозревающее о своём происхождении дитя. Оказаться выбранной богом для подобной участи хоть и было по обычаям Олимпа честью, но неминуемая смерть от истощения и долгих мучений являлась горькой расплатой. И это совсем не влекло девушек набиваться на роль фавориток. Однако их мнения никто и не спрашивал: поступая в предназначенное для полубогов учебное заведение, они рисковали умереть слишком рано, если им не посчастливится понравиться богу.       Люди и боги, а соответственно и полубоги, уже очень давно жили бок о бок, прекрасно зная о существовании друг друга. Первое время смертные боялись богов, однако постепенно, век за веком, они привыкали жить рядом и ни о чём не волноваться. Разве что молоденькие девушки часто становились обманутыми, когда хитрые боги приходили к ним ночью под видом их женихов и мужей. Лишь это не устраивало народ Олимпа, они бунтовали против чрезмерной божественной похотливости, будучи довольными всем остальным — боги во многом помогали людям, облегчая своей помощью нелёгкую жизнь смертных. Однако ничто не могло поумерить пыл возмущённых хитростью отдельных богов женщин. А потому боги дали людям то, чего они так давно хотели — возможность девушкам обучаться вместе с полубогами в обмен на принятие закона Олимпа. Компромисс был найден, и многие барышни, надеясь на собственную удачу и неприметность, поступали в олимпийские университеты, в конце обучения получая силу полубога. Люди издревле мечтали о способностях, доступных только богам и их отпрыскам, и они наконец получили шанс осуществить своё желание.       Всего университетов и академий, куда вместе с сыновьями и дочерьми богов могли поступить и обычные люди, было двенадцать, и Академия изяществ также входила в их число. А это значило, что каждый год подвергались опасности девушки, которых Чонгук видел изо дня в день, хорошо зная почти каждую студентку не только своего факультета, но и остальных четырёх. Юноше всегда было тяжело осознавать, что ради рождения ему подобных страдают невинные девушки. Хиппи не просто молодёжное движение и способ самовыражения, а стиль жизни и состояние души, в глубине которой Чонгук ненавидел самого себя за то, что однажды, ровно двадцать лет назад, его появление на свет ознаменовалось смертью безымянной девушки, выбранной Аполлоном. Протестуя против насилия в течение всей своей осознанной жизни, он был порождением самой настоящей жестокости, которую боги с псевдосочувственной улыбкой называли вынужденной. Несомненно, это был тот ещё парадокс и повод для саморазрушения, однако бессмысленные стенания Чонгука всегда сопровождались действиями. Иначе бы он не простил себе убийство собственной матери, которую юноша хоть никогда и не знал, но любил так же горячо, как и всех существ на этой планете, за исключением богов.       День, который должен был принести Чонгуку большие страдания, стремительно приближался, и он заранее чувствовал себя беспомощным и опустошённым. Юноша стоял на небольшом балкончике кабинета астрономии, облокотившись о резные перила, что больно врезались в локти, и старался не смотреть вниз. Запустив пальцы в свои иссиня-чёрные локоны, которые явно достались Чонгуку не от златокудрого отца, в отличие от красивой фигуры и способностей к музыке и медицине, он прокручивал в голове события, предшествовавшие так сильно вымотавшему его известию.       Не каждый полубог лично знаком со своим отцом, и не каждый бог может без заминки назвать точное количество своих детей, хотя бы потому, что навряд ли видел всех их вживую. Чонгук и Аполлон не были исключением до определённого момента, принёсшего юноше бурю смешанных эмоций, которые он до сих пор не сумел окончательно переварить. Хоть и прошло уже целых два дня, а ночь между ними стала для Гука настоящим мучением, полубог по-прежнему прокручивал в голове произошедшее. Ночью юноша занимался тем же самым, хоть и против своей воли: ни разу не сомкнув глаз, он пялился в потолок, не видя его и чувствуя, как руки холодеют, когда перед глазами проносятся образы минувшего утра.       В тот день Чонгук получил весьма неожиданное известие: его отец, которого он прежде никогда не видел, резко пожелал встретиться со своим сыном. В записке, посланной с самой вершины Олимпа, о чём свидетельствовали особенные марки, которые лепились даже на самые короткие сообщения богов, не говорилось ровным счётом ничего, кроме места встречи и времени. В целом догадываясь о намерениях Аполлона, Чонгук лениво напялил на себя просторную рубашку, тем самым скрыв многочисленные татуировки, и убрал вьющиеся локоны в хвост, завершив свои приготовления любимым набором из фенечек на запястья обеих рук. Не взяв с собой ничего, он вышел из кампуса Академии и со вздохом посмотрел наверх. Над ним возвышалась величественная вершина Олимпа, обитель богов, к которой, к сожалению, нужно было идти на своих двоих. Все высшие учебные заведения находились на склонах Олимпа, в отличие от поселений людей, расположенных у подножия. Однако добираться своим ходом до вершины было утомительно даже для физически подготовленных полубогов, ведь редкий раз, когда кому-то из них в наследство доставалась способность летать.       Поднимаясь по ступенькам, Чонгук кутался в свой длинный плащ, словно стремясь укрыться от назойливого пронизывающего ветра. Чем выше, тем сильнее ветер: на Олимпе практически всегда бушевала буря, отражавшая постоянные волнения, происходившие среди божественных правителей. Не то чтобы боги часто ругались, но мелкие склоки случались чуть ли не каждый день. Особенно, когда одному из богов предстояло выбрать новую жертву: тогда буря спускалась до самого подножия, к небольшим городкам людей, а когда рассеивалась, каждый понимал, что выбор сделан. Вот и сейчас порывы ветра постепенно спускались вниз, пытаясь столкнуть с горы и упрямого Чонгука, которому пришлось призвать на помощь всю свою натуру хиппи, лишь бы не послать всех в Тартары, а потом и каждого бога по отдельности.       Когда Чонгук наконец добрался до площади, которая по размерам превосходила человеческие раза в два, он скромно уселся на лавочку напротив ещё одного юноши, немногим старше него.       «Должно быть, тоже сын Аполлона, — подумал Гук, принявшись жадно рассматривать незнакомца, стоявшего к нему спиной. — В таком случае, он похож на него намного больше, нежели я».       Юноша был широкоплеч и высок, сложен несколько крепче Чонгука, что тот ревностно заметил в своих мыслях. Его мужественный профиль: рельефные руки, накачанные мышцы ног и спины — переливался в лучах заходящего солнца, что аккуратно подсвечивало златые кудри, рассыпавшиеся по плечам незнакомца. В руках он с невесомой нежностью удерживал кифару и глядел куда-то вдаль ясным взором голубых глаз. И только-только юноша повернулся к Чонгуку, чтобы встретиться с его зорким взглядом, как полубог понял, насколько глубоко заблуждался пару мгновений назад.       — Приветствую тебя, сын мой, — величественно, что очень не шло богу, выглядевшему чуть ли не младше Чонгука, произнёс Аполлон. Однако он, похоже, и сам понимал, как нелепо выглядит, притворяясь серьёзным, а потому, чуть насмешливо взглянув на порядком шокированного юношу, заливисто рассмеялся.       Буквально из ниоткуда прямо перед богом вырос плетёный стул, напоминавший один из тех, что смертные ставили у себя на верандах. Всё так же хитро улыбаясь и словно читая мысли сына, Аполлон расслабленно упал на стул, как бы вскользь сказав:       — Некоторые вещички смертных и правда очень неплохи, не так ли?       Весь диалог двух юнош, разница в возрасте которых составляла более тысячи лет, проходил в полушутливой манере. В основном говорил Аполлон, а точнее, спрашивал с усердием отца, как то могло показаться со стороны. На самом же деле, и речи не шло о родственных узах двух только что познакомившихся (полу)богов. Оба это прекрасно понимали, а потому время от времени разговор принимал ироничный характер. Но, несмотря на внешнюю дружелюбную оболочку, от Аполлона так и веяло чем-то опасным и жёстким — в некоторых фразах бога проскальзывали юношеская заносчивость и себялюбие, а в других — холодность и отстранённость взрослого мужчины. Подобное лицемерие было свойственно каждому из богов, потому Чонгука это никак не удивило и не ранило. Он попросту был готов к этому и сейчас старательно скрывал лёгкую неприязнь, которую питал к этим своенравным гордецам. В тайне Чонгук боялся стать когда-нибудь таким же, а потому пообещал себе никогда не принимать от богов их высшего дара.       Не то чтобы юноша был чересчур самоуверенным, но он прекрасно знал, что подаёт большие надежды для божественного мира, в чём общество богов было весьма заинтересовано. Чонгук блестяще учился, имел многие таланты и привлекал внешне, что имело значение в божественном мире. В случае, когда полубоги выделялись из толпы себе подобных умениями и усердием, боги знакомились с ними, стремясь оказать поддержку и направить в нужное русло. Главной наградой для успешного полубога становилось получение божественной силы: он превращался в полноценного бога в конце обучения. К этому стремились многие ученики олимпийских университетов и академий, но только не Чонгук. У него не было абсолютно никакого желания жить вечно на самом верху и довольствоваться всеми благами этой бесконечности, постепенно превращаясь в жестокое и гордое существо.       — Однако, молодой человек, почему вы не хотите перевестись к исследователям? Насколько я наслышал о ваших успехах от сына Асклепия, вы смогли бы добиться в этой отрасли большего успеха, нежели в музыке, — на этих словах Аполлон оценивающе взглянул на пальцы Чонгука, а позже на свои, будто сравнивая. Золотая кифара одиноко стояла подле ног бога, лениво развалившегося на плетёном стуле.       Собственные пальцы явно показались Аполлону лучше и длиннее, а потому он бросил на Чонгука воспросительный взгляд, так и говоривший: «Ты полная бездарность в музыке, однако в медицине у тебя ещё есть шансы». Белое лицо бога с алыми каплями румянца на щеках вдруг приблизилось к Гуку, и юноша слегка отодвинулся от своего божественного отца.       — Милые браслетики, сынок, — только и сказал Аполлон, резко переведя взгляд ангельских глаз на тонкие запястья Чонгука. — Я вижу, что сегодня ты слишком вымотан для того, чтобы размышлять на серьёзные темы с отцом, а потому отправляйся назад и подумай над тем, что я сказал.       Чонгук лишь равнодушно кивнул. Он и так прекрасно знал, что никогда и ни за что не переведётся в Исследовательский институт, и виной тому была отнюдь не любовь к музыке и искусству. Ну, конечно, и она тоже, но за последний год всё круто поменялось, и уже другая любовь стала первостепенной причиной тому, чтобы Гук прочно засел в Академии. Юноша уже начал спускаться, облегчённо выдохнув при прощании с отцом, как его голос снова раздался позади, словно гром среди ясного неба:       — И всё же я настоятельно рекомендую тебе задуматься над переходом.       На этот раз голос Аполлона был твёрдым и даже строгим, словно тот успешно читал его мысли. Ветер бушевал, заставляя полы плаща Гука развеваться из стороны в сторону, и вдруг внезапная догадка поразила его мысли. Он тут же попытался выкинуть из головы всю важную информацию и скрыть только что поразившее его озарение; Чонгук успешно выудил из недр памяти назойливую мелодию рекламы чипсов, которая тут же вытеснила собой все толковые мысли.       Раскатистый смех за спиной подтвердил его догадку.

***

      Чонгук прекрасно знал, о каком сыне Асклепия говорил Аполлон и как это следовало трактовать. Будучи студентом Академии изяществ, Гук и правда делал большие успехи в изучении медицины, помогая своему другу Чимину. В Исследовательском институте его симпатичную мордашку запомнили практически все. Некоторые первокурсники даже принимали Чонгука за здешнего студента, ещё не зная, что он всего лишь частый гость института. Чона это смешило, как, собственно, и Пака — того самого «сына Асклепия», как выразился Аполлон.       Пак Чимин тоже был хиппи, это и познакомило двух юнош, впоследствии ставших лучшими друзьями. Впервые они пересеклись на одном из походов, который устраивала община хиппи пять лет назад, но дружить начали годом позже. Во время своей первой встречи Чонгук и Чимин провели целый вечер за пением песен у костра и обсуждением своих жизненных позиций и интересов. С удивлением молодые люди обнаружили, что видят друг в друге отражение себя, настолько они были схожи. Оба любили природу и костры, носили на запястьях фенечки и скрывали татуировки под широкими рубашками; оба считали, что их смысл жизни, — это поиск свободы и счастья для всех без войн и конфликтов; оба не любили богов за их излишнюю горделивость и пытались каждый день меняться в лучшую сторону; и оба хотели принести в мир что-то полезное и доброе, что-то глобальное и важное, то, что спасло бы и помогло многим.       — Так вот оно в чём дело! — усмехнулся Чонгук, чокаясь стаканом с яблочным сидром о стакан Чимина, когда тот кратко рассказал о своей родословной. — Ты, оказывается, мой племянник… Ну, за кровные узы!       Юноши заливисто рассмеялись, и это была почти что последняя дельная фраза за вечер. Через полчаса они разошлись по палаткам и забылись крепким сном, вдохновлённые разговором друг с другом и убаюканные пением ночных сверчков. В воздухе так и стоял приятный запах хвои, и полубоги, с наслаждением его вдыхая, видели во снах разные образы, навеянные прошедшим вечером, которые на утро им вспомнить не удалось.       Встретиться снова полубогам предстояло только через год. Тогда Чонгуку наконец исполнилось шестнадцать лет, и он проходил собеседование сразу в двух учебных заведениях: Исследовательском институте и Академии изяществ. Рассеянно рассматривая студентов первого учебного заведения, юноша заметил, что один из старшекурсников упорно не сводит с него внимательного взгляда. Сначала Гук смутился и неловко отвёл глаза, но уже через мгновение снова повернулся в сторону неизвестного.       Что-то знакомое промелькнуло в нежных чертах этого полубога, и Чон задумчиво сдвинул густые брови к переносице, уже в открытую разглядывая юношу. Тот, поиграв бровями идеальной формы, обворожительно улыбнулся и махнул Гуку рукой, при этом забавно тряхнув головой. Из-под длинных волос показались мочки изящных ушей, и в одном из них ярко блеснула серёжка. В памяти всплыли воспоминания годичной давности.       Несмотря на то, что оба были тогда чуть пьяны и видели друг друга лишь в свете костра, Чонгук хорошо помнил широкую улыбку Чимина и его выкрашенные в ярко-розовый цвет волосы, которые сейчас были светлыми. Пак же помнил своего собеседника даже лучше, а потому ему понадобилось меньше времени, чтобы узнать Чонгука.       — Поступаешь? — по глазам видя, что юноша его помнит, Чимин с загадочной улыбкой приблизился к нему и ответил на рукопожатие лёгким тычком. — А я-то думал, ты постарше будешь, — хмыкнув, добавил он на кивок Чонгука, который и вправду выглядел старше миниатюрного Чимина.       Тогда они обменялись адресами и, даже несмотря на то, что Чон поступил в Академию изяществ, продолжили общаться. Институт и Академия находились довольно близко, а потому полубоги могли часто видеться по будням, а на выходных оставаться друг у друга с ночёвкой. Но чаще всего именно Чонгук оставался у Чимина на ночь, потому что они любили вместе дорабатывать проекты Пака. Дело в том, что Чимин был полон идей и вдохновения, а Гуку, наоборот, хорошо давались муторные вычисления и другие технические моменты. Это было странно и нелогично, учитывая, в каких заведениях каждый из них учился, но как бы то ни было, они здорово дополняли друг друга.       Помимо общих интересов и работы, их связывало доверие: о всех своих проблемах и невзгодах они разговаривали, вместе пытаясь найти решение или просто утешая друг друга. Поэтому после встречи с Аполлоном Гук направился не в Академию, а в институт к Чимину. Была пятница, а значит, он мог остаться у друга до утра. Отсутствие каких-либо вещей вообще не волновало его: всё необходимое есть у Пака, и он это знал.       Уже начинало вечереть, а буря завывала с новой силой — завтрашний день ознаменуется тем, что бог наконец сделает свой выбор, и на этот раз Чонгук волновался даже больше, чем обычно. У него были на то стойкие причины, и мысли в его голове бушевали миниатюрной копией той самой бури, что царствовала у подножия Олимпа сейчас. И чтобы не сойти с ума, ему было просто необходимо выговориться, а потому присутствие Чимина рядом в тот момент сделалось жизненно важным.       Первым, что увидел Гук, зайдя в комнату Пака, были его длинные ноги, расслабленно свешенные со второго этажа двухъярусной кровати. Старые пижамные штаны, которые прежде сидели свободно, были ему малы, но юноша всё равно не хотел расставаться с ними из-за любимого принта — ярких розовых клубничек. Чонгук грустно улыбался, пару мгновений просто наблюдая за тем, как друг, не заметив его, продолжал что-то оживлённо записывать в свой блокнот для идей. Чон определённо бы придумал какое-нибудь оригинальное замечание по поводу увлечённости Чимина, но сегодня он был слишком взволнован для того, чтобы думать.       Наконец Пак, почувствовав присутствие друга, с нежной улыбкой повернулся к нему. В его глазах, как и обычно, горел загадочный огонь, и в лучах заходящего солнца, с растрёпанными светлыми волосами и в старых пижамных штанах без верха, он выглядел особенно красиво и эстетично. В естественном свете его кожа переливалась золотым блеском, будто смазанная мёдом, а каждая выпирающая кость и мускул приковывали к себе взгляд, превращая человеческую фигуру Чимина в точёную гибкую скульптуру.       — Знаешь, был бы я девушкой, так бы и остался стоять здесь, как вкопанный, и наслаждаться тобой, — восхищённым, но всё таким же печальным голосом произнёс Чонгук, и в самом деле считая своего друга воплощением ангельской красоты.       Отчего-то Гуку показалось, что после его слов улыбка Чимина слегка потускнела и будто бы съёжилась. Подавшись вперёд, старший с искренним беспокойством спросил:       — Что такое, Гуки? — его прекрасные шоколадные глаза снова смотрели в самую глубь, и Чон, слегка смутившись, отвёл взгляд. Он делал так постоянно, особенно, когда много говорил о том, что чувствовал.       А в этот вечер Чонгук говорил много, и реакция хёна была неоднозначной: он то хмурился, то вздыхал, то смущался, то, казалось, был растерян. Чимин пытался создать иллюзию спокойствия, чтобы не нервнировать младшего ещё больше, но эмоции буквально сквозили в его движениях и мимике, и Гук это видел.       Речь полубога была, на удивление, чёткой и ясной, но ровно до того момента, пока он не начал рассказывать о последнем, наиболее волнующем его эпизоде. Тогда Чон краснел и запинался, а пальцы его правой руки еле заметно дрожали. Внимательный Чимин заботливо сжал ладони друга в своих, пока тот сбивчиво рассказывал:       — И тогда я подумал о ней… Знаешь, я посмеялся, когда он заговорил о переходе. Нет, не обижайся, правда, я бы хотел учиться с тобой, мне очень нравится, когда ты рядом, но… Мы и так часто вместе, а она там, а значит, и я тоже.       Чимин тяжело вздохнул. И по этому вздоху Гук понял, что продолжать не нужно: хёну прекрасно ясны все его страхи и опасения. Ведь они знали, что боги получают своё любыми путями и методами, а чужих горестей и радостей для них попросту не существует. И если Аполлон услышал то, что он может применить в достижении своих целей, то он обязательно это сделает. Причём не с целью повлиять, а с желанием покарать за непослушание. А это значило, что судьба двоих была предрешена, а бог как обычно добьётся своего.       — Вот, выпей.       — Что это? — Перед глазами Чонгука замаячил бокал с ярко-коричневой жидкостью.       — Виски. Чтобы лучше спалось.       Но лучше не спалось. Младший послушно влил в себя дозу алкоголя, и виски жгло ему горло, хоть и не смогло сжечь больше ничего: ни мыслей, ни страхов, ни волнений, ни её прекрасного образа. Чувствуя себя неловко перед Чимином, Гук притворился, что виски помогло и он заснул. Дышать размеренно и не шевелиться было тяжело, когда сердце билось так громко и быстро: в такт бушевавшему за окном ветру. Чон слышал, как хён сделал несколько глотков из бутылки и молча забрался на верхний ярус кровати.       — Спокойной ночи, — странным голосом пожелал Чимин и затих, немного поёрзав и, видимо, заснув.       Оба думали, что их сосед по комнате спит, и оба ошибались. У обоих в голове был целый рой мыслей, и каждый думал о своём, но при этом об одном и том же. Чонгук бы никогда не поверил в то, что заснул раньше Чимина, который и вовсе не сомкнул за ночь глаз. Младший нервно обхватывал себя руками, и ему было холодно; старший же чувствовал, как лоб покрывается испариной, а волосы становятся влажными и слипаются от пота, но ничего не мог с этим сделать. Откинув одеяло в сторону, он расфокусированным взглядом смотрел в потолок, но не видел его, а видел то же, что и Чонгук — неясный образ той, в сторону которой было направлено одновременно два противоречивых чувства: любовь и ненависть.