Вовне/Во мне

      Огонь трещит весело, скрипит несмазанной осью голос стоящей рядом женщины. Она не понимает принятого решения, не принимает его как единственно возможный исход. Старший суров, но на щедрые дары отвечает не менее щедро, милостиво…       Она отдаст все. Нестерпимая боль уйдет. Останутся только дорожки крови на щеках и горечь трав, облегчающих муку, под языком.       Старший милосерден. Не так, как бог рабов и водного народа или полный безмятежности бог тех, что живет далеко за морем. Он не про жалость к себе, скорее про умение поступиться всем ради достижения цели, какой бы она ни была. Отдай всего себя делу и получишь не только его благословение, но много, намного больше…       На раскаленной жаровне шипят выколотые глаза, по комнате разносится запах, мерзкий и прилипчивый, такой, что не заглушить жжёным олибанумом и миррой. Зачем глаза жрице, когда единственный, кому она служит, поместил собственные на небосвод, чтобы ясно видеть все, что творится в его владениях и вне их? Зачем глаза королеве, чьи земли пядь за пядью пожирает сладкоречивая гниль идущих со словом своего бога на устах поводцев?       — Он не просил… — почти плачет в ухо все тот же скрипучий голос женщины рядом.       Не просил, но щедро отдаривает за жертву. Бежит по венам сила, чужая когда-то, но теперь ставшая неотъемлемой частью существа. И распахиваются за спиной знаком благоволения огромные крылья.       Что же, для чего еще нужны боги, кроме как даровать надежду в момент отчаяния? Даже если ты сама, будучи жрицей, отрицаешь это. Правда, она всегда рядом, на самой поверхности сознания: боги дарят надежду. А надежда способна породить крохотный шанс на лучшее. И теперь у птичьего народа шанс есть…

***

      “Крылья?”       Йор-Лук наблюдает из-за плеча за очередным рисунком, передающим суть, а не форму. Медленно киваю. Да, крылья. То, что делает нас сильнее. То, что может привести нас к гибели, как легкомысленного Икара. Как придуманную мной невзначай птичью королеву.       У меня тоже есть крылья. И они сильно отличаются от тех, что на рисунке. В линиях, выведенных кистью, угадывается хищный орлиный изгиб, неудержимость и воля крупной и мощной птицы. Мои же…Такие даются только тем, кто согласен упасть камнем вниз, чтобы распахнуть их и взмыть.       Впрочем, не удивлюсь, если с моим везением они мне были даны несколько сломанными. Летала ли я, когда-нибудь? Не помню…       — Тебе ведь они все равно не нужны, верно? Ты хорош и так. Да и летать, как выяснилось умеешь. Дай и мне немного помечтать.       “Ты тоже умеешь”, — во взгляде Лука бездна искренности. Что же, если он так считает… Меж тем, не-дракон продолжает делиться: “Ты витаешь в облаках. Не очень высоко, но заметно. При желании можно сбить палкой, но смотреть куда интереснее…”       — Потому что едва ли увидишь еще где-то столько же нелепый полет?       “Нет, потому что хочется присоединиться”.       Невесело хмыкаю, потому что не могу разделить восторга своего нечаянного друга. Вытягиваю вперед руки, шевеля пальцами. Что же, руки у меня две, пальцы на обеих в меру длинные, где-то даже с проскальзывающим изяществом, что ли. Ни гусиных перепонок, ни подпушья с перьями на пальцах не наблюдается. Впрочем, и не должно. Когда боженька раздавал крылья, у меня уже были. И соколиные были, и вороньи… разные. В каждый период какие-то свои. А сейчас… признаться стыдно, туфта какая-то. Как тут летать…       “Желторотик ты еще, — вздыхает тихо на фоне Йор-Лук, — хотя применимо ли это к твоему виду — вопрос”.       К моему виду? Хромых цапель или кривых стрижей? К кому меня относит Йор-Лук?       “Хочешь поделиться, как получила свои? Я тогда расскажу, как научился летать”.       — Не хочу.       Делиться нечем. Точнее… не принято, наверное. Потому что слишком личное. Сакральное даже. И резкое, как вспышка света из-за щелкнувшего в кромешной тьме комнаты тумблера.       Это был общий ритуал. Колотушка гуляла по широкой тарелке бубна, ударами входя в гармонию и даже некий резонанс с грохотом сердцебиения, шорохом крови, движущейся по венам. Плясали на рельефной поверхности пещерной стены тени из-за зыбящегося пламени кострища. И вдруг ты, бывший неотъемлемой частью камлания, обнаруживаешь себя стоящей босиком на стылой по осенней поре земле. Вокруг ни гулких пещерных сводов, ни штолен со штреками. Просто старое бомбоубежище, когда-то слишком давно брошенное и облюбованное люмпенами. И вместо ощущения собственной ущербности из-за неспособности вернуться в танец, фигуру которого ты разрушила, тебя накрывает с головой ощущение, что тебя схватили изогнутые птичьи когти. Ледяной стальной хваткой сковало горло, не давая ни вздохнуть, ни отвернуться от кажущегося теперь насмешкой над всем, во что ты веришь, не ритуала, а кривляния. Бьется в уши, не словами, но льдистыми осколками, тенями слов чужой приказ смотреть до конца. И острыми когтями пропарывает спину, вымораживает кровь, парализуя, не давая дернутся, пока на живую выдирают часть тебя, сотканную из иллюзий и заблуждений — твои пестрые, покрытые нежными перышками, крылья. Тебя кажется, что время тянется густейшей патокой, ты стоишь и смотришь на теперь отвращающие тебя действа друзей по шабашу не годами, а тысячелетиями. Но все схлопывается до доли секунды. Ты выдыхаешь. Думаешь, что так, должно быть чувствовал себя лежавший в мрачной пустыне труп из произведения известного поэта. А после сам восстаешь, внемлешь и виждешь.       И вот тогда медленно пробиваются твои собственные крылья. Пока неказистые, но родные. И ты действительно словно бы больше видишь, слышишь и обоняешь. Яснее, чем прежде. Тоньше. И, как наждачкой по нервам, больнее. Потому что тебе бесконечно стыдно за то, что делала раньше. Потому что все это было ненужным, суетливым и мелочным. Им… не нужно все это. Ты ничего не можешь предложить взамен, кроме принятия. Но слишком гордая, чтобы просить. Слишком держишься за то, что “я тебе ритуал, а ты мне бонусы” — искаженное мировоззрение, отталкивающе-грубое, отвращающее и… и просто выбираешь сосуществовать.       Отдаешь что-то сама. Просто так. Потому что хочешь.       Получаешь что-то. Просто потому, что ты есть такая, какая есть.       “Ты о чем-то задумалась?”       — Нет… то есть… да. О том, что происходит, когда ты действительно обретаешь свои крылья. И действительно летишь. Ты прав, я умею.       Касаюсь рукой осторожно горла, чтобы не сболтнуть лишнего.