Выбор

      Всем казалось, что Лалиса Манобан жила спокойной человеческой жизнью, и родители души не чаяли в младшей доченьке. Они надеялись и одновременно с тем не сомневались в том, что их третья дочь выйдет замуж наиболее удачно. До определённого момента девушка послушно кивала головой на все размышления матушки о том, как по исполнению шестнадцати лет вся жизнь Лисы круто изменится, потому что она и её будущий муж наконец поженятся. После шестнадцатилетия Лалисы жизнь семейства Манобан и правда резко поменялась, но не так, как все ожидали.       Поцеловав родителей и старших сестёр после празднования своего совершеннолетия и сказав, что она очень сильно всех любит и благодарит за эти шестнадцать лет, Лалиса ушла в свою комнату, что-то пробормотав о головной боли. Все только пожали плечами вслед слегка грустной девушке, удивившись тому, как странно она себя вела. Но на следующее утро, не найдя уже взрослую дочь в постели, родители удивились ещё больше.       На смену удивлению пришёл страх, когда в холодной комнате, окно в которой было раскрыто настежь, на туалетном столике обнаружилась записка:       «Мои любимые,       Я всегда знала, что была не такой, как Рози или Дженни, что я — исключение из правил и подтверждение той самой пословицы: «В семье не без урода». Вы не заслужили того, что я сделала, и знаю, что я самая что ни на есть ужасная дочь. Но просто знайте, что я правда всегда любила и люблю вас, как и сказала вчера. Мне было очень тяжело сдерживать слёзы, зная, что ухожу навсегда, и даже не могу попрощаться так, как следовало бы. Я честно пыталась быть такой, какой должна была, но каждый раз внутри меня что-то с хрустом ломалось, когда я представляла своё правильное будущее. У меня не получилось. Снова.       Простите, что выбрала то, что неправильно. Навсегда ваша       

Любящая, но не справившаяся Лалиса».

      Мать оглядела комнату, в которой некогда заплетала своей малышке косы, читала ей на ночь сказки и рассказывала о том, какой должна быть её будущая жизнь. Женщина вспоминала наивное детское лицо дочери и удивлялась тому, как не заметила, насколько быстро из несамостоятельной девочки та превратилась во взрослую девушку. Взрослую, но полную опасных стремлений и желаний, о которых мать только догадывалась, но не знала наверняка. Лишь чувствовала сердцем, где теперь находится её малышка.       В комнате всё было по-прежнему: книжки, игрушки, платья, юбки и туфли… Исчезла лишь их семейная фотография, маленький плюшевый мишка и сама Лалиса. Мать в бессилии опустилась на холодную постель и обхватила себя руками, прижимая нежно-розовое покрывало к груди и чувствуя еле уловимый запах дочери. Аромат персиков примешивался к запаху слёз, и женщина всхлипнула в первый раз тогда же, когда первая слезинка потекла по щеке Лалисы. Они представляли себя рядом друг с другом и боялись открыть глаза, потому что знали, что вновь окажутся в холодном одиночестве.       Обе были не готовы к встрече с самым несчастливым днём в их жизни.

***

      Лиса бы никогда не сбежала из дома, если бы знала, что родители разрешат ей воплотить задуманное и, более того, не будут переживать и бояться за неё. Но это было невозможно, потому что даже она сама боялась. Боялась, когда с тяжёлым сердцем и рюкзаком на плечах вылезала из окна собственного дома; боялась, когда подавала документы в Академию изяществ, боялась в свой первый учебный день и, наконец, боялась каждый год, когда её удача проверялась на прочность.       Никто не замечал в глазах девушки боли и тоски по дому и родным, потому что она изо дня в день носила одну и ту же маску — весёлую и беззаботную улыбку. Лиса вела себя так, будто её ничего не волнует, — уверенной походкой шла по коридорам Академии, не оглядываясь и не останавливаясь, дабы никто не заметил, что за фальшивыми искрами счастья скрывается пелена грусти и печали. Нет, в какой-то мере она и правда была счастлива, потому что смогла добиться того, чего хотела, — поступить в Академию и стать одной из её самых блестящих студенток. Но не хватало рядом тех, с кем можно бы было разделить свою радость и счастье.       Лиса смеялась над шутками однокурсниц, не особо вникая в их суть, потому что вечно была погружена в собственные мысли. Девушка пыталась делать вид, что она такая же, как все, — весёлая и беззаботная, но что-то тяжёлое и резкое в движениях выдавало всю её суть. Постепенно однокурсники отдалялись от неё, пугаясь отрешённости, которую они путали с эгоистичностью; мало кто желал познакомиться с Лисой поближе. Поначалу это расстраивало её, а после… Нет, это расстраивало всегда, хоть она и напрасно убежала себя в том, что ей никто не нужен — в глубине своей израненной души девушка понимала, что это не так.       Постепенно Лиса полностью погрузилась в учёбу, перестав обращать на других внимание. Она стала ещё более ершистой и раздражительной вследствие полнейшего одиночества, которое дурно на неё влияло. И как только девушка, казалось, наконец смирилась со своей участью одинокой художницы, всё снова перевернулось вверх тормашками. Судьба будто бы играла с ней, заставляя то падать, то взлетать — настолько контрастна последнее время была её жизнь.       А всё началось с обычного пленэра поздней весной, когда повсюду царил дух лета, пахло чем-то сладким, а деревья зеленели. И все радовались ожиданию солнечного лета, и всем на душе было тепло, кроме Лисы. Приближался её семнадцатый день рождения, а значит, прошёл ровно год с тех пор, как она ушла от родных. Идя по лесу в поисках живописного места, девушка пропускала красивые лужайки и полянки, не видела ягод и птиц, не чувствовала аромата первых цветов — всё казалось мрачным и неприветливым для неё тогда.       Уже начинало вечереть, туман сеялся под ногами, но ей было всё равно. Наконец она опустилась на один из широких пней посреди лесной опушки и захлопала ресницами, пытаясь прогнать наваждение. Лиса невольно вспоминала своё детство, юность, родителей, сестёр, и всё хорошее в её памяти непременно заканчивалось плохим: воспоминание о последнем вечере было донельзя чётким. Вот она собирает свои кисти и краски, альбомы, берёт старого плюшевого мишку и опускается перед семейной фотографией на колени. Немного помедлив и сморгнув слёзы, кладёт фото в рюкзак и неуклюже выкатывается из окна навстречу холодной неизвестности. Тогда она боялась оборачиваться: слишком велик был соблазн заплакать или вовсе вернуться. Но Лиса не вернулась, хоть и долго плакала после, вплоть до следующего утра.       А потом слёзы кончились. Она словно научилась жить с этой болью, став с нею одним целым и перестав представлять свою жизнь без неё. Каждое утро Лиса просыпалась с этим тяжким грузом и засыпала с ним же; а легче не становилось, потому что время не лечит. Оно лишь притупляет и учит нас терпеть, заставляя жить дальше, несмотря на огромную дыру в сердце и отсутствие жизненного блеска в глазах. От прежней Лисы осталась только тусклая тень, и она бы не хотела, чтобы кто-нибудь из её прошлой жизни увидел её такой. Это стало бы огромным ударом для всех.       Может, раньше просто не было времени, настолько Лиса была занята учёбой, а может, она и вправду терпела так долго, что спустя год терпение иссякло. Но сегодня боль была как никогда острой, и сдерживать слёзы стало невыносимо. Наконец она заплакала. Будто маленький ребёнок, уткнувшись носом в колени и обхватив себя худыми руками. Громко и жалобно, словно это был не плач, а крик о помощи; прерывисто и резко, словно ей не хватало воздуха и сил на то, чтобы одновременно и дышать, и плакать. Лиса задыхалась, и каждый вдох отдавался болью в висках, резал горло. Она плакала, кричала, кашляла и молила о том, чтобы всё наконец стало хорошо. Потому что именно сегодня казалось, что её жизнь разбита на мелкие осколки, оставляющие кровавые порезы, если попытать склеить их воедино. Но у неё не получится. Точно не в одиночку, точно не сейчас.       И судьба будто бы услышала её. Сжалилась.       — Ты… В порядке? — Розовое пятно замаячило перед глазами Лисы, и она, разозлившись на саму себя за то, что её увидели слабой, замотала головой, чтобы отогнать слёзы. Незнакомец, видимо, расценил этот жест как ответ и, слегка поджав губы, стал обеспокоенно вглядываться в лицо девушки. — Я не знаю, что у тебя случилось, малышка, но ты явно этого не заслуживаешь.       Внезапно Лиса почувствовала тёплое прикосновение тонких пальцев на своих плечах, а после вся утонула в объятьях этого розоволосого юноши. Он показался ей совершенным и идеальным, даже в какой-то степени ненастоящим, потому что настолько прекрасных людей просто не могло существовать. А это значило только одно — раз он настоящий, то точно не человек.       А ненастоящим незнакомец попросту не мог быть — от него пахло чем-то сладким, а тёплые объятья снова напомнили о доме и уюте, но на этот раз это больше успокаивало, чем расстраивало. Полубог был словно мягкая плюшевая игрушка, которую можно прижать к себе и рыдать, пока не станет легче. Нежная ладонь заботливо гладила по волосам, и Лиса после долго не понимала, почему не оттолкнула от себя незнакомца, почему разрешала обнимать и гладить. Может, потому, что её давно никто не обнимал, не обещал, что всё будет хорошо, когда так хотелось хотя бы услышать это от кого-то ещё, кроме себя, а может, потому, что в его объятьях ей и вправду становилось лучше. Юноша обнимал её совершенно по-дружески, так, как мог бы делать то старший брат, которого у неё никогда не было. А она цеплялась за рукава его толстовки, словно за спасательный круг. Наконец-то Лиса почувствовала себя защищённой и неодинокой, и комок тоски и печали стал медленно рассасываться внутри неё, оставляя лишь горькую пелену, словно тонкий шрам после огромной раны. Наконец она поняла, что может в кои-то веки перестать справляться своими силами, а вместо этого — довериться кому-то. И пусть это знакомство было совершенно случайным, но Лалисе вдруг стало так радостно, как не было давно. Счастье смешалось с грустью, и это противоестественное сочетание стало постепенно заполнять пустоту где-то глубоко внутри. Радость и боль, надежда и отчаянье — эти чувства слились в одно целое, надолго поселившись в её сердце, и она впервые за долгий год ощутила себя счастливой.       Но она ещё не знала, что в тот день счастье поселится не только в её сердце.

***

      В жизни Лисы либо одновременно всё должно было быть просто ужасным, либо наоборот — отличным. Она с трудом пережила первые месяцы учёбы, когда оказалась наедине со своими трудностями и без чьей-либо поддержки, но теперь остаться в одиночестве, когда ещё большие проблемы навалились на неё, было просто невыносимо. Девушка уже успела привыкнуть к тому, что рядом есть чьё-то дружеское плечо, и возвращение к привычному одинокому образу жизни оказалось очень болезненным.       Примерно за полгода Чимин стал важной составляющей жизни Лисы — жилеткой, в которую можно поплакаться. В тот же день полубог познакомил девушку со своим лучшим другом, который тоже учился в Академии, но был чуть старше неё. Чонгук, как его звали, поначалу показался Лисе загадочным — он всё время держал дистанцию, до чёртиков внимательным взглядом рассматривал её, когда думал, что она не видит, и молчал, лишь мило улыбался тонкими губами. Лисе понадобилось несколько месяцев, чтобы понять, почему в её присутствии дружелюбный полубог становится молчаливым, а в его лице появляется лёгкая тень задумчивости и тоски по чему-то.       Она ни разу не обсуждала этого ни с Чимином, ни с самим Чонгуком. На данный момент в её сердце не было места ни для каких сильных чувств, кроме боли, которая не успела уйти окончательно. Лиса была слишком измучена и изранена, чтобы чувствовать что-то ещё и копаться в себе в поисках сил на отношения. А потому она лишь отгоняла от себя эту неудобную мысль о том, что едва знакомый полубог по уши в неё влюблён. Произошло бы это немного позже, когда бы Лиса была готова… Может, всё бы было иначе.       Но это произошло тогда, когда ей не хотелось даже думать об отношениях и любви. Бывает такое время, когда человек настолько опустошён, что эта пустота поглощает буквально всё — в том числе и потребность в чувствах. И чтобы исцелиться от этой пустоты, нужно время. Много времени. И Лиса ещё не знала, что этот процесс легко ускорить; и не пыталась узнать.       Однако будь Чонгук более решительным и уверенным, может, у него бы и получилось ускорить тот самый процесс. Девушка устала от намёков и неоднозначности, устала быть самостоятельной и храброй — в глубине души ей порой хотелось, чтобы всё решилось без её участия. А потому то, что юноша, которому она в какой-то степени всё же симпатизировала, предпочитал отсиживаться в сторонке и молча страдать, Лису совершенно не устраивало. Иначе говоря, её чувства к Чонгуку были смешанными: с одной стороны, он казался ей заботливым и милым, добрым и умным, с другой — робким трусишкой, который боится сделать первый шаг. А потому, будучи не готовой разбираться ещё и в Чонгуке, когда в собственной душе царил бардак, она предпочла отдалиться и вовсе перестать замечать его. Однако эту установку Лисе удалось выполнить лишь частично: она по-прежнему засматривалась на улыбку юноши и заслушивалась его пением под гитару. Гук улыбался так грустно, когда смотрел на неё, словно видел перед собой что-то прекрасное, но сожалел о том, что оно временно недостижимо для него. В глазах юноши отражались звёзды, и постепенно он снова приобрёл в её глазах тот загадочный образ, которым она наделила его во время их первой встречи. Но чем чаще Лиса ловила себя на мысли, что непрочь нарисовать Чонгука, тем больше усилий прикладывала, чтобы отдалиться от него. А ещё лучше — сделать так, чтобы он сам отдалился от неё.       Но желаниям свойственно исполняться совсем не так, как нам того хочется. И пусть гулять друзья ходили только втроём, Лиса, пытавшаяся сблизиться с Чимином, заметила, что тот тоже стал постепенно от неё отдаляться. Ничего не было сказано вслух, но она видела по глазам полубога, что между ними будто кошка пробежала. Он никогда не заговаривал с ней первым, как то было раньше, обнимал прерывисто, словно по необходимости, привествовал холодно и просто, будто вынужденно. Чимин больше не смеялся над её шутками, перестал шутить сам и спрашивать, как у неё дела. Исчезли те разговоры по душам, что раньше так грели сердце Лалисы. Куда-то делось желание понимать друг друга и поддерживать, и Чимин прекратил вести себя рядом с ней как старший брат. Их дружба сходила на нет, потому что Лиса чувствовала, что всё держится только на ней — на её письмах с предложениями встретиться, на её нежной улыбке и надежде в глазах. Надежде, которая постепенно угасала, встречаясь с холодом и даже отвращением в глазах Чимина. Она пугалась, видя то, чего там попросту не должно было быть. Счастливое время кончилось так же резко, как началось, и теперь Лиса засыпала с новой болью на сердце — болью сомнений и страхов о том, чем она так расстроила лучшего друга, который теперь её ненавидит.       Их прежде весёлые прогулки и походы превратились в нечто странное. Раньше они любили разбивать лагерь в лесу, танцевать и петь ночью у костра, смеяться и просто разговаривать. Тогда даже Чонгук, спев одну-другую песню под гитару и видя, что Лиса смотрит на него, как завороженная, начинал вести себя раскрепощённо и уверенно, как того ей хотелось. Его чудесный нежный голос, который так нравился Лалисе, мёдом переливался в её сознании, заставляя восхищаться и самозабвенно улыбаться. И пусть на следующий день она снова превращалась в холодную и неприступную крепость для Чона, но тогда Лиса позволяла себе некоторые вольности. Просто потому, что эти ночи были особенными… Волшебными. Костёр трещал в такт их весёлому смеху, и лишь резко становившийся хмурым Чимин нарушал идиллию. Но тогда ещё никто не замечал, что из троих смеются только двое, а голос третьего звучит всё реже и реже в ночной тиши.       Вот уже как месяц они не ночевали вместе в лесу, лишь изредка приходили, да и то будто бы только для вида, что всё как прежде хорошо. Каждый молча занимался своими делами: Лиса рисовала дубовые стволы и невесомых птичек, прыгавших по тонким веткам, Чонгук наигрывал какую-то грустную мелодию, водя длинными пальцами по гитарным струнам, а Чимин усердно записывал что-то в блокнот. Девушка сидела чуть в отдалении, и никто не интересовался её набросками и рисунками. Чимин был мрачнее тучи, и когда Лиса поднимала глаза, то встречалась с его стеклянным и пустым взглядом, направленном на неё. В его глазах она видела досаду и, надеясь, что он когда-нибудь объяснит, в чём дело, вопросительно склоняла голову вбок, долго глядя на него в ответ. Несколько секунд его тяжёлого взгляда, и Чон отворачивался, в бессилии тряхнув светлыми кудрями. Почему-то последнее время Чимин напоминал ей падшего ангела, настолько усталыми и страшными были его глаза, а улыбка — вымученной и ненастоящей.       Ночью девушке снились кошмары. На утро Лиса не могла вспомнить, что именно ей снилось, но там точно были Чимин и Чонгук, а ещё её семья. И все они то страдали из-за неё, то говорили такое, чего она никогда бы не хотела услышать в реальной жизни. Сны пугали своей монотонностью и однотипностью, и Лиса просыпалась с тёмными кругами под глазами, которые не помогал скрыть ни один консилер. Спустя две недели таких бессоных ночей она заснула прямо на занятии, и за это её отстранили на два дня. А Лиса даже и возразить ничего не смогла — на смену бойкому характеру пришли робость и плаксивость, и она чуть было не расплакалась прямо в аудитории. Лалиса Манобан, которая спит прямо во время лекции, а после плачет на виду у всех, — самый настоящий нонсенс, и однокурсники провожали девушку очень удивлёнными и даже сочувственными взглядами.       В любой другой момент она бы разозлилась на себя за то, какой жалкой и беспомощной выглядела, быстро моргая и шмыгая красным носом перед отчитывавшим её преподавателем. Однако тогда сил на самобичевание не осталось и, вернувшись в свою комнату, Лиса снова заплакала, уткнувшись носом в подушку. Громче всего всхлипывать её заставляло осознание того, что ей снова некому даже пожаловаться на свои беды и проблемы. Да, наверное, она могла бы написать Чимину, и тот бы пришёл и… А пришёл ли? А может, притворился бы, что письмо не дошло, или соврал бы, что слишком занят, и сухо извинился бы в конце… Слишком занят. Друзья не могут быть слишком заняты, когда одному из них плохо. И думать, а тем более проверять, слишком ли занят Чимин, у Лисы просто не хватило бы нервов.       Пролежав в постели весь день и поняв, что её жизнь снова летит в Тартары, а она даже не знает, почему, Лиса решила взять всё в свои руки. Благо, она ещё помнила, каково это — когда рядом нет дружеского плеча и проблемы нужно решать самой. Прежде всего Лалиса хотела выяснить, что произошло между ней и Чимином, и, немного подумав, написала и отправила ему записку, что им нужно встретиться. Срочно. Не в силах сдерживать своё нетерпение и резвость, которые тут же восстали внутри неё, когда она решила действовать, Лиса ходила из угла в угол по комнате, дожидаясь ответа. Кусок в горло не лез, хотя утром она даже не успела позавтракать, а когда вернулась… Ей было не до этого.       Ответ пришёл даже быстрее, чем обычно, хоть Лисе и показалось, что прошла целая вечность. Чимин будто бы чувствовал, зачем подруга захотела так неожиданно встретиться, да ещё и только вдвоём. Словно прочёл её желание во всём разобраться между строк, двух жалких строк, нацарапанных трясущейся рукой нарочито размашисто и прерывисто. Ей даже показалось, что он сам знал и понимал, что им это необходимо… Что больше нет смысла приворяться теми, кем они на самом деле не являются.       «Во сколько?»       «Через час. На судьбоносной развилке».       «Окей».       Судьбоносной развилкой они в шутку называли то место, где встретились впервые. Тот огромный пень, на котором восседала плачущая Лалиса, стоял прямо посреди двух тропинок, иначе говоря, развилок. Каждая из них вела дальше в лес и, вроде бы, если двое человек одновременно тронутся в путь по этим дорожкам, то спустя час или полтора пересекутся вновь. Однако никто из друзей этой легенды не проверял, так как не любил в одиночку уходить глубоко в лес. Но, видимо, Лисе придётся полюбить гулять одной, а та самая развилка и правда станет судьбоносной для них сегодня. Девушка чувствовала, что их разговор будет тяжёлым и не закончится ничем хорошим для их дружбы. Конечно, теперь всё зависело от Чимина, но за эти мучительные недели Лиса успела подготовиться к худшему.       От Академии и Института до леса было примерно полчаса, он находился где-то между этими двумя учебными заведениями. Лиса долго смотрела в зеркало на своё измученное лицо, но пытаться приукрасить действительность с помощью косметики не было никакого желания. В конце концов, пусть Чимин видит, что ей плохо, что это мучает её.       Когда Лиса, накинув на себя старую толстовку, наконец добралась до развилки, Чимин уже ждал её, задумчиво сидя на пне и глядя куда-то вниз. Он был неподвижен и грустен, но красив: лучи заходящего солнца аккуратно подсвечивали его изящную фигуру, и юноша светлым пятном выделялся на фоне тёмного и мрачного леса, словно ангел посреди Тартара. Но когда Лиса подошла ближе, и он поднял на неё свой стеклянный взгляд, она судорожно вздохнула: тёмные круги под глазами давно не сходили с его уставшего, потерявшего свой цвет лица, а пухлые губы, прежде мягкие и идеально ровные, были искусаны в кровь и будто побледнели от извечного недосыпа. Чимин снова напомнил Лисе падшего ангела, настолько же прекрасного, насколько израненного и уставшего.       Первое время они просто молчали. Тишина не была неловкой для них — это было как своеобразное привествие, дань их дружбе, готовой вот-вот разрушиться на части и умереть. Два серых лица пытливо смотрели друг на друга, два взгляда будто боролись за звание самого безжизненного и опустошённого. Расширенные зрачки Чимина блестели в сумерках, а потрескавшиеся губы Лисы дрожали. Она судорожно облизала их и на одном дыхании тихо и жалостливо спросила, наклонившись к нему:       — Почему?       «…ты меня ненавидишь?» — хотела продолжить, но знала, что он и так понял. Оба поморщились, словно слова и мысли больно обжигали, а взгляд мог захватить в плен, из которого не выбраться. Лиса продолжала смотреть в его блестящие глаза, и на мгновенье все звуки будто бы исчезли: исчез шорох, ветер, — осталось только его тяжёлое дыхание, будто умолявшее прекратить, перестать. Закончить. Его глаза, словно от яркой вспышки, широко раскрылись, и на секунду он будто бы задержал дыхание, когда она увидела во взгляде то, чего не должна была, то, что было слишком личным и сокровенным, то, что он не хотел показывать никому и никогда.       — Что я сделала? — Её голос дрогнул, и ей даже показалось, что он и вовсе не услышал её.       Это была боль. Плескавшаяся волнами в затуманенном взгляде, морщинками лежавшая на холодном лбу и отбивавшая веной пульс на тонкой шее. Боль, отчаянье, страх — всё то, что было так ей знакомо, то, что было свойственно дикому зверю, загнанному в клетку. То, что обычно скрывалось за тёмными очками и длинной чёлкой, то, что было прикрыто холодностью и презрением, то, что она путала с ненавистью и злобой. То, причиной чего она не являлась, но причину чего разгадать была не в силах, и причину чего Чимин раскрывать не хотел.       — О боги… — вырвалось у неё, а он, поняв, что раскрыт, в ужасе отвернулся, пытаясь спрятаться, лишь бы не видеть жалости в её глазах.       Лиса потянулась к нему, чтобы обнять, но он резко отпрянул, встав за пень так, что теперь он стал преградой между ними. Безумные глаза сверкнули в уже сгустившихся сумерках, а она, нервно сглотнув, умоляюще произнесла, всё ещё протягивая к нему ладонь:       — Пожалуйста…       «…позволь помочь тебе, как то сделал когда-то ты».       — Прости, — хриплый голос резанул слух, — но ты и правда этого не заслуживаешь.       Лиса тихо всхлипнула, когда его силуэт смешался со стволами деревьев, уходившими в лесную глубину. Его последние слова, его прости повторялось в её сознании из раза в раз, и она, сев на уже знакомый пень, заплакала. Заплакала от осознания, что не может помочь тому, кто когда-то помог ей, и что больше никто не придёт, чтобы успокоить её, как то делал он. Ночные птицы охали и ахали, а Лиса всхлипывала в такт ночному ветру, подгонявшему убегавшего от своих проблем и эмоций Чимина, который был уже далеко.       Так судьбоносная развилка стала кладбищем их дружбы, похороненной в безымянной могиле там же, где она когда-то родилась.