Падшие

— Я не взламывал эту машину. — Руки парня дрожат, но лицо преисполнено уверенности и злости, будто это может хоть как-то поправить ситуацию, в которую он влип. — Я просто… не знаю. Перепутал.​ В сером помещении без окон душно и жарко, но даже расстегнуть рубашку не выходит — мешают наручники. Хотя, не беря в расчет дискомфорт, особого желания нет — пристальный взгляд зелёных глаз отбивает его напрочь. — Не нужно мне врать — я не настолько тупой, как ты думаешь. — Напротив — красивое веснушчатое лицо, на котором в который раз за вечер появляется ехидная ухмылка, не предвещающая ничего хорошего. Кадеты, проходящие практику, часто были агрессивными и чересчур дотошными, но этот, похоже, решил переплюнуть всех, собрав в себе самые отвратительные стереотипы, от внешности смазливого героя боевиков, до омерзительно горячих ухмылочек харизматичных злодеев. — Ладно, солнышко, даю тебе последний шанс договориться со мной по-хорошему — подпиши парочку бумажек о признании, и ты свободен. Мы больше не увидимся. Раз, и всё. Разваливаясь на стуле, закидывая ноги на железный стол, видавший такие виды, какие некоторым не снились и в кошмарах, он зажимает в зубах сигарету, которую достает из фирменного пиджака цвета хаки. Ему абсолютно нет дела до того, что запах в замкнутом помещении пропадет от силы минут через двадцать, а может быть пробудет тут и дольше — он к нему привык, а на паренька ему плевать. — Я тоже не такой глупый, каким ты меня возомнил, и знаю, чего ты добиваешься. — Бросая взгляд на тяжёлые ботинки, находящиеся теперь слишком близко к его рукам, ноющим от тяжести железа и натёртых ран, парень невольно выдыхает сквозь зубы, силясь не думать об этом исчадии ада, самозабвенно мнущем губами сигаретный фильтр. У такого, как он, конечно, есть девушка. Типичная Барби с постоянными капризами и претензиями, которые регулярно озвучиваются только потому, что после ссоры оргазм сильнее. В голове тут же неуместно появляются мысли о синяках на бёдрах, укусах по всему телу и звонких пощёчинах, которые наверняка сопровождаются запоздалым осознанием содеянного и стучащими от злости зубами. — Закрой рот. — Грубые пальцы сжимают хрупкую, кукольную челюсть, слегка влажную от слез, а зелёные глаза бегло оглядывают отпечаток руки, расцветающий на идеально гладкой коже. — Если кто-нибудь узнает… Резко закрывая глаза, чувствуя дрожь собственных ресниц, темноволосый парень отгоняет мысли об этом далеко в глубь собственного сознания — он вспомнит о них позже, когда будет думать об этих пальцах, играющих с зажигалкой, стоя под душем с членом в руке. — Я не буду ничего подписывать. А если ты собираешься говорить о деньгах, то в любом случае не получишь от меня ни гроша. — Он с трудом выговаривает что-то настолько непривычно дерзкое — организм требует срочно выместить эмоции, и по какой-то неведомой для себя причине всё тело идет на поводу у этой идеи. Идеи выбесить сидящего напротив самоуверенного придурка. — Найди себе другого идиота, подстать тебе, и требуй с него, что хочешь. Это срабатывает сразу же — зелёные глаза сверкают от злости, и, кажется, отражая огонь щёлкнувшей секунду назад зажигалки, на мгновение вспыхивают ярким, красным цветом. Заводиться с пол оборота так типично для таких, как он. В старшей школе в их сторону стараются даже не дышать — чуть что не так, и ты уже глотаешь воду в школьном туалете, задыхаясь от ощущения длинных пальцев в волосах. Но почему-то сейчас всё это не пугает, а наоборот, распаляет желание довести начатое до конца, убивая и страх, и здравый смысл — наклоняясь ближе, сидящий в наручниках парень щурится и, медленно растягивая слова, шепчет: — Или докажи, что это был я. Он никогда ничего не крал и не портил. Был прекрасным учеником, лучшим в классе и на курсе, «маменькиным сыночком», приезжающим на выходные из колледжа ради того, чтобы помочь с продуктами. Ангел во плоти, неясно, зачем спущенный на землю. С голубыми глазами и тёмными, кудрявыми волосами, которые так нравились девочкам, и которые так часто наматывали на пальцы парни, сменяющие друг друга на протяжении его жизни.​ Любил ли он эту жизнь? Вряд ли. Был ли готов променять её на что-то новое прямо сейчас? При определённых обстоятельствах. В коротких раздумьях он пропускает, в какой момент грязная подошва ударяется о пол, а обладатель сильных рук хватает его за рубашку, притягивая к себе через весь стол, встряхивая так грубо, что кружится голова. Почти как в школе. — Доказать? — Чужое лицо настолько близко, что сигарета, зажатая в зубах, практически касается сухих, от слишком частого дыхания, губ, а тепло тлеющего табака неприятно греет одно и тоже место. — Детка, ты сам мне всё скажешь. Как миленький. Детка. Закрывая голубые глаза, в надежде разорвать чересчур долгий зрительный контакт, парень проводит языком по губам, остужая саднящее место, зная, что провоцирует, и зная, чем это может кончиться. — Я не боюсь ни тебя, ни твоих «пыток».​ Это вырывается быстрее, чем до мозга доходит весь опционал фразы. А когда доходит, становится слишком поздно, чтобы отказываться от неё. Хотя, пытки — горячее слово. В фильмах, будь то боевики, военные драмы или простая порнуха, люди часто стонут сквозь слезы, закатывают глаза, молятся. Кричат. Но, вопреки уже всплывшим в голове пошлым ожиданиям, отпуская тонкую ткань, уже почти трещащую по швам, кадет отходит на несколько шагов, затягиваясь тлеющей сигаретой, и неожиданно ухмыляется, оглядывая худое тело перед собой. Теперь, когда виновник его бессонной дежурной ночи стоит на ногах, заметить, настолько он на самом деле привлекательный, проще. За довольно широкой рубашкой всё это время пряталось худое, бледное тело, а под обтягивающими брюками — крепкие бедра. Самой красивой частью представшей картины были руки, скованные наручниками и упертые в стол, ровно напротив обтягивающих брюк. Он любил таких мальчиков. Робких, но дерзких, когда дело касалось их достоинства, смелых, и одновременно невероятно стеснительных. Таких, которые не могли взглянуть в глаза, насаживаясь на член, но с легкостью раскрывали губы, стоя на коленях, прося больше. — И как тебя зовут? — Затягиваясь, он старается выглядеть беспристрастно, и у него это почти получается. Выдают только расширенные, ​тёмные зрачки и пальцы, слишком крепко сжимающие и без того измятый фильтр. — Не стесняйся, ангел. Теперь еще и ангел. От того, как это звучит, подкашиваются ноги и сушит во рту, а от запаха табака ведёт — слишком уж сильно дым глушит воздух. Желание увидеть, почувствовать злость и заинтересованность этого самоуверенного парня на себе, вытесняет гордость и здравый смысл, почти получая карт-бланш на распоряжение всем телом. — Ты знаешь, как меня зовут. Тебе дали мое дело. — Наклоняясь ближе к собеседнику, он изо всех сил пытается звучать как те самоуверенные сволочи, которых обычно отлавливали копы в фильмах про мафию. — И без моего адвоката ты больше не услышишь от меня ни слова. Но, видимо, получается недостаточно убедительно — рыжий дьявол смеётся. Сипло, от густого дыма в легких, и до тошноты обворожительно. С этим смехом внизу живота теплеет, а руки, уставшие и затёкшие, непроизвольно впиваются в край стола. — Позволь мне кое-что тебе прояснить, Сэми. — Знание имени и мгновенное изменение интонации на более мягкую, до невозможности сексуальную, добивают, не давая и шанса на то, чтобы остановиться. — У тебя не так много прав, как ты думаешь, так что… — Ой, шёл бы ты нахуй. Они замолкают одновременно, и оба — от удивления. Это вырвалось случайно, как должное, и если до этого все слова ещё хоть как-то можно было интерпретировать как обычный разговор, то сейчас это был откровенный вызов. — Прости? Я, кажется, не расслышал. — Кроша в руках тлеющие остатки сигареты, не обращая внимания на колючую боль, кадет приторно-сладко улыбается, сразу же высыпая табак, перемешанный с клочками фильтра, на пол. — Будь добр, повтори то, что ты сейчас сказал. Постепенно снижая громкость голоса, он бросает беглый взгляд на дверь, в замочной скважине которой были так предусмотрительно оставлены ключи — даже если кто-то попытается зайти, имея запасной комплект, он не сможет. Конечно, вероятность, что кто-то хотя бы попытается, не велика — трахать красивых подростков, готовых на всё ради того, чтобы их отпустили домой, здесь было в порядке вещей. Но подстраховка никогда не мешала. — Давай. Или тебя заставить? — Запуская пальцы под пряжку ремня, одним движением вынимая ленту, кадет едва сдерживает ухмылку, видя, как робкий парень непроизвольно раскрывает губы и прикрывает глаза, пропуская тихий вздох. Сквозь его плотно сидящие брюки уже отчётливо видно аккуратный член, по размерам наверняка идеально ложащийся в руку — скрыть желание не выйдет. — Не переживай — раз пыток ты не боишься, я знаю другой способ раскрыть рот. Так что лучше тебе ответить. Даже несмотря на взаимную симпатию ему дают шанс всё закончить, шанс, после которого от него отстанут, и, даже, возможно, отпустят без залогов и подписей. Сэми это прекрасно осознает, вот только молчит, лишь проводя языком по зубам. Потому что ему этот шанс не нужен. — Я так и думал. — Рыжий парень ехидно усмехается, обходя железный стол вокруг, чтобы оказаться за спиной переставшего шевелиться ангела. От частого дыхания в комнате становится совсем жарко — он стягивает с себя армейскую куртку, и тут же наклоняется вперед, вжимаясь пахом между до неприличия туго обтянутых тканью ягодиц. — Ты бы хотел этого, верно? О, да, он бы хотел. — Тронешь хоть пальцем — сядешь. — Это игра, правила которой не позволяют сдаться сразу, а итогом, наградой в которой будет воспоминание, которое останется в памяти, в жизни, и забыть которое как страшный сон никогда уже не получится. Сознание в который раз твердит, что ему просто нужно отойти в сторону и прийти в себя, не совершая ошибок, но слушать свои же мысли — шизофрения. Да и парню над ним теперь уже совершенно плевать на слова — он слышит, как ускоряется сердце и видит, как сбивается дыхание. Так почему его должны хоть как-то волновать последствия? — Знаешь, за что тебе нужно поблагодарить мою мать? — Секунда, и тёмные волосы расходятся под пальцами, а губы касаются мочки уха, остающейся холодной, несмотря на уже достаточно ощутимый жар остального тела. — Она дала мне короткое имя. Тебе будет проще кричать его, пока я буду вбивать тебя в этот стол. От удивления Сэми скулит вслух, запрокидывая голову, неосознанно выгибаясь ближе к телу за спиной. Теперь и ему плевать на последствия, а ещё на неприкосновенность, угрозы и провокации — рыжий дьявол забрал его душу. «Боже». — Можно и так, но я привык к менее религиозному варианту. — Толкаясь бедрами вперёд, роняя парня на гладкую поверхность, не беспокоясь ни о его руках, ни о звуке, который будет издавать железо, потираясь друг о друга, кадет скалится, еле сдерживая себя от желания войти на сухую, без подготовки, используя вместо смазки пару плевков на собственный член. — Ади. Когда будешь писать заявление — не забудь указать имя. Ади. Смакуя имя на языке, молясь о том, чтобы не выкрикнуть его слишком рано, Сэми хнычет, тщетно пытаясь уцепиться пальцами хоть за что-то, чтобы немного прийти в себя, но его быстро присекают, упирая щекой в стол. — Скажи, если хочешь, чтобы мы закончили на этом. Словами, не надо здесь паясничать. — Снова толчок, точно имитирующий грубый секс. За ним ещё один, и ещё, и каждый — жёстче и глубже. — Скажи, и я просто уйду, чтобы привести тебе твоего чёртового адвоката. Боже, как же здесь жарко. — Какого чёрта так тихо? — Незнакомый голос звучит прямо за дверью, за ним — звон ключей, вздрагивающих от движения ручки. В здании прекрасная слышимость, когда дело касается разговоров и громких звуков, а вот тихие гаснут в бетонных стенах, навсегда оставаясь там. И Ади это прекрасно знает. — У вас там всё нормально? Поэтому, всё еще держа пряди в пальцах, неслышно смеётся, продолжая втрахивать голубоглазое чудо в стол прямо через одежду, но теперь нарочито медленно, углубляя каждый толчок до белых звёзд перед глазами. У себя и у него. — Давай, скажи ему, что хочешь уйти. — Наклоняясь к приоткрытым губам, едва касаясь их своими, он шепчет, наслаждаясь чужой покорностью и красотой. Сюда не войдут, а отвлекаться на коллег в такой момент — непростительный грех. — Скажи, или придётся глотать мою сперму, стирая колени в кровь об этот чёртов кафель. Давай… Ответом служит первый настоящий стон. Не стыдливо тихий, как до этого, а разносящийся эхом по всей комнате, оседающий внизу живота и заставляющий прикрыть глаза и сжать руки в кулаки, чтобы не кончить в ту же секунду. Одним движением сдёргивая не сопротивляющегося парня со стола, Ади упирается рукой, до сих пор сжимающей ремень, в стену, наблюдая за тем, как ангел покорно устраивается на коленях и вытягивает руки, стёртые наручниками, к выпирающему члену, головка которого уже видна не снимая одежды. Он большой. И, судя по ухмылке, знает это так же хорошо, как своё имя. Хныча от осознания и предвкушения, подцепляя пальцами пуговицу, а затем молнию, Сэми не слышит, как поставленный армией голос отвечает человеку за дверью, не слышит и как тот уходит, но чувствует, как в волосы вплетаются пальцы, заставляющие отодвинуться от высвобожденного достоинства, ударяющегося о подтянутый живот, всё еще скрытый тёмной футболкой. — Нравится? — Ади не ждет ответа — проводя головкой по тонким губам, запрокидывает голову, из последних сил пытаясь сдержать желание порвать маленький рот, войдя настолько глубоко, чтобы яйца бились о подбородок, а член перекрывал горло, заставляя захлёбываться слюной и смазкой. Мешает только желание заставить его умолять об этом. — Уверен, тебе понравится ещё больше, когда он будет в тебе. Реагируя в ответ тихим стоном, поднимая свои невъебически красивые голубые глаза, Сэми любуется чужими светлыми ресницами и пухлыми губами, тут же сжимая пальцами выпуклость между своих ног, немного снимая напряжение. Ему хочется запомниться, стать тем, кто всплывает в мыслях каждую ночь, когда руки тянутся под пояс брюк в одинокой квартире, и сейчас он готов для этого на всё. Поэтому покорно опускает голову, на пробу толкаясь языком в уретру, сразу после этого беря глубже, проталкивая головку между губ, издавая тихий, удовлетворённый вздох. Ему ещё не приходилось делать ничего подобного, и это упущение нужно наверстать сполна: пытаясь взять глубже, напрягая язык, оглаживая каждую венку и сглатывая солоноватую слюну. Неопытность не играет роли — он и без практики прекрасно знает, что от него нужно — сотни просмотренных роликов, в которых похожие на него мальчики заглатывают по самые гланды, были его маленьким секретом. Как и отсутствующий рвотный рефлекс, которым его так любезно одарила природа. — Умница… а строил из себя чёрт пойми что. Поглаживая кудрявую голову, Ади нетерпеливо задерживает её на месте, заставляя остановиться — ему надоедает отсутствие контроля — и медленно вталкивает крупный член в саднящее горло. Легко, без лишней траты времени на «привыкнуть», чувствуя, как мягкие стенки идеально расходятся под напором. Совсем не так, как у хороших мальчиков. Стискивая зубы, на пробу двигая бёдрами туда-обратно, всё ещё не замечая препятствий, он ускоряет темп, в ответ слыша сладкие всхлипы и хлюпающие звуки. Ангел даже не пытается сопротивляться — приподнимает подбородок и позволяет трахать себя в рот, наслаждаясь этим не меньше, чем его искуситель, глотая слюну и слёзы, стекающие по лицу. — Так хорошо принимаешь меня, что аж тошно. — Рука, всё еще исправно сжимающая ремень, перехватывает бледное горло, в котором отчётливо видно движение крупного органа. Пряжка, сжатая между пальцев, давит на кадык — от новых ощущений Сэми захлебывается предэякулянтом, жалобно скулит и стонет, красиво выгибая спину, пытаясь незаметно потереться хоть обо что-нибудь. Его пресекают в ту же секунду. Замирая, до упора войдя в раздолбанное горло, смотрят в темнеющие от недостатка кислорода глаза, без намека на сострадание выходя в последнюю секунду. Практически перед тем, как он отключится. — Попытаешься ещё хоть раз, и я перестану нежничать. — Придерживая член, глядя на то, как парень сплевывает белесую слюну на пол, пытаясь прийти в себя, Ади ухмыляется, властно, но аккуратно перехватывая влажный подбородок той же рукой, которой секунду назад сжимал горло. Ремень, опасно сложенный вдвое, касается щеки. — И сколько же тебя трахали, что ты так умеешь? Ему, в принципе, должно быть всё равно, но от ревности скручивает желудок, а в глазах рябит, едва воображение подкидывает сцены, в которых это темноволосое чудо трогает кто-то ещё. — Никто. — Ответ принимают за ложь — перемещая руку с лица на волосы, тянут кудри с таким напором, что зажатый в брюках член течет ещё сильнее, а глаза закатываются от удовольствия. — Ах… к-клянусь — никто. Ты первый. Отчасти он говорит правду — его действительно никогда не брали так, несмотря на то, сколько парней у него было за всё время. Вот только Ади не верит. Надавливая пальцами на щёки, раскрывая рот и толкаясь за гладкую щёку, тихо рычит сквозь зубы, запоминая, как с розовых губ стекает смазка, вперемешку со слюной, размазываемой по его члену. Он готов кончить в любой момент, но, не попробовав обе дырки, не имеет права. В последний раз глубоко входя, чтобы увидеть слёзы удушья в глазах, отстраняется, терпеливо дожидаясь, пока парнишка найдет силы подняться на негнущихся ногах, сглатывая остатки слюны. Он дрожит, мелко, почти незаметно, изредка проводя языком по губам, пропуская сквозь них полные покорности полустоны. — Тебе придётся быть тихим — за дверью длинный коридор, в котором чудесно разносятся звуки. — Они примерно одного роста, и сейчас это играет на руку — можно без труда смотреть в глаза, совсем не фокусирующиеся на лице перед собой, наслаждаясь чистым желанием угодить и отдаться. — Иначе каждая крыса в этом здании услышит, как глубоко в тебе будет мой член. Толкая хрупкого парня, едва не теряющего сознание от этих слов, к столу, заставляя покорно сесть бёдрами на железную поверхность, он не медлит ни секунды, раздвигая обтянутые тканью ноги в стороны, оказываясь между ними. У него нет настроения на нежности, и нет выдержки на промедление — наклоняясь к приоткрытым губам, целует грубо и властно, проталкивая язык между гладких зубов, упираясь руками по обе стороны от разгоряченного тела. Сэми позволяет ему всё, себе — только улыбнуться, ощущая, как парень морщится от собственного горьковатого привкуса во рту. Ади нравится контролировать, быть выше и сильнее — травма после армии — но сейчас он пытается держать себя в руках, не перегибая палку. Пытается быть нежнее. — Но сначала, я трахну тебя пальцами. — Переводя дыхание, соприкасаясь лбами, шепчет, не раскрывая глаз, принимая сдавленный вздох за положительный ответ. У него кружится голова, не то от недостатка кислорода, не то от эмоций, слабо напоминающих любовь. — Медленно, чтобы ты потерял сознание прямо на этом чёртовом столе, а очнулся только тогда, когда почувствуешь мой член у себя в желудке. «О, Боже». Сэми впервые готов кончить от простых слов — опрокидывая голову назад, похабно стонет, не чувствуя ни намека на стыд от собственного поведения. Он наверстает это позже, дома, зарываясь в подушку с головой, но сейчас, когда ему наконец расстёгивают наручники, давая опору, когда стаскивают рубашку, брюки и, наконец, бельё, высвобождая член, он хочет только ощутить в себе хоть что-нибудь. — Ади, пожалуйста… Услышав собственное имя с разодранных губ, рыжий демон ухмыляется, смакуя то, как это звучит. Никто из его партнеров не произносил его так. Никто не был таким. Хорошим мальчикам всегда положена награда — запуская в собственный рот два пальца, смачивая их слюной, Ади скалится, и, не сводя взгляда с голубых глаз, наслаждается измождённой реакцией. Упираясь локтями в стол, голубоглазый парень коротко дышит, раскрыв губы, не отрывая взгляд от того, как его искуситель мягко двигает рукой, то пропуская между губ до костяшек, то вытягивая всю длину обратно. На месте рук непроизвольно представляется что-то связанное с собственным телом, что-то грязное, что-то, что заставляет закусывать костяшки и молча дрожать от перевозбуждения, желания и невозможности коснуться себя. Но, не находя смелости попросить, он может только ждать и смотреть. — Такой красивый и такой скромный. — Заканчивая представление, Ади сплевывает на пол солёную слюну и наклоняется вперед, одной рукой упираясь в стол, другую опуская между раздвинутых ног, едва касаясь сжатого кольца мышц. Он медлит, тянет время, вспоминая запоминая каждый вздох, взгляд, движение, родинку на молочно-бледном теле, зная, что будет видеть их во снах до конца жизни. — Настоящий ангел. Сэми хочет что-то ответить, съязвить, руша сложившееся впечатление, но не успевает — смоченные слюной пальцы проникают внутрь, срывая тихий, испуганный вскрик. Его бывшие начинали с одного, всегда мило сюсюкались и никогда не смотрели на него. А Ади смотрит. Двигает рукой, гладит стенки и разглядывает, реагируя на каждый новый звук. Ади другой. Ему практически не интересен сам секс, ему куда больше нравится наблюдать за тем, с кем он им занят, поэтому, едва неаккуратное движение доставляет дискомфорт, вскидывается, забывая о себе. Мягкими губами гасит болезненное мычание, даря неожиданную ласку. Непривычную, кажется, совсем ему не родную, но он действительно готов продолжать так до конца, полностью изменив свои действия, если это даст больше отдачи. Стонов, вздохов, дрожащих ресниц… вот только Сэми, хвала небесам, достаточно пары секунд, чтобы прийти в себя и попытаться вернуть к себе прежнее обращение — звучно втягивая носом воздух, он начинает медленно покачивать бедрами, потираясь членом об идеальное тело над собой, тут же чувствуя, как в ответ на эту вольность чужой язык толкает его собственный, снова забирая первенство. Он отдает его без сопротивления и сожалений. Он отдал бы Ади всё, не имея понятия почему и за что. — Мм, чёрт… — Откидываясь на стол всем телом, закономерно разрывая поцелуй, ангел запрокидывает голову и запускает руку в волосы, приподнимая бедра. От желаний уже сводит зубы, но озвучить их всё ещё не дает гордость. А вот намекнуть, показать, позволяет. — Надо же, тебе всё мало. Ведёшь себя, как шлюха. — Сплевывая снова, в этот раз между ног, на пальцы, добавляя третий, Ади усмехается, слыша, как к уже привычным звукам добавляются тихие ругательства, смешанные с просьбами не прекращать. — Интересно, ты сможешь кончить только от моих рук? Только от того, что тебя трахают пальцами на столе, в богом забытом полицейском участке. Наклоняясь ближе, он снова и снова оставляет грубые слова на искусанных красных губах, пока их обладатель жмурится и хнычет, распластавшись по столу. У того уже нет сил целоваться, нет сил замереть — ему уже почти физически больно от ожидания, но игра есть игра, и, приняв её правила, он их не нарушит. — Молчание — знак согласия, м? Толкаясь глубже, до самых костяшек, Ади сам нетерпеливо трётся о подтянутые бедра, сдерживая внезапное желание наплевать на чужой комфорт и кого-то, кроме себя, противоречащее всем его постулатам. С любым другим партнером он бы его исполнил, и ни единая часть эгоистичной души бы не дрогнула, но Сэми другой. От одной мысли о крови на его бледной коже, о слезах и просьбах перестать, становится тошно. С ним он так не сможет. Поэтому, продолжая оглаживать мягкие стенки, сгибает пальцы, ища ту заветную точку, от давления на которую тот наконец получит удовольствие. Старания увенчиваются успехом почти сразу — вскрикивая, разнося этот звук по всему кабинету, холлу и, кажется, зданию, он распахивает голубые глаза и снова двигается, насаживаясь своими силами, натирая спину о сухую, гладкую поверхность стола, не предназначенную для таких вещей. — Умница. — Ехидный тон и новое движение. — Теперь все знают, какая ты шлюха, и как хочешь побыстрее принять меня. Для Ади это не первый секс с кем-то его пола — в клубах полно смазливых парней, готовых отсосать за сигарету и номер, выдуманный из бошки — но первый, во время которого он получает столько удовольствия, не дойдя до самого главного. Ему нравится просто смотреть, трогать, чувствовать — глядя на разметавшиеся тёмные волосы он получает больше, чем когда старается только для себя. И, несмотря на то, что обычно его бисексуальность перевешивала в сторону фигуристых шатенок, сейчас он знает, что больше никогда на них не посмотрит. Да и на парней — вряд-ли. Ни на кого, кроме него. Ещё несколько толчков, и смысл в продолжении растяжки пропадает — они ещё успеют насытится друг другом, ещё успеют попробовать воплотить все обещания и угрозы. — Расслабься. — Вынимая пальцы, приставляя головку к влажному входу, Ади облокачивается руками с двух сторон от дрожащих плеч, опуская голову так низко, чтобы поймать непослушное чудо, втягивая его в поцелуй. Настоящий. Нежный и чувственный, такой, что в сердце что-то сжимается, предательски добавляя в секс без обязательств никому не нужную любовь. Входя глубже, медленно двигая бёдрами, он собирает каждый вздох с розовых губ, отрываясь только когда от жары темнеет в глазах, а футболка липнет к телу — времени снять её он так и не нашел, но сейчас тянуть уже не осталось смысла. Приподнимаясь, цепляясь одной рукой за ткань на спине, парень стягивает её через голову, бросая к остальным вещам. Они все безнадежно испорчены пеплом, которым здесь засыпан каждый угол, и пылью, но это не важно — домой они поедут вместе, на служебной машине, а значит, никто и не заметит. — Такой узкий… — Возвышаясь над хрупким телом, войдя наполовину, он часто дышит, перемещая руки на худые бедра, чтобы надавить пальцами на выпирающие тазовые кости. От мимолетной ласки не остаётся и следа. — Не видь я тебя на коленях, выпрашивающим член, решил бы, что целка. «Боже». Сэми снова скулит вслух, опрокидывая голову назад и закатывая глаза. Раньше подобные вещи не заводили, казались неуместными и грязными, но сейчас, в душном кабинете, где до сих пор пахнет дымом, он задыхается, хныча от возбуждения и распирающего изнутри органа. Ади другой — с ним все ощущения новые, яркие, будто ни один из прошлых партнеров не существовал вовсе, а весь секс, кроме этого, был лишь фальшивкой, репетицией того, что происходит сейчас. — Умоляю тебя — двигайся… Надломленный голос срывается на последнем слове, дрожа на всех остальных. От гордости нет теперь даже названия — Ади забирает всё, без остатка, толкаясь глубже, глядя на то, как крупный орган медленно исчезает в узком, для него, теле, тихо матерясь сквозь зубы. — Не могу поверить, что ты так течёшь благодаря мне. — Опуская руку между раздвинутых ног, он грубо проводит пальцами по небольшому члену, влажному от смазки, собирая предэякулят, наслаждаясь выгибанием изящной спины. Это лишь способ отвлечь — в ту же секунду он входит на всю длину, закрывая глаза от звонкого стона, рождающего удовлетворённую улыбку. Ему нет дела до окружающих, до людей в здании, которые могут услышать это, записать и, может, даже шантажировать. Он уйдет отсюда, забрав с собой это чудо, и больше никогда не вспомнит об этих лицах. — Потерпи… Впервые в жизни он произносит это слово. Оно слишком доброе, слишком заботливое для такого, как он, но одновременно слишком подходящее для такого, как Сэми, смущённо жмурящегося и стонущего в кулак. Он действительно ангел — в голове неуместно мелькает мысль, что если Бог есть, то он обязательно в конце заберет это чудо себе, подарив белые крылья. — Идеальный. — Стараясь не шевелиться, Ади гладит руками подтянутый живот, доходя до ключиц и обратно, периодически задерживая ладони там, где даже сквозь рёбра чувствуется биение сердца. — Ангел. Сэми не отвечает. Только дышит рывками, прикрыв глаза — проходит не меньше минуты, прежде чем у него хватает сил прийти в себя и приподняться. И всё ради того, чтобы насадиться снова, показывая, что он готов. Что совсем не такой, каким кажется. — Я не хрустальный. — Приоткрыв губы, он снова двигает бедрами, глубже принимая в себя толстый член, чувствующийся даже в животе. У него ещё никогда, сколько он себя помнил, не было никого, кто был бы хотя бы приблизительно таких же размеров, но ему нравится. Сильнее, чем нужно. — Хватит возиться со мной. Возможно, он пожалеет о своих словах, но сейчас, видя, как напрягаются челюсти и сверкают зелёные глаза, лишь победно улыбается, откидываясь на руки, согнутые в локтях, шире раздвигая ноги. Ему нужно, чтобы на бёдрах остались синяки, чтобы сидеть было больно ещё как минимум пару недель. Чтобы даже если это всё закончится одноразовым сексом, после осталось хоть что-то. — Быстро бы тебя выгнали из рая за такие вещи. — Ади улыбается, обнажая зубы и запуская пальцы в собственные волосы, не замечая, как парень под ним ловит воздух губами, чуть не кончая от этого зрелища. У кадетов всегда идеальное тело — солдатская подготовка не пропадает по щелчку пальцев — но сейчас, когда от духоты кожа слегка влажная, а мышцы напрягаются с каждым движением, кажется, что ничего подобного просто не может быть в реальной жизни. У обычного человека. Оставляя одну руку в прядях, другую на бледном животе, между чужими ребрами, Ади на пробу двигается, выходя почти полностью из тугого тела, чтобы войти снова, на этот раз грубее, быстрее, резче, срывая с искусанных и порванных губ глубокий стон, полный покорности и желания. Нежничать дальше нет смысла — удерживая равновесие только благодаря руке, он ускоряет фрикции, и чем глубже толчки, тем громче обнаженные бёдра бьются о ягодицы, заполняя комнату похабными звуками. Сквозь них изредка прорываются жалобные стоны, напоминающие скулеж — раскрыв губы, Сэми просто тянет дрожащие гласные, сжимая зубы каждый раз, когда крупная головка бьёт по чувствительному комку мышц. — Кажется, тебе не так уж и нравится. — Каждое слово — откровенная провокация, на которую способен только такой дьявол, как тот, что ухмыляется, глядя на почти теряющего сознание парня, из последних сил цепляющегося ногтями за гладкую поверхность. Ему нравится смотреть, слушать, запоминать, и даже если это не последняя их встреча, так, как сейчас, уже не будет. Поэтому он делает всё возможное, чтобы растянуть удовольствие ещё на какое-то время. — Ты еще помнишь, почему и за что ты здесь? А своё имя? — Войдя до упора, замирает, опуская одну руку на изящную, напряженную шею, другой ведя вниз по разгоряченному телу, чувствуя, как от касаний ангел дрожит, пытаясь вспомнить, хотя бы, как дышать. — Зато моё помнишь прекрасно, правда? Так часто кричать его — конечно помнишь. Обязан помнить. Давай, скажи, чего ты хочешь, попроси меня. В этой игре один победитель, ведь Сэми уже не слышит — скулит и нарушает правила, пытаясь продолжить своими силами, двигая бёдрами. Если бы в нем осталось хоть что-то от здравого смысла, он бы просто ответил. Но в нём не осталось ничего. Сильнее сдавливая горло, Ади не скрывает хищной ухмылки, когда кладёт свободную руку на натянутый живот, сразу находя то, что нужно. Он делал так не один раз, но именно сейчас от предвкушения темнеет в глазах. — Последний шанс. Шанс — фикция. В ту же секунду ребро ладони давит на отчетливо выпирающий в животе собственный член, срывая с красных губ задушенный крик — Сэми выгибается дугой, цепляясь пальцами за напряженные плечи, теряя зрение от количества ощущений. Для того, чтобы кончить, этого всё ещё мало. Чтобы сойти с ума — предостаточно. — Ади… ты… — Снова заговаривая только спустя тридцать секунд, закрывая глаза, он мелко дрожит, вслепую находя сухие губы, обладатель которых смеётся ему в лицо, с улыбкой отвечая на поцелуй. — Я ненавижу тебя. Вопреки словам, голубоглазое чудо цепляется обеими руками за веснушчатые щеки, приподнимаясь всем корпусом, лишь бы быть ещё ближе, лишь бы продлить ласку ещё на пару секунд. А Ади всё смешно. — Знаю. — Переводя дыхание, он ведёт носом по нежной щеке, вверх, к виску, утыкаясь кончиком во влажные волосы. Сэми пахнет печеньем и чем-то, напоминающем ландыши, стонет, будто ему совсем нет дела до окружающих, и дышит, будто боится, что вскоре за воздух придётся платить. Все эти черты вспоминаются, словно в бреду — он прекрасно знал его. Знал каждую особенность, каждое увлечение и привычку, каждый шрам и царапину. — А теперь вставай. — Жмуря глаза, прогоняя странные мысли, Ади старается найти опору, чтобы выйти из тела под протяжный, разочарованный стон. Ему уже самому больно, но вместо быстрой разрядки он снова командует, воплощая последнее желание, маячащее в голове. — Давай. Хочу кончить тебе на спину. Сэми лепечет что-то про то, что ему не понравится увиденное, мнётся, кусая губы, но его демону плевать — он знает, что там увидит. Догадывается. Чувствует. Помнит. — Встать. Это приказ. От предвкушения пересыхает во рту — отходя на шаг, не заботясь о подстраховке несчастного парня, дрожаще пытающегося подняться, кадет неосознанно думает о школе, заброшенных классах и забитых занятиями днях, когда можно вот так же, не боясь быть пойманными, трахаться на партах, зная, что все слишком заняты, чтобы вспомнить о них.

— Не помни перья. У нас сегодня занятия по полётам — каждый раз я как дурак стою и оправдываюсь…

Слезая со стола, разворачиваясь спиной, Сэми расправляет плечи, получая в ответ на это действие рваный, сдавленный вздох. За ним — толчок между лопаток, выбивающий воздух и прижимающий к железной поверхности, на этот раз — голой грудью.

— Я специально. Не люблю проигрывать.

Ади не медлит — проводя рукой по члену, распределяя естественную смазку, снова толкается внутрь, растягивая податливые стенки. — Мм… — В этой позе чувствуется каждый изгиб увитого венами органа — ангел упирается лбом в холодную поверхность, выгибаясь, раскрывая рот в немом крике. Слюна, скопившаяся во рту, капает вниз от каждого особо резкого толчка, но он уже не думает ни о чем — грубые пальцы впиваются в бедра, наконец оставляя синяки. — Спорим, на твои стоны дрочит весь отдел. — Не сводя взгляда со сведенных лопаток, Ади сдерживает ком в горле, успешно превращая желание заплакать в ярость и агрессию — свои излюбленные эмоции. У Сэми на спине два шрама, симметричных, рваных. Будто там когда-то было что-то, что у него силой, варварски забрали. Вырвали. Жмурясь, сжимая зубы до боли в дёснах, он замедляет движения, с каждым разом вбивая парня под собой в стол. Жёстко, грубо, без лишней нежности. Также, как и все разы до этого, много беззаботных лет подряд. — Ты никуда теперь от меня не денешься. — Опуская голову, рвано дыша в унисон, он жмурится, позволяя нескольким слезам скатиться с щек и упасть на уродливые напоминания об изящном прошлом. — Я тебя никуда не отпущу… Последний толчок настолько сильный, что прибитый к полу стол жалобно скрипит, но за остальными звуками этого никто не слышит. Они кончают одновременно. Сэми — под себя, Ади — немного внутрь, на ягодицы, и даже на фарфоровую спину. Раньше он обязательно получил бы за это. За испорченные крылья, за грязные перья. Почти сразу выходя из расслабленного тела, не глядя садясь на чертовски неудобный стул, предназначенный для тех, кто держит ответ перед законом, демон откидывает голову, чувствуя горячие слёзы, разъедающие щёки. Шрамы на спине отчаянно саднит, но дело не в этом. — Ади, я понимаю, ты ахуеть как занят, но за твоего взломщика залог внесли. — Голос за дверью звучит насмешливо и слегка с издёвкой. — И этот мужик ждет своего парня уже, наверное, минут тридцать — с начала вашего представления. У него имя ещё такое уебанское, как у чела из Ведьмака… короче, он стрёмный, что пиздец — выматывай давай, разберись с ним. Опуская голову в прежнее положение, моментально возвращая свой привычный характер, кадет утирает слёзы локтем, бросая взгляд на ангела, тщетно пытающегося подняться на онемевших после оргазма ногах. — Передай ему, чтобы забирал свои деньги и уёбывал. — Грудная клетка вздымается слишком сильно, разрывая предложения на пары слов, но ему уже нечего скрывать и нечего стесняться. И дело не в том, что всем и так всё ясно, просто Сэми теперь обязательно будет появляться здесь чересчур часто для «друга», и нет никакого смысла ломать комедию. — Хотя, нет. Деньги пусть оставит. Виновник сцены ревности удивленно поднимает брови, но вместо уместного вопроса вдруг смеётся, счастливо и как-то облегчённо, тут же чуть не падая от внезапной слабости. Он совсем ничего не понимает, и даже не может представить, чем вызвана такая реакция у парня вроде Ади, но на душе тепло и спокойно, а значит, беспокоиться не о чем. Ещё успеет понять. Слыша, как отдаляются шаги, сопровождаемые громким «сам всё скажешь», он наконец опускается на пол, с тихим стоном облокачиваясь на ножку стола. Всё тело сладко тянет, синяки, наливающиеся цветом, отчаянно саднит, а сидеть и правда больно, но ему нравится это чувство. Давно забытое, оставленное где-то в прошлом, в душных комнатах залитого светом общежития, и найденное сейчас, среди множества забитых вглубь воспоминаний, одно из которых — горький привкус грейпфрута на языке. — У меня нет парня. И отца. Без понятия, кто там сидит. — Сдерживая смех, он с улыбкой наблюдает за тем, как идеальный парень встаёт с места, направляясь к одежде, предусмотрительно кинутой в один угол. — А ты просто варвар, который порвал мою рубашку. — Моя старая армейская куртка тебе подойдёт. Разворачиваясь лицом к стене, наклоняясь, чтобы собрать всё, что было разбросано по-полу, Ади слышит, как Сэми удивлённо, даже почти испуганно, выдыхает, глядя на его спину. Спину, украшенную двумя уродливыми шрамами. Такими же точно, как его собственные, но немного больше. — И парень у тебя, вообще-то, есть.