Вовне/Во мне

      Ползет по спине склизкостью, перебирает сотней колких лапок многоножка паники. И окончательно обездвиживает, не дает вдохнуть ужас после совсем тихого и совсем не обвинительного вздоха за спиной:       — Что же ты наделала…       Едва получается найти в себе силы обернуться, сфокусировать взгляд на говорящем. И позабыть, как дышать вовсе. Да и как можно дышать рядом с Ним. Из-под полотнища повязки на глазах сочится, расчерчивая бледные, как воск, щеки черная кровь, узкие губы сжаты в неодобрительной гримасе. Он хмур. Возвышается посреди еще недавно красивой залы, слишком огромный, чтобы хоть что-то могло вместить его полностью. И рука сама тянется к шее — нащупать оберег, сжать покрепче пальцами, пересилить смесь благоговения и страха. И все, что я могу — сдавленно прошептать:       — Я не хотела. Я случайно… ты ведь можешь что-то сделать? Ведь иначе все погибнет…       Нет ответа. Мы так в него верили, столько молились ему, но в миг, когда нам… когда мне нужна помощь, наш птичий бог отворачивается, равнодушно пожимая плечами. Все смертно и конечно. Значит, просто наступил финал этого мира. Он наступил бы и без меня однажды, а я просто приблизила неизбежность.       Но сколько разбитых кристаллов-миров пережил Птица, чтобы сейчас так спокойно уходить, подметая оперением усыпанный каменным крошевом пол. Откуда столько равнодушия?       Бросаюсь следом, чтобы ухватиться за краешек перьев. Что терять, когда на мне гибель собственного мира?       — А гибель ли?       В ледяном тоне гуляющее средь горных вершин эхо, завывание свирепой метели в Тёмные Ночи, холод каменного кургана-склепа в зимнюю стужу. Птица не улыбается. Чуть дергает плащ, и пальцы, утонувшие до того в удивительно мягком оперении, теперь хватают лишь стылый воздух, смыкаются на пустоте. А после ладонь подхватывают кончики острых изогнутых ятаганами когтей. Все замирает. Рушащийся мир превращается в застывшую в янтаре мушку, в спеленутый толщей вечных льдов осколок прошлых времен.       — Идем.       Дороги нет. Под ногами, стоит опустить голову и проследить, куда ступает нога, разверзлась бездонная кромешно-черная пропасть. Не лучше и вокруг: действительность рассыпается стеклянным крошевом, дробится осколками битых зеркал, отражая саму себя, превращая сущее в не более, чем иллюзию. Изо рта сочится пар, облачко за облачком вылетает, чтобы осесть кружевным инеем на подлетевших слишком близко осколках.       Наконец движение посреди пустоты заканчивается. Под стопой хрустит снежный наст, ломается тонкая корочка льда и ноги проваливаются в сугроб по бедра. Птица тянет вверх, вытаскивая из стылой ловушки, обводит когтистой лапой окружающую действительность, предлагая вглядеться. И я вижу. Горные цепи, пиками уходящие ввысь, погребенные под снегами перевалы, вековые шапки на вершинах. Птица терпеливо ждет, пока я увижу что-то большее. И я вглядываюсь пристальнее. И вижу.       Снежинок нет, но есть миллионы и миллиарды щерящихся гранями кристаллов-миров, таких же статичных и мертвых в недвижимости, как мой мир. И даже вопроса не возникает, кто виноват в их состоянии. Это все люди. Те, кому доверили эти миры, кто должен был их охранять, а не…       — Я не хочу так. Может, все же что-то да можно исправить?       Снова молчание в ответ. Он предлагает смотреть и размышлять, делать выводы самостоятельно. Пытались ли другие спасти свои миры-домики? Наверняка пытались. Но вот они, треснувшие, разбитые кристаллы в вечной тишине. От каждого тянется тонкая ниточка-паутинка, переплетается с другой, третьей, но все сходятся к одной точке.       Тяжёлая рука ложится мне на плечо вместо ответа на незаданный вопрос.             Действительно, кто-то же должен сберегать оставшееся. Так почему бы не Он…       От птичьего бога исходят волнами ярость, бессилие и боль, глухая неприязнь к маленьким песчинкам-человечкам, способным только разрушать. А после просачивается неожиданно мягкая и умиротворяющая нежность. К их несовершенству, к их стремлению стать кем-то больше и лучше.       Птица коллекционирует сломанные миры и сломленных существ. Но все, что он может — поставить на бесконечный повтор последний день или заморозить время навсегда. И ничего кроме, только роль вечного наблюдателя.       — А я? Я могу хоть что-то изменить?       — Думаешь, справишься?       — Если поможешь…       Он думает долго, пока не кивает. Поможет, но прежде я должна показать, что и правда готова на все, лишь бы исправить то, что наделала. Всего-то нужно дойти до перекрёстка горных дорог.       — Я согласна. Дойду. А если нет, значит, кто-то другой пройдет по моим следам, если захочет.       Я слышу печальный вздох, в котором мешаются усталость и жажда действий, горечь с надеждой. Тяжесть чужой когтистой лапы пропадает с плеча. Растворяется в воздухе мягкое птичье оперение, как оказалось, гревшее меня все это время. И гаснет тусклый сумеречный свет, что, оказывается, держался лишь на Птице.       — Не буду желать тебе удачи, — голос вымораживает до костей грохотом сходящей лавины, вот только внутри все равно теплее становится от эха несказанного вслух, гуляющего теперь по горам:       — Просто дойди.       Я остаюсь одна в кромешной тьме. Ноги, ещё мгновение назад крепко стоявшие на земле, стоит сделать шаг, проваливаются в рыхлый снег. Увязаю сперва по пояс, а после с головой ухожу в душащую колкую массу. Теряется направление: глаза залеплены снегом, а стоит очистить, так все равно не видно ни зги. Вокруг царит душное ледяное безмолвие. Пугающее и кромешно-черное. Как найти верный путь? Руки, вытянутые вперед, кажутся хрупким тонким стеклом, кажется, что вот-вот хрустнут, переломятся и больше не узнаю я, что подле меня. Не нащупаю путь. И ни единой путеводной нити, что бы верно вела меня. Как подумать минуту назад могла, что будет так просто?       “Ну, что же, — шепчет устало разум, и сердце, до того заполошно забившееся, замедляет свой стук, — раз нечему и некому быть мне маяком, кто знает, может и сама я могу стать для кого огоньком?”       Ломкие пальцы касаются груди, ровным ходом пульсирует в них сердце, отдаваясь метрономом. И кожа с костями кажутся такими же рыхлыми, как масса кристаллов вокруг. Пальцы сжимаются на теперь уже бьющемся пойманной пичугой сердечке, тянут вовне. Обжигаются до крошащегося пепла внутренним пламенем.       На ладони — яркая искорка. Разливает вокруг рассеянный теплый свет, накатывает приливом на окружающее. И кристаллы мечутся: липнут одни, ластятся к светочу, другие же разлетаются прочь в блестящем отражёнными искрами вихре. И вот впереди широкая проторенная тропа. Ведет к горному перекрёстку, знай, переставляй только ноги. Только идти тяжко. Тянут налипшие снежинки-миры, цепляются друг за друга, впиваются в искорку, сливаются вместе в ажурный фонарик из льда.       Каждый шаг сложнее и больнее прошлого. Опускаюсь наконец в месте, где сходятся горные тропы. Дошла. Я как-то сумела…       Ложится на плечи теплым одеялом плащ птичьего оперенья.       — Дошла, — эхом грохочет в горах чужой голос. — Я помогу.