кто кого выбирает

      Алекс всегда держал спину ровно. Даже сейчас, когда Трубецкой так беспардонно и медленно стаскивал с него пальто, жилет, рубашку. — И чего ты затих, все высказал? — раздалось насмешливо и тепло где-то над ухом у Алекса, и он даже немного поежился то ли от слов, сказанных как будто с целю задеть, то ли от голоса, уже надоевшего, но все еще бархатного. — Все-таки ты, Трубецкой, низкий человек, — Алекс говорит улыбаясь, совершенно точно зная, что ни за одно грязное слово ему никогда не придется платить. — Я каждый раз поношу тебя на чем свет стоит, матерю нещадно, в самую грязь, на дно… А ты продолжаешь меня таскать сюда, — договаривает мужчина, не убирая ухмылки, и как будто бы совершенно искренне. — Зачем?       Одежда медленно перемещается сначала по человеку, а затем по комнате. Трубецкой внезапно оказывается напротив. Алекс смотрит ему в глаза, и Аркадий каждый раз замечает, что все-таки они у него немного сумасшедшие (и как будто бы ему именно этого и не хватает). Алекс очень любит зрительный контакт, потому что самым любимым развлечением у него в жизни есть, было и будет пытаться прочесть по глазам, что человек хочет сказать, и понять, насколько это совпадает с тем, что он действительно говорит. И почему-то с Трубецким никогда не получалось. Может быть, потому что Алекс выбирал глаза, ведь глаза — это зеркало души, а у Трубецкого нет никакой души. Что-то давным-давно ее выжгло, а может быть, душу в него никогда и не вкладывали, оттого он и следует не пойми за кем, не пойми куда, не пойми почто. — Может, люблю тебя, ты такой вариант не рассматривал? — недостаточно тихо для того, чтобы не услышать, говорит Аркадий и наклоняется к чужому плечу, прижимаясь совершенно нежно губами.       Алекс смеется коротко, сладко и в голос. — Нееет, это едва ли можно назвать дружбой-то, знакомством… скорее взаимовыгода, — Аркадий подбирается к шее, оставляя на коже потрясающе теплое дыхание для человека с ледяным сердцем. Алекс все еще не привыкнет и каждый раз покрывается мурашками, на секунду забывая, что говорил, и теряясь в пространстве. Теперь уже хотя бы не отстраняется. Рукой осторожно касается чужих волос, будто бы даже не контролируя это движение, будто бы даже нежно. — Я получаю ахуительную возможность унижать все твои убеждения, во что ты там веришь, все твои важные чины и звания, всю эту чушь собачью, ради которой ты служишь и живешь, опускать твой образ и смысл жизни, все твое начальство и довольствоваться тем, что ты это слушаешь, а ты получаешь возможность трахаться с мужиком.       Аркадий в очередной раз игнорирует его уколы, предпочитая думать о том, что сейчас, в данную секунду, Тарасов мягко прижимает его голову к себе, даже не предпринимая попыток задушить. В ответ на это Трубецкой льнет еще ближе, добираясь наконец до губ человека, которого заткнуть возможно только одним способом. Алекс каждый раз ждет, когда тот начнет злиться, но тот не начинает, и это его расстраивает и умиляет. Такой стойкий оловянный солдатик: служит своим убеждениям, работает на власть, ебется с экспроприаторами. И сколько ты его не унижай — никогда и виду не подает, задевает его это или нет.       И Аркадий, давно привыкший брать то, что ему нужно, силой, настойчивостью и приступом, в эти редкие моменты понимает, что с некоторыми иногда работает только мягкость и нежность. Он приучается сначала показывать, что готов его слушаться, прежде чем получает Алекса, который хоть когда-то сдается и позволяет собой управлять. ***       Внезапное нападение жандармов на ярмарке не слишком выбивает из колеи, но Алекс злится так сильно, что единственным его желанием становится задеть коньком сонную Артерию на шее у Трубецкого. Вместо этого он стреляет ему в ногу: не смертельно, но от души.       Графа нет. От самых страшных предположений, которые и так у всех в голове, пытается спасти Муха, успокаивая речами про девок и алкоголь, но Алекс понимает, что это конец. Его ужасно злит положение дел, но еще больше ему просто страшно. Он боится, что его ребят ждет не самое светлое будущее. На то, что хоть какое-то будущее ждет его самого, он и не надеется. Сам виноват — поверил Трубецкому. Любой план действий, любая попытка или идея по спасению команды пресекается обстоятельствами. А Алекс не может отделаться от мысли о Трубецком, искренне желая его убить.       Он наставляет всех дожидаться Графа, понимая, в общем-то, что тот уже не придет. Сам практически летит на крыльях лютой ненависти под знакомые окна, оставаясь темной фигурой маячить на льду. Трубецкой появляется через долгих двадцать минут.       Он не здоровается, не прикасается и никак не кривит лицо, лишь показывает отъехать подальше, где никто не увидит их встречи. Но Алекс и не думает этого делать, нападая на офицера сразу же. — Где Граф? — серьезно и звонко говорит он, и слова отлетают звонкой монетой от серебряного подноса. — Зачем ты приехал? — холодно спрашивает Аркадий, стараясь не смотреть на мужчину, и Алекс смеется его умению лицемерить. — А то ты не знаешь. Кеша, не пудри мне мозги… — Тарасов все еще терпит, смотрит исподлобья, испытующе, и Аркадию кажется, что он всю жизнь свою и боялся только этот взгляд на себе почувствовать. — Не фамильярничай, — бросает офицер, играя желваками, и Алекс взрывается. — А ты не пизди мне! — орет он ему в лицо, но тут же возвращается в полуспокойное состояние. — Ты лжец, Трубецкой, жалкий лжец и это не лечится. «Алекс, не переживай, вас не тронут. Алекс, не волнуйся, я о вас позабочусь. Алекс, если вы не будете трогать верхушку, вам ничего не сделают… Алекс, можешь мне верить» Хуй там, да? Ты умеешь только лить в уши и ничего больше? — яростно жесткой скороговоркой, но очень четко говорит капитан в нос офицеру, старающемуся держать лицо. У Аркадия от его голоса руки слабнут. — Я делаю, что должен, — продолжает он в одной тональности. И Алекс как будто бы видит, что Трубецкому даже жаль, но он действительно слишком боится за свою шкуру, чтобы делать то, чего от него ожидал капитан. И пожалуй, единственное, что ни одному человеку никогда не сможет простить Алексей Тарасов — это трусость. — Нихуя ты не делаешь, урод. Ты делаешь только то, что тебе прикажут, и яиц тебе не хватает принять хоть одно самостоятельное решение, и мозгов у тебя не хватает понять, что все, что ты так рьяно мне тут доказываешь: все эти мундиры и политика ровным счетом ничего не значат и через пару десятков лет вообще рухнут. А ты хоть раз в жизни не можешь поступить действительно, как надо. Это я делаю, что должен, потому что я выбираю ребят, а не себя, я выбираю, черт возьми, тебя, а не себя! А ты, трус, выбираешь всегда чин повыше. И если бы ты делал, что должен был, ты бы выбрал меня, понимаешь? Ты бы выбрал мою жизнь, — он замолкает. Задыхается от скорости своей речи и от горечи внутри, он пытается объяснить и достучатся до Трубецкого, но у того не дергается ни один мускул. Он хочет доказать ему, где тот неправ и хочет, чтобы он раскаялся, но Аркадий — непрошибаемая стена. И черт возьми, Алекс готов уже бросить жалкого офицера барахтаться одного в своей грязи, лжи и лести, но сначала ужасно хочется вбить ему в голову, какое он дерьмо. — Я сделал все, что мог. Вы зашли слишком далеко и… — продолжает цедить он, как будто заготовленными фразами, и это бесит Алекса еще сильнее. — И чего? И ты ничем уже не мог нам помочь? Ты трус, ты боишься рискнуть ради того, что тебе… У тебя даже смысла в жизни нет, потому что все, что ты делаешь, ты делаешь только ради ебучих денег и чьего-нибудь одобрения. Поверь мне, все скоро взлетит на воздух, и ты вместе с ним. И тогда никто не поможет тебе так же, как ты сделал это сегодня. Народный совет пошлет тебя нахуй так же, как ты послал меня. И я бы помог тебе, но ты убьешь меня. Ты уже это делаешь. — Леша… — успевает произнести Аркадий, как Алекс со всей силы ударяет его, едва не выбивая челюсть со своего места. — Вы украли часы великого князя, — выговаривает он, пытаясь шевелить пострадавшим подбородком и хотя бы не пытаясь ударить в ответ. — Ты думаешь, если бы не я, до вас никто бы не добрался? Думаешь, про вас бы забыли? Никогда. Потому что каждый мечтает оказаться на месте человека, который вернет князю его украденную вещь. — Ну конечно, и ты не мог упустить такой шанс, — иронично замечает мужчина, подъезжая к Аркадию поближе, выплевывая ему в лицо каждое свое слово, смотрит в глаза, пытаясь, а, возможно, надеясь разглядеть там хоть что-нибудь человеческое. Но там лед, и ничего больше. — У тебя, Кеша, был единственный важный выбор в жизни, и ты испугался.       Аркадий вдруг меняет взгляд, пытаясь все еще расшевелить челюсть. Он вдруг смотрит с каким-то внезапным отвращением, собираясь поставить на место капитана и лишь где-то далеко-далеко у затылка понимая, что едва ли имеет на это моральное право. Но что он вообще знает о морали. Алекс думает, что они оба проебались в выборе. — Тарасов, не говори мне, что ты серьезно веришь во весь этот мелкий вздор, который говоришь? Такие бунтовщики как ты всегда были, есть и будут, и вас как резали, так и будут резать. Я образованный, воспитанный, богатый офицер. А ты вышел из-под полы, еле читать и писать научился, и вся твоя жизнь — воровство у таких как я. И ты возомнил себя двигающей силой страны? Прости… — выдыхает он неискренне, хмурясь и явно пытаясь успокоится.       Алекс замирает, и любимая саркастичная улыбка вновь расцветает на его губах, пока он думает, что единственное, что правдивого Трубецкой говорил за всю свою жизнь, так это высказанные им только что пять строчек. — А кто, если не я? Ты что ли? Кеша, твои взгляды воспитывались в тебе долгим и упорным выбиванием всякого личностного начала. Ты не мыслишь сам, тебя научили это делать, и ты делаешь так же, как они. Главная ошибка твоя в том, что, когда тебе сказали «Думай, как я», ты не начал сопротивление. И именно я — двигающая сила страны, потому что я вижу изнанку, вижу этот мир таким какой он есть, в отличие от тебя, я понимаю его недостатки. Пока ты ходишь по дорогим сверкающим залам и красным коврам, распивая заграничное игристое, я каждый ебаный день смотрю на то, как люди умирают от нищеты, как они делают то, без чего ты просто не можешь жить, но получают за это гроши, а потом заболевают и, не имея с этих копеек возможности оплатить себе лечение, умирают. Вот почему пора что-то менять. А ты не понимаешь и никогда не поймешь, потому что господин великий князь тебя за это по головке не погладит. Вся разница между нами в том, что там, где я вижу проблему, ты видишь только традицию. Ничего менять не надо, ведь так принято, оно и так работает. И пока я выживаю, ты спокойно, не растрачиваясь на самоанализ, идешь по пути, давно проторенному даже не дедом твоим. Понимаешь, зачем что-то менять если тебе и так комфортно?.. — Алекс тяжело выдыхает, понимая, что устал, что не хочет продолжать этот бессмысленный разговор, но глаз с Аркадия не сводит.       Не то чтобы он хоть в какой-то момент думал, что Трубецкой когда-нибудь сможет поступить не как предписано, а по-человечески, но, право слово, буквально на секунду он ждал появления спасения в глазах напротив. Но глаза напротив были неумолимы. — Ты самодур, Тарасов. Из-за твоей упертой веры во всякий бунтовской вздор вы все теперь на волоске, — выговаривает мужчина презрительно и совершенно серьезно.       И Алексу тошно теперь оттого, что он так сглупил, что поверил ему, зная что он за человек, какие у него взгляды, на что он способен (а точнее как раз не способен). Тарасову почему-то казалось, что в самый последний момент, когда это действительно будет нужно, Аркадий выберет правильно. Проблема была, видимо, в том, что их понятия о правильном различались.       Он смотрит на офицера пустым взглядом. Словно не на него, не в него, а сквозь. И Трубецкой отчетливо видит, кажется, даже слышит, как что-то снова ломается в Алексе, что-то трескается, рушится с клубами пыли и мелкой стеклянной крошки. И теперь это еще одно что-то сломалось в нем и никогда больше не срастется, и изменившийся в это мгновение взгляд никогда уже не станет прежним. Трубецкой не хочет и не может больше смотреть на это — отворачивается. И в это же мгновение Алекс произносит: — Ты убьешь меня, Трубецкой. Убьешь и скажешь: «Ты, Тарасов, дурак, а я сделал все, что мог» — Не собираюсь я тебя убивать. Я постараюсь сделать что-нибудь для… — Пошел ты нахуй, — выплевывает в него Алекс. — Ни одному слову твоему не верю, — он отворачивается с неприязнью, отъезжает на пару метров и снова говорит: — Где Граф? — смотрит перед собой, задумчиво и серьезно, зная заранее все ответы. — Да, ты прав, он у нас, — а Аркадий отвечает ему тем самым голосом, который его всегда учили держать, когда тебя бьют. — И много он распиздел вам? — Ничего нового я не узнал, — произносит Аркадий, прекрасно понимая, что сейчас эта фраза бьет больнее.       Алекс впервые, кажется, так тяжело вздыхает и смаргивает пару раз пресловутую скупую слезу. Капитан покидает корабль последним или идет ко дну. И он не может решить, чье предательство его больше расстраивает.       Он достает бумажку и кладет ее во внутренний карман офицера, тот вопросительно смотрит на мужчину, и Алекс отвечает ему почти ядовито. — Прочитаешь, когда убьешь меня, — он обреченно улыбается, и Трубецкой чувствует от этой улыбки озноб по спине. — Думаю, долго ждать не придется. — Перестань… — начинает Аркадий, но Алекс уже не слышит его, виртуозно разворачиваясь, он уезжает в неизвестном офицеру направлении. И тот долго смотрит ему вслед, подсознательно признавая, что Алекс прав. Прав во всем от начала и до конца и, может быть, хотелось бы сказать ему, что он признает это, но Алекс уже давно не слушает его и еще давнее не верит. ***       Корабль, объятый пламенем, во тьме выглядит завораживающе. И Трубецкой начинает действительно что-то чувствовать такое, едва покалывающее брюшную полость и легкие, когда Тарасов выходит на нос корабля и останавливается там. Это и напоминает ему к о н е ц. Это жалкое мгновение, последнее мгновение. Алексей упирается взглядом полным ненависти и презрения, кричащим взглядом, который почему-то говорит у Трубецкого в голове тихим, но отчетливым шепотом: «Ты убьешь меня, Трубецкой», и Аркадий чувствует этот пристальный и непрощающий взгляд кожей и полностью принимает его. Периферийным зрением он видит, как поднимается рука его подчиненного и, не успевая ничего крикнуть, даже взмахнуть рукой (вроде бы даже не пытаясь), он слышит выстрел.       Он с ужасом, который кроме него никто не в силах заметить, впивается взглядом в фигуру на носу корабля. И тут же глаза Алекса становятся стеклянными, перестают смотреть вовсе, мужчина начинает падать с высоты вниз, и Трубецкой, наблюдающий это, глубоко резко вдыхает, отворачиваясь коротким рваным движением головы. Он вдруг чувствует, что эта пуля, отправленная в капитана корабля, вдруг попала в него самого и кривым ранением угодила в самое сердце, не пройдя навылет, а застряв в мягких тканях. И от этого, пожалуй, так тяжело дышать теперь и так больно пошевелиться. Он тихо приказывает достать главаря банды, поймать всех. А сам стоит с ужасом сознает, что для того, чтобы понять больно ли будет его потерять, почему-то надо было потерять его. Понимает как-никогда до этого, что теперь жизнь не имеет смысл еще сильнее, чем раньше, все пустое, и вряд ли что-то теперь излечит или спасет его. И заслуживает ли он вообще этого с п а с е н и я?.. ***       Дома он достает листок из кармана, вдруг абсолютно ясно осознавая, что тот знал, что умрет, знал даже, кто убьет его. И больше всего теперь жаль, что так скоро ему пришлось достать эту бумажку…       Он разворачивает ее. «ты опускаешь взгляд молчание в тишине не дрейфь же теперь, солдат,

я встречу тебя на дне»

      И офицер вдруг видит, как бумага кривится под тяжелыми солеными каплями.