Вовне/Во мне

      После долгого безмолвия даже молчаливые горы кажутся слишком насыщенными звуками: скрип снега, потрескивание мороза и шорохи дальних обвалов сливаются в тихий и мерный шум. Донельзя уютный. Под оперением снова тепло, хочется свернуться и забыться сном, но тянет в груди слабо болью.       — Я отдала сердце, отдам и жизнь, если сердца мало. Ты обещал помочь.       Слова даются с трудом, словно каждое весит с три пуда, но я выговариваю их четко. Чувствую, как леденеют губы, как сковывает их мороз.       — Обещал?— Я уверена, что это должно было звучать, как утверждение, но почему-то звучит с вопросительной издёвкой. Не в тоне, но глубже, в самой сути брошенного слова. Птица не усмехается и не ерничает, он все так же несколько отрешенно равнодушен. Так почему?       — Отдала сердце? Жизнь отдашь, если сердца мало? Интересно. Жаль.       Перестаю понимать что-либо. Почему он находит это интересным и почему ему жаль я не понимаю, как не силюсь.       — Последний вопрос. Зачем?       — Но… разве мы не в ответе за собственные поступки?       — Полагаешь? — Птица отворачивается, разглядывая сотканные из сломанных миров сугробы, качает головой:       — Ты так ничего и не поняла, пока шла.       Его думы, когда он размышляет, почти осязаемый. Они холодные и шершавые на ощупь, как лед на лужах в морозную ветреную ночь. Захочешь отгородиться — не сможешь. И я ловлю их, принимая отчасти как собственные. Глупый ребенок, решивший показать себя взрослым. Глупый не из-за малого возраста, а потому, что мысли у него-меня коротенькие. Они толстые от жажды всеобщего признания, бегают на крепеньких ножках внутреннего самолюбования, чтобы все увидели, все восхитились. И суть их хозяйки остается неизменной. Птица жалеет не меня. Я дошла, но не до главного, а просто физически. И отговорка, что я делала это ради собственного мира, из любви к нему, останется просто отговоркой. Я не мир люблю, я по-детски наивно люблю себя. Или жалею себя же, а не разрушенный по моей собственной прихоти мир.       От всех этих мыслей становится ужасно обидно. Кривятся губы в капризной гримаске готового разреветься ребёнка. Но слёзы так и не льются. Птица оборачивается, глядя в упор. Холодная шершавость его раздумий перестает давить на мой разум.       — Будь по-твоему, Эйльга.       Мой ажурный фонарь из льдинок с огонечком-сердцем внутри кажется в его руках крохотной нелепой игрушкой. Меняется, окончательно сливая в самом себе искорку и осколки миров, и крошится лишь раз придавленное к ладони Птицы когтем. Я чувствую подхвативший меня снежный вихрь, уносящий прочь, обратно в тот мир, откуда мы пришли. И понимаю то, что не поняла немногим раньше. Но поздно. Стираются одна за другой мысли, растворяются в небытие воспоминания о произошедшем.       Пальцы переворачивают, вертят чуть сплюснутый, похожий на эллипсоид кристалл кварца. Полупрозрачный, с мелкими белыми и фиалковыми, розово-сиреневыми и чуть голубоватыми прожилками, он кажется невероятно красивым. Даже пронзившая насквозь игла не портит вида кристалла…

***

      Огонь жаровни трещит весело. Старший суров, но на щедрые дары отвечает не менее щедро, милостиво. Она отдаст все. Нестерпимая боль уйдет. Останутся только дорожки крови на щеках и горечь трав, облегчающих муку, под языком.       Старший милосерден. Не так, как бог рабов и водного народа или полный безмятежности бог тех, что живет далеко за морем. Он не про жалость к себе, скорее про умение поступиться всем ради достижения цели, какой бы она ни была. Отдай всего себя делу и получишь не только его благословение, но много, намного больше…       На раскаленной жаровне шипят выколотые глаза, по комнате разносится запах, мерзкий и прилипчивый, такой, что не заглушить жжёным олибанумом и миррой.       — Зачем? Тебя об этом никто не просил Х'ельгесторм.       Не просил, но Он щедро отдаривает за жертву. Бежит по венам сила, чужая когда-то, но теперь ставшая неотъемлемой частью существа. И распахиваются за спиной огромные крылья.       Что же, для чего еще нужны боги?

***

      Грютта остывает в глиняной тарелке, похожая на развалины. Йор-Лук даже заметил. Над ней больше не поднимается ароматный пар, полный сытного мясного духа и чуть землистого запаха бобов. Просто горка овощей с мясом. Простая до неказистости, чуть пестрая. Но все одно — развалины. Как я. Как моя жизнь в последнее время.       Криво улыбаюсь самой себе. Не весело, а скорее с насмешкой над тем, что только что осознала. Я и моя жизнь — вот они, на тарелке. Грютта. Развалины. Но ты тянешь одну ложку рагу за другой, наслаждаешься каждой порцией, ешь потихоньку. И не можешь насытиться, как тебе вкусно.       — Спасибо, Луковка… я кое-что благодаря тебе осознала.       Хромаю споро в соседнюю комнату, чтобы быстрее набрать на кисть белой краски. Вот он, тот штрих, та линия, что я никак не могла нащупать-найти. Она рассекает суть башни острым разрядом молнии. И на мгновение кажется, что за окном грохочет раскатистый гром, хотя в последний раз, как выглядывала, было ясно.       Я четко вижу, как раскалывается башня, рассыпаясь каменными осколками. Вижу кварц, пронзенный иглой, что вертят детские пальчики, чтобы вдруг остановиться, сжать кристалл крепче и переложить на бархатную подушечку шкатулки. Вижу жаровню, все так же весело потрескивающую огнем, с раскаленной длинной иголкой. Иголка впивается алым острием в бледный свечной воск, оставляя завитки морозного инея на поверхности. Вижу и роняю кисть. Опускаюсь вслед за ней на пол, вытягивая негнущуюся, как старое дерево ногу, и впервые за долгое время разрешаю себе расплакаться. Не из жалости к самой себе, но из-за охватившего вдруг облегчения.       Йор-Лук сворачивается вокруг меня, кладет тяжёлую голову мне на колени, позволяя гладить мягкую, как кошачья, шерсть у него за ухом.       — Как же ты прав. Развалины. Желторотик, если это применимо к моему виду. Я действительно не осталась ни с чем…       “Увидела”.       — Да, теперь я увидела. Спасибо.       Пальцы зарываются глубже в густую теплую шерсть. Йор-Лук вздыхает, закрывает авантюриновые глаза, чтобы заснуть, как будто ему тоже стало легче. По полу гуляет стылый сквозняк, столь необычный для нестерпимо жаркого лета, что царит за окном. Скозняк свищет горным ветром, и кровь в ушах вторит ему северным приливом. Стараюсь не шевелиться, чтобы не спугнуть чувство. Его сложно описать. Наверное, ближе всего был один зарубежный автор, говоря, что это сродни тому, что твой мозг принимает теплую ванну.

***

      Ярко-красные кеды придают ногам неожиданно задорный, бегающий вид. А если не бегающий, то точно быстро ходящий. Это иллюзия, но забавная и невинная, помогающая даже чуть больше пройти по расстоянию, что ли.       Мы с Йор-Луком отдыхаем на замшелом валуне, откинувшись на спину. Следим за облаками, проплывающими в небесной лазури, за движущейся вместе с солнцем тенью Вяйнямёйнена, играющего на кантеле.       Йор щурится довольно, не собираясь меня покидать. Он сам признался, что не может. Не только потому, что он часть оживленной мной мертвой звёзды, но и потому, что некоторым не отказывают. Особенно когда некоторых зазвали знакомиться не где-то, а на его собственной свадьбе, предлагая похоронить невесту.       “Так ты поняла, что ты такое, Оля?”       — Да. Я Сигрун, которой меня назвали и которой я останусь. А раньше Эйльга, готовая отдать все ради выгоды, чтобы хоть кто-то похвалил и сказал, что она взрослая. И Х'ельгесторм, живущая в плену собственных иллюзий и сама себя ослепившая и запершая в башне. Но, все же, я — это я.       Гранатовый сок из бутылки проливается на подбородок, растекается по камню капельками густой венозной крови в необычном блоте.       Все это не главное. Главное — то чувство, когда твой мозг словно бы принимает теплую ванну.