Вовне/Во мне

      На плотной акварельной бумаге растекается последний штрих — подпись автора. Моя всегда была в виде руны, ее и оставила в уголке — странную загогулину, представляющую что-то среднее между вылезающей из домика улиткой и пытающимся свернуться листочком папоротника. Помнится, увидела ее в какой-то игре и поняла, что есть в ней что-то очень близкое ко мне или, что скорее, близкое к тому, какой бы мне хотелось быть.       “Не похоже на твое имя…”       Лу смотрит из-за плеча. Его интересует не столько рисунок, сколько любимая моя пиктограмма-крокозябра. Это, пожалуй, немного царапает, потому что над картинкой я расстаралась, передавая в спутанных линиях мазков кисти не форму, а суть охоты на зайца, как она есть.       — Это не имя. Нэджел-ва. Линия или идущий по линиям. Что-то безудержно мутное и мудреное, если не совсем знаком с тем, откуда пришло.       “А если знаком?”       — Вероятно, мутно и мудрено вдвойне.       “Что и следовало ожидать”.       Я несколько жалею, что заговорила с Йор-Луком однажды. Наше молчаливое переглядывание сейчас, когда не-дракон начал все чаще проявлять собственную натуру, вспоминается мне часто и неизменно с легкой тоской по ушедшему. Лу явно решил совместить в себе все те роли, на которые обычно человек берет самого себя — внутреннего критика, скептика и шизофрении. Именно в таком порядке. Критикует и ёрничает моя полупрозрачная зараза с удивительным размахом и упоением. Я даже в самой себе не ожидала обнаружить столько сарказма и вредности, хотя всегда считала, что большей язвы в мире найти сложно.       “Тем не менее, почему бы не подписываться именем?”       — Именем? Я его не помню. Да и зачем помнить то, что тебе не подходит. Оно было ненужным фантиком, вот и выкинула за ненадобностью.       “А как же Сигрун?”       — Назвище.       Я откладываю в задумчивости кисточку в сторону. Сложно объяснить Луковке, что может значить имя. Изначально это что-то глубоко личное и сакральное, а сейчас… нечто вроде более вежливого “эй, ты”. Его треплют, раздирают на ниточки и опустошают, лишая смысла. Так что теперь имя не более чем обертка.       Краем глаза слежу, как из камина вылезает вымазанный сажей ниссе, крутит круглой головой, проверяя, все ли в доме в порядке, вновь скрывается в печной трубе. Да… ниссе помнят имена. Мое точно должны знать, ведь им я его назвала, иначе бы не приняли. Ниссе — тварюшки домашние, пришитые к семье кто нерастраченной при жизни любовью, кто заботой о “младшеньких”, то есть последующих поколениях. Они хранители дома,э а потому без имени семьи не возьмут под опеку и начнут хулиганить. Да, они помнят имя, однако спрашивать у них я его все равно не буду.       Йор-Лук шипит на мелкую домашную нечисть, сворачивается в тугой клубок в кресле, следит авантюриновым глазом за заслонками — не мелькнет ли там борода, за которую можно поймать домового. Но затею змееныш скоро бросает.       “Так как, все же, можно забыть собственное имя?”       — Отдать его. Обменять. Перестать называть кому-либо его так давно, что и самой потерять в закоулках памяти.       “Что случилось с твоим?”       — Отдала.       В этом есть толика лукавства. Я точно знаю, что имя мне не подходило. Хотелось бы верить, что, давая его, родители пеклись о хилом и слабом отпрыске, чтобы не окочурился вконец. Хотелось бы, но… это был порыв, а не акт защиты и заботы. Порыв, решивший застарелый спор. И что моё имя — не моё, я поняла достаточно рано. Тогда я его попыталась отдать в первый раз. Кто это был… да, тоже кто-то сродни ниссе. Я тогда болела сильно, а потому меня оставили дома, не ожидая, что найду приключения… Кажется, Он пришел из леса, хотя явно там не был прописан испокон веку, скорее потерял хозяев, а после стал медленно терять и жилище, что охранял много лет. Не злобный, но уставший и желавший быть на закате бытия полезным хоть кому. Даже если кто-то — малолетняя заноза с соплями до колен. Угва… точно, я звала его Угва, потому что “л” у меня выходила тогда ближе к “в”.       Имени Угва так и не забрал, но привязался. А после растворился, как его истинный дом рассохся окончательно.       После я пыталась выменять родительский дар на трезвомыслие. Кажется, Хель отдать хотела. Имени она не взяла. С трезвомыслием тоже все как-то неясно. Потом были Хведрунг и Вальдис. Последняя взяла, но полностью забирать не стала, так еще и сожгла, а после отдарила назвищем, как и Лодур, с которого и пошла Сигрун. Гримнира же интересовало другое, предлагать ему я даже не стала. Но был еще один…       “Задумалась о чем-то? Сложно объяснить, зачем сделала глупость?”       — Что?       “Я спрашиваю, зачем же ты имя отдала, непутёва?”       — Само вышло…       Не собиралась. Это было наитием. Чего может хотеть тот, чье сердце съели, а тело сожгли до последнего перышка? Я захотела снега.Оно пришло как-то само, это осознание. Всплыло то ли сном, то ли видением в полумареве как смутный обряд на пике зимы. И тут же приблазнилось произошедшее: переезд из слякоти одного города в неожиданное морозное царство другого, распущенные волосы, рассыпавшиеся волнами по плечам, мертвенно-бледная кожа, лишь слегка тронутая поцелуями стужи, склонившиеся под тяжестью снега ветки и сам снег, засыпающий кроваво-красное платье умирающей для вольной жизни невесты.       Пальцы кривит легкая судорога.             Вспоминать о том дне до сих пор страшно и волнительно.       — Понимаешь ли, — начинаю тихо, — в какой-то момент все было так смутно и погранично, что я не нашла ничего умнее, чем дать клятву через обряд, смешавший свадьбу и похороны. А глубоко замужней и закопанной в снег, мне прошлое имя и не понадобилось больше. Наверное, отмерло с прожитым.       “Все равно не понимаю, зачем…”       — А разве во всем нужна выгода? Это было… впрочем, ладно. Ради собственного спокойствия. Это мало похоже на взаимовыгодный контракт или договор, где каждая сторона что-то приобретает. Это даже ничего не изменило. Я все так же слышу лучше в северном прибое и среди камней. Мимолетно чувствую, как неосязаемое, но явное касание не до кожи, а… вовне?.. Объяснить очень трудно.       “Мутно и мудрено”.       — Так…       “... следовало ожидать”.       Следующие полчаса проходят в раздумьях. Кривится на плотной акварельной бумаге в уголке нэджел-ва. Может, я и правда что-то получила взамен? Например, иную версию себя. Ведь изначальная суть была именно в перерождении в новом качестве, в новом статусе. Вот только каком? Уж точно не в статусе нового члена семьи. С богами так не работает…       “Я знаю твое имя”.       Морщусь, потому что становится жаль. Не себя, а Йор-Лука. Знание-то довольно бессмысленное.       “Могу вернуть”.       — Не надо. Подарки не возвращают.       “Как знаешь. Ведь ты и правда не осталась ни с чем. Но раз так хочется, будешь таящей победы, как называешь себя”.       — Как назвали.       “И как назвали. Тебе подходит”.