Падшие

Несколько часов назад

Ади был озлоблен на весь мир столько, сколько себя помнил, и поэтому вёл себя как последняя скотина большую часть времени. Армейский психолог списывал это на «удержание стабильности хоть в чём-то» из-за отсутствия родного дома и родных людей. Платный психотерапевт — на посттравматический синдром после аварии, потери семьи и памяти. Доктора в центрах помощи, в которые его принудительно запихивали несколько раз в год, несли чушь с похожим посылом, но при этом еще и самонадеянно выписывая ему тонну транквилизаторов, существование которых парень успешно игнорировал. В любом случае, по мнению специалистов, все проблемы неизменно касались потери чего-то важного, без чего вся остальная жизнь была сломана на части. — Доброе утро, порнозвезда. — Марк, симпатичный блондин с отвратной зависимостью от мобильных игр для дошкольников, даже не поднял голову, когда зашёл его коллега — просто вбросил, тихо гоготнув. Прозвище родилось почти два года назад, и для всех звучало как повод для гордости — Ади принадлежал рекорд по количеству партнёров и, что не удивительно, по времени — от начала секса до эякуляции. Побить его цифры пытались абсолютно все, но результата это не дало, так что, месяц назад было решено закрыть счет, обозначив безоговорочного победителя. Звучит круто, несомненно — из всех зависимостей на Земле Ади выбрал ту, которая обещала ему вечное одиночество, очевидные проблемы со здоровьем и стабильные траты на венеролога. — Завали ебальник и не паясничай. — Поднимая со стола блокнот с записанными от руки «делами» на сегодня, Ади грубо спихивает с него чужие ноги, просто потому, что может, и вчитывается в каракули Джессики — единственной девушки в коллективе, и единственной, кому всё ещё было не плевать на раскрываемость в этом тошнотворном районе. На сегодня у них на троих обожжённое тело имбицила, который пьяный покурил на кровати и чуть не сжёг весь жилой дом, и два подростка, которые нанюхались клея и едва не попали под машину. Выбор феерический. Как, в принципе, и всегда. — Я возьму труп. Швыряя блокнот обратно, ловя в спину свист и упреки в упущенном тройничке, кадет тихо выдыхает сквозь зубы, удивляясь, как ему столько времени удавалось жить этой жизнью и не замечать, насколько всё вокруг сгнило. Пока это было частью его «нормально» — всё было чудесно. Сейчас же, обыденность превратилась в натуральный ад, спасения от которого не было. Образования, кроме военного — тоже, и если бы не одна, маленькая, надежда, что что-то когда-нибудь изменится, он бы давно повесился на кухне, наплевав на свои же упрёки в необдуманности этих «бабских» поступков.

***

Выкидывая в помойку остывший кофе, парень устало поправляет рыжие волосы, нечаянно натыкаясь глазами на отражение собственного лица в витрине закрытого книжного. Он выглядел не так и плохо, как мог бы — спорт сохранил в нём всё самое лучшее, и даже алкоголь, сигареты и регулярные ЗППП не оставили «следов» на красивом теле. Хотя, для них уже и не осталось места… разве что между лопаток, где с семнадцати лет два уродливых шрама, а с двадцати одного — чёрные, набитые твёрдой рукой, неровные крылья. Остальные участки тоже заняты, но переломами, ссадинами и веснушками. Грустная ухмылка рождается сама собой — он хотя бы жив, на зло всем, кто хотел бы иначе. На зло тем, кто сделал это с ним — а с ним совершенно точно что-то сделали, он был уверен. На зло себе. В следующую секунду, будто почуяв уязвимость, за спиной кто-то приходит в движение, мелькая в грязном стекле. Не издавая громких звуков, почти бесшумно, словно призрак — если бы в эту секунду Ади отвёл взгляд в сторону, то даже не заметил бы этого. В таких районах стоять лицом к стене — самоубийство. И он его, похоже, только что совершил. — Такой красивый и такой грустный… жалко. Потерял кого-то? «Блять». Останавливая руку, уже приблизившуюся к оружию на поясе, Ади закрывает глаза, мысленно отсчитывая с десяти до нуля. Ему стоило сразу догадаться, что так тихо подкрасться могла только девушка, вот только собственная оплошность никак не добавляет ситуации разрядки, лишь наоборот, усиливает желание пару раз выстрелить ищущей лёгких денег красотке в ногу. Чтобы громче передвигалась. Привычным жестом заправляя волосы назад, он резко разворачивается к виновнице нескольких пропущенных ударов сердца, и, даже не удостаивая её взглядом, сразу идет к стоящей неподалеку машине. Ему нужно в участок, записать всё, что удалось увидеть в обожженной до углей квартире, а настроения на быстрый секс у него нет. На разговоры — тоже. А вот у неё, похоже, есть. — Я немного задержалась, но слово держать не разучилась. Делая шаг вперед, так, чтобы быть от машины на расстоянии пары метров, она перекидывает длинные волосы на одну сторону и громко, чтобы садящийся за руль парень услышал, произносит: — Не упусти данную тебе возможность, Ади! Ты понял меня? Имя. Она позвала его по имени, знать которое никак не могла — он даже не числился в официальном штабе сотрудников, где можно было его подсмотреть, ведь всего лишь проходил «затяжную практику». Поднимая голову, глядя на темноволосую девушку через переднее стекло, кадет не может сдвинуться с места, тщетно пытаясь понять, где он мог видеть эти серо-зеленые глаза, возвращающие в детство, которого у него никогда не было. Во время, от которого у него ничего не осталось.

— Я найду и сведу вас обоих, понял меня? Столкну лбами на улице, подножку на лестнице поставлю, да что угодно… и только попробуй упустить его после этого.

Странное воспоминание видение пропадает вместе с истошным воплем сигнализации, на которую «доблестный сотрудник полиции» реагирует быстрее, чем успевает осознать, что незнакомки, секунду назад стоящей относительно рядом, уже нет. Сейчас ему важнее другое — взломщиков здесь, конечно, как грязи, но в раскрываемости они ценятся на вес золота, так что, если он сможет поймать его, получит хорошую надбавку, а вместе с ней ещё парочку пьяных ночей без забот и проблем.

Сейчас

— Нет, ты не варвар, Ади. Ты чудовище. — Глядя на то, как парень вытирает живот белой рубашкой, которую до этого ещё можно было хоть как-то спасти, Сэми кривится, стараясь скрыть непрошеную улыбку. Почему-то эти действия, в большинстве своём неуважительные, ему нравятся. Но признавать вслух он это, конечно, не будет. — Это отвратительно, и ты мерзкий. От получения этой же рубашкой в лицо его спасает только новый стук в дверь, на этот раз куда более агрессивный, чем прежде — даже Ади вздрагивает, интуитивно выпрямляясь, чтобы в случае чего не оказаться уязвимым. — Блять, сукин ты сын, заебал тут сидеть — этот тип реально жуткий. — В уже узнаваемом голосе за дверью пробиваются нотки раздражения и страха, но вместо удивления рыжий демон усмехается, продолжая одеваться с прошлой скоростью. Даже, кажется, чуть медленнее. Назло. — Все уже поняли, что ты у нас чемпион по ебле — выйди нахрен отсюда и иди перетри с ним, а то я увольняюсь прямо сейчас. Последнее так сильно смешит новоиспеченных любовников, что странное прозвище теряется в несвойственной этому месту атмосфере веселья, но, когда шаги за дверью стихают, а в душном воздухе гаснет беззаботность, вопросы всё же появляются. — Погоди, он сказал… — Убирая с лица улыбку, облокачиваясь на стол, вздрагивая от контакта остывшего железа и кожи, Сэми пару секунд смотрит в пол, прежде чем медленно проговаривает то, что вертится на языке. — Он назвал тебя… — Не бери в голову, он просто умственно-отсталый. — Отмахиваясь, бросая куртку в сторону по пояс одетого темноволосого ангела, кадет снова зажимает в зубах сигарету, но на этот раз не поджигает. Теперь ему не плевать. — То, что он вообще умеет строить такие сложные предложения, уже прогресс, сравнимый с эволюцией. Ему должно быть стыдно — под ним побывал не один десяток глупых, наивных парней, и ещё столько же девушек, а теперь в их числе был и тот, кого он, похоже, действительно мог полюбить, но на деле ему абсолютно всё равно. Нет, не потому, что в нём не осталось человеческих чувств и он непробиваемая сволочь, а благодаря изощрённой логике, приводящей его к мысли, что Сэми не часть этих «десятков», а отдельное звено. Потому что поступки, которые он совершал с семнадцати лет, всегда носили в себе одну цель: самоудовлетворение, граничащее с саморазрушением. Даже перспективная армия была местом, где он просто надеялся однажды героически сдохнуть. Как и эта работа, которой он нелегально занимался вместо учебы, как и беспорядочный секс, драки с осуждёнными, и многое, многое другое. Но сегодня, именно с этим голубоглазым чудом, система впервые дала сбой, и поступок, который он совершил, не носил в себе той разрушительной черты. Значит, Сэми особенный, и в список «средств» не входит. Он вообще не входит ни в один из списков. Он другой. — Если не боишься, могу отвезти тебя к себе. — Глядя на одевающуюся фигуру, Ади задумчиво улыбается, пытаясь решить для себя, что будет дальше, и готов ли он на это «дальше», не понимая, что ответ на этот вопрос дал себе ещё десять лет назад. — Там даже гостей ещё не было… Разве что вечно гулящая кошка, но её можно застать пару раз в год, когда ей приспичит родить у меня на столе. Так что, если ты согласен, так уж и быть, позволю тебе посягнуть на девственность моей квартиры. В этих словах ни намека на ложь — дома действительно никогда не было никого, кроме его владельца. Ни друзей, ни пассий, ни коллег. И дело не в том, что Ади в принципе держался особняком и проводил свободные от развлечений дни в одиночестве, за книгами про сверхъестественное, библиями разных народов и прочей «ерундой», а в том, что к нему почему-то никто никогда не просился. Разве что, та самая дворовая кошка Вики, получившая это имя благодаря случайно пришедшему в голову набору букв, но она не считалась — ей всё ещё было гораздо удобнее жить самой по себе, а к нему она заходила только в самые тяжелые дни, за едой, и чтобы в очередной раз выполнить норматив по рождаемости. Но, несмотря на отшельничество, его квартира была настоящим раем для глаз, уставших от серо-коричневого бетона и размазанных по асфальту плевков — отштукатуренные белые стены, чёрная мебель, дорогой компьютер и даже небольшая библиотека, оборудованная под кабинет. Государство не постеснялось, выделяя деньги сироте, устроившемуся на военную службу, так что, таким местом жительства по праву можно было гордиться, особенно учитывая чистоту и порядок. Но вместо этого Ади предпочитал шутить, что живёт в помойке, утопленной в банках пива, энергетиках и презервативах. Отчасти потому, что хвастаться было не в его стиле, но в большей степени из-за не беспочвенных опасений — в таких районах лучше быть как все, и не святить возможностями, иначе тебя быстро затушат и в красках покажут, что такое настоящая жизнь. — А там, среди котов, найдётся место для кого-то, кроме тебя? — Кутаясь в куртку, пахнущую цитрусами, Сэми мягко улыбается, стараясь скрыть за этим вопросом внезапную мысль о черных мешках, полной ванной и маленьких трупах. Армия — жестокое место, меняющая даже самых добрых людей, и вероятность, что человек прогнётся под систему, достаточно велика… в этом даже, на первый взгляд, нет никакой проблемы… вот только знать, что твой потенциальный парень способен на убийство невинных животных, всё равно не хочется. — У тебя их теперь, наверное, довольно много… Звучит этот внезапный допрос, мягко говоря, подозрительно, и настолько не завуалированно, что Ади замечает подвох ещё в первом предложении. Тут даже идиот бы догадался — глядя на человека с его местом работы, последнее, о чем подумаешь, это о сюсюканьях и умилительном восхвалении очередных даров природы. Поэтому, вместо того, чтобы разозлиться или обидеться, он только закатывает глаза и подходит к двери, прокручивая ключи в замке. — Я сдаю их в приют. А вот тех, кто задает вопросы через жопу, топлю в унитазе. — Распахивая дверь, чуть не теряя сознание от порыва свежего, не превратившегося в сплошной дым и углекислый газ, воздуха, он вяло указывает рукой на дверь и тут же выполняет неуклюжий реверанс, который должен сподвигнуть ангела двинуться на выход. — Дверь в уборную прямо и направо. Если ускоришься, я даже позволю тебе выбрать один из толчков для казни самостоятельно. Сэми в ответ смеётся, звонко и очень мило, совсем как ребенок, и, не видя, как заходится сердце у застывшего в поклоне парня, горделиво выходит в коридор. В коридор, в котором до него стояли женщины легкого поведения, обнесшие квартиру очередного горе-семьянина, папаши, забившие до смерти своих же детей, подростки, изнасиловавшие «тупую» одноклассницу, и весь остальной сброд, выбравший местом жительства этот чёртов район. Что здесь забыло настолько чистое и очаровательное существо, в белых джинсах и с голубыми глазами, знает один Господь, хотя и он наверняка разведёт руками и сообщит об ошибке. — А последний ужин мне разве не полагается? — Хитрая улыбка озаряет бледное лицо, а руки, до этого сжимающие края слишком большого для него армейского атрибута, прячутся за спину. Ему всё ещё безумно нравится вся эта игра, но еще больше нравится Ади — открытый, говорящий то, что приходит на ум, и совершенно точно явившийся, чтобы забрать его с собой в ад. — Или хотя бы желание… — Если бутылка дешевого джина сойдет за ужин — будет тебе ужин. — Запирая допросную, зеленоглазый демон делает вид, что не замечает недвусмысленный намек, и прикуривает, не дожидаясь выхода на улицу — зависимость от этой дряни у него с пробуждения на больничной койке, а сколько он курил до этого, может сказать только тот Ади, который был до амнезии. — Хотя, возможно, осталось ещё немного коньяка… — Поправляя волосы, он прячет ключи в кулак и глубоко затягивается, перед тем, как двинуться в сторону приёмной. — Если алкоголя нет, придется вашему высочеству довольствоваться белком. И всё же, несмотря на вредные привычки, он выглядел просто невыносимо хорошо, слишком, так что сейчас, на свету, когда можно со всех сторон полюбоваться произведением божественного замысла, Сэми не может отказать себе в этом удовольствии. Оказывается, у его зеленоглазого спутника веснушки не только на лице — они рассыпаны по всему телу. Правда, рассмотреть их получится только если очень приглядеться — совсем светлые, они почти сливаются с загорелой кожей. А на спине у него не просто шрамы, как у влюблённо изучающего его тело любовника, а глубокие рубцы, где-то выпирающие, где-то проваливающиеся куда-то под кожу. Заметно это, в основном, из-за татуировки крыльев, ведь, несмотря на все старания мастера, рисунок сбористый, местами неровный — холст был уж слишком неоднородный. В голове сразу всплывает картинка из криминальных новостей, которые показывают только ночью: дешёвая больница, кое-как промытые скальпели, которыми снова и снова вскрываются заражённые раны, врачи, которым плевать, и невыносимая боль. Сэми повезло больше — в центре Нью-Йорка прекрасные доктора и условия содержания, а женщина, которую он теперь называл мамой, отнеслась к нему и его проблемам с таким трепетом, что не допустила такого. У Ади, конечно, родителей не было — здесь скорее сдают, чем берут обратно. А если бы и были, ничего бы не изменилось — в подобных местах медицина на том уровне, когда говорят спасибо Богу за то, что после выписки не обнаружился столбняк. Эти мысли рождают в сердце трепетную нежность — Ади никто и никогда не любил, не оберегал, не проявлял заботу, но он всё равно остался человеком, умеющим всё это. Понимая, что за своими мыслями упустил момент, когда кадет ушел на пару метров вперед, ангел бегом восполняет расстояние, и сразу же пытается поймать ровный шаг и возобновить диалог. — В смысле «довольствоваться белком»? Ты имеешь ввиду… — Поспевать за кем-то, кто крупнее и подготовленнее тебя, сложно, а думать при этом ещё сложнее, но ему удаётся — хмурое лицо уже через пару секунд озаряет понимание, которое так же быстро сменяется гримасой отвращения. — Фу, боже, Ади-и-и… — Имя превращается в протяжный, наигранный стон отчаяния и омерзения. — Ты животное! Теперь очередь Ади смеяться — запрокидывая голову, подставляя веснушки под свет флуоресцентных ламп, он широко улыбается и молча подрагивает, очаровательно прикрывая глаза. Обычно он сдержан в проявлении эмоций, и, словно в насмешку, жизнь наградила его ещё и беззвучным смехом, пустым, но до безобразия эстетически красивым. — Я говорил про яйца. Куриные. Не убирая с лица улыбки, по-хозяйски заходя в приёмный зал, он швыряет ключи на стол перед вздрагивающим от удивления блондином, как обычно занятым игрой в мобильник, после чего громко, чтобы все в помещении услышали, задаёт вопрос, вертящийся в голове с тех самых пор, как Марк вспомнил про известную компьютерную игру: — Ну и где же наш отважный Ведьмак? Дай мне секундочку — заполню бумажки, и ты весь мой. Сэми этой провокации не слышит — замирает в рамке коридора и смотрит по сторонам, пытаясь принять тот факт, что ему нужно сделать ещё целых десять шагов до двери, прежде, чем он окажется на улице. Когда его, дрожащего от страха, привезли сюда, он ничего не замечал и ни о чем не думал, но сейчас от отвращения свербит в животе — здание, крепкое, нерушимое, построенное, чтобы живущие рядом чувствовали себя в безопасности, на деле оказалось по-хуже некоторых притонов. И на эту мысль наводит вовсе не пол, почти чёрный от грязи и плевков, и не испачканные коричневой кровью стены, а люди, находящиеся здесь, в четыре часа утра, когда все нормальные члены общества уже спят. На скамейке у дверей, привалившись к стене, сидит женщина и маленький мальчик, неестественно запрокинувший голову, чтобы не моргая смотреть на квадратную лампу прямо над собой, а рядом, буквально в двух шагах, щуплый подросток лет шестнадцати, занятый разглядываем шнурков на рваных кедах. Их лица не выражают эмоций, у них нет порыва уйти — они здесь вечные гости, раз за разом ждущие своей очереди на промывку мозгов. И эта картина, на первый взгляд, могла показаться печальной — среднестатистическая бедная семья, пришедшая за помощью… Вот только даже с довольно большого расстояния виден размер их зрачков, ни коим образом не меняющийся от воздействия света. Даже у маленького ребенка. От ужаса неподготовленный желудок скручивает, и пускай для тошноты этого мало, взгляд всё равно ищет что-то ещё, за что можно зацепиться, на что отвлечься, и, благодаря скудному разнообразию кадров, находит быстро — за решёткой, расположенной у правой стены, девушка, на вид не старше обдолбанного подростка, только раздетая до белья и провокационно раздвинувшая ноги. Несмотря на юный возраст, она в этой колее не первый год, так что ей уже плевать на внимание к своей персоне, если у проявляющих его нет с собой налички — пожалуйста, смотрите сколько влезет, но только без рук. — Потерял мамочку, малыш? — Едва её пьяный мозг подмечает на себе пытливый взгляд, полный жалостливого отвращения, она оглядывает его обладателя с ног до головы и, проведя рукой между ног, закусывает губу. За годы такой работы она научилась определять ориентацию даже по выражению лица, что уж говорить о нежном мальчике в белых брюках. — Иди сюда — я покажу тебе, что ты теряешь. Лениво двигая бёдрами, она откидывается на стену и сипло смеётся, когда тот, кому это представление адресовано, стыдливо отворачивается к зеленоглазому демону, чувствующему себя здесь как дома. Хотя, не совсем так — Ади просто плевать. Проявлять к этим «людям» хоть какое-то внимание, понимание или банальное сочувствие он не видит смысла — их не за что жалеть. Если приложить усилия, можно выбраться из любой задницы, а сдаться и плыть как говно по трубам — осознанный выбор, а не судьба. Исключения существуют — дети, которых намеренно тянут на дно, и в этом случае он включается, разносит горе-родителей в щепки, либо запугивая до смерти, либо доводя дело до полноценного суда. Но не сегодня — нет времени. Сейчас ему куда важнее заполнить все необходимые бумажки о ложном задержании, которые Сэми потом будет показывать где-он-там-учится, а после хорошенько объяснить придурку в углу, всё ещё ждущему непонятно чего, что значит соваться туда, куда не просят. В остальную чернуху он окунется завтра, с головой, по самую макушку, а вынырнет только когда наглотается этого дерьма по самые гланды, для того, чтобы с новыми силами нырнуть обратно. — Держись подальше от решётки — эта крыса всё время пытается поцарапать кого-нибудь, а потом начинает орать, что у неё СПИД. Половина отдела уже проверилась раз по десять. — Не поднимая взгляда, на автомате расписываясь на знакомых листах, любезно распечатанных Марком, парень манит ангела кивком головы поближе к себе, в надежде, что тот почувствует себя увереннее рядом с ним. — Только вот из болезней у неё разве что не хилая такая шизофрения. Хотя, может, она уже и успела собрать букетик за эту неделю… Сразу же после этих слов, бросая ручку на стол, он перекладывает всю стопку бумаг на стол Джессики, чтобы та, как придет, поставила необходимые печати, и расправляет плечи, бросая косой взгляд сторону мужчины, до сих пор сидящего в тени. — Никогда не видел такого рвения уехать отсюда на носилках. У него всё ещё нет настроения на долгое выяснение отношений — разок дать по лицу будет достаточно, чтобы монолог не превратился в диалог, и именно такой вариант развития событий он избирает на этот вечер. А потому бесстрашно делает несколько шагов вперёд, прекрасно зная, какое впечатление производит, когда злится и смотрит сверху вниз. Вот только когда расстояния хватает, чтобы рассмотреть причину этой незапланированной стычки, в зелёных глазах мелькает непонимание, а в груди внезапно заканчивается весь воздух. — Я тебя случайно не сажал когда-нибудь? — Вспоминая про зажатую в губах сигарету, которая уже сгорела до фильтра, не дав её обладателю сделать ни одной новой затяжки, парень нервно сплёвывает её в сторону и заменяет новой, снова поджигаемой, но на этот раз мгновенно используемой по назначению. — Глаза знакомые. Он действительно знал этот взгляд. Всегда по-отцовски тёплый, но сейчас, из-за отравляющей лёгкие ошибки, пытливый и слегка расстроенный. Будто его обладателю есть дело до брошенного родителями придурка с амнезией и шрамами во всю спину. — Ладно, вываливай, какого чёрта тебе нужно. Если хватит смелости. — Впервые не находя сил смотреть в лицо собеседника, Ади коротко затягивается и перехватывает в пальцах фильтр так, чтобы было удобно прижимать окурок к чужому телу. Несмотря на отведённые глаза, он всё ещё выглядит как тот, кто точно знает, что нужно делать, чтобы получить необходимую информацию. И не только. — Или могу подсказать тебе другую мысль — свалить нахуй и больше не появляться в поле моего зрения. — Внезапная злость возвращает и уверенность в себе — дергая головой, подступая на шаг ближе к поднявшемуся на ноги мужчине, парень снова подносит сигарету к губам. Не затягивается, а лишь дует на кончик, разогревая табак. Голос, до этого разносящийся по зданию, снижается до полного шёпота за секунду. — Узнаю, что ты был рядом с ним в пределах сотни метров — приеду на разговор. И тогда молись Богу, чтобы тебе побыстрее простили твои грехи. Застывшую в воздухе тишину, звенящую и накалённую, рушит ехидный свист — блондин, облокотившийся на стойку регистрации, не сдерживается. Из них из всех только у Ади настоящий талант к подобным диалогам, а наблюдать за этими «шоу» всегда одно удовольствие. — Во-первых, не «к тебе», а «к вам». Во-вторых — смотри в глаза, когда угрожаешь тем, кто сильнее тебя. — Подходя ближе, вплотную к застывшему в изумлении кадету, мужчина поправляет пижонский костюмчик преподавателя частного колледжа, в котором зачеты получают только мажоры на папиных тачках, и мягко, но от этого не менее нагло, опускает веснушчатую руку с зажатым в пальцах окурком. — А курить я бы тебе не советовал, если ты и дальше хочешь жить такой же активной половой жизнью, как сейчас. Ситуация с каждой секундой превращается всё в больший абсурд — не обращая внимания на издавшего восторженный, «обезьяний», вопль, Марка, незнакомец спокойно заглядывает в зелёные глаза и вдруг, ни с того ни с сего, несдержанно улыбается. Всего на секунду, но Ади успевает заметить. Потому что новое всегда подмечается, а на него ещё никогда так никто не смотрел. Как на сына. Сглатывая застрявшее в горле желание нагрубить, парень раскрывает губы, чтобы быстрее прийти в себя, и делает шаг назад, выдёргивая руку из слабой хватки. Это всё, на что он способен — от неожиданности смелость и спесь превращаются в робость и страх, впервые с тех пор, как он вышел из больницы. Как вести себя в обществе с таким набором чувств он не имеет понятия. — Постарайся отучиться — станет легче. Делая шаг в сторону двери, мужчина бегло оглядывает созданную друг для друга пару, и снова, всего на секунду, пропускает улыбку, но на этот раз болезненную и горькую. Раньше он видел эти лица каждый день и порой, в трудные дни, закатывал глаза, когда их обладатели заходили в класс, намеренно привлекая внимание смешками и заигрываниями. Сейчас он отдал бы всё, чтобы ещё хоть раз увидеть эту картину. Опуская голову, бывший учитель неожиданно, тихо и устало, почти беспомощно, вздыхает, ставя невидимую точку. Больше он сюда не вернётся. Больше он их не увидит. — Удачи, мальчики. — Возвращая голову в вертикальное положение, не позволяя эмоциям взять верх, он натянуто улыбается и, не глядя на тех, ради кого нарушил все правила, бросает короткое, но очень важное, напутствие. Раньше оно было им не нужно — несмотря ни на что, за ними приглядывали. Но с этого момента — всё. — Берегите себя. А после, словно этого странного шоу и не было, идёт к дверям, по дороге здороваясь с обдолбанной семейкой и вежливо кивая проститутке за решёткой, будто все они для него соседи по лестничной клетке. За этим действом следит весь отдел — даже упомянутая троица выходит из транса, пытаясь понять, кто ворвался в их «разноцветный» мир. Но, стоит двери захлопнуться, все как ни в чем ни бывало возвращаются к безразличной повседневности, включая Ади, который уже заводит новый разговор. Только Марк как был идиотом, так и остался — ему, кажется, вообще плевать, что происходит вокруг — всё смешно. — Ой, хватит ржать. Бесишь уже. И где ты только этого фрика взял? — Оглядываясь на решётку, за которой малолетняя проститутка, как ни в чём не бывало, заводит беседу сама с собой, кадет указывает на неё рукой и, затягиваясь остатками несчастной сигареты, разворачивается к коллеге, который уже секунд тридцать упорно пытался вспомнить, как дышать, чтобы не задохнуться от смеха. — Они случайно не родственники? По ебанутости — похоже. — Ты… ты бы видел свое лицо… — Не обращая внимания на сказанное, блондин сползает под стол и издает звук, похожий на боевой клич, смешанный со словом «Боже». — Я думал, ты обосрёшься. — Сказал даун, который десять минут назад ссался в штаны мне под дверью. — Щелчком запуская тлеющий окурок в приподнявшегося парня, Ади язвительно ухмыляется, готовясь сказать что-то ещё, но в этот же момент краем глаза замечает, что с Сэми что-то не так. — Эй, ты в порядке? — Вся мальчишеская беззаботность, фальшивая, насланная, тут же гаснет, как спичка, а мысли, по чужому велению затолкавшиеся поглубже, возвращаются. Человек, вышедший за дверь, знал их. Знал как пару, как часть общего, а потому, уходя, обращался к ним обоим. Но странно не это — ангел единственный, кто не изменился в лице с тех пор, как мужчина сделал шаг из тени, и единственный, на чьё настроение не повлиял его уход. В нём когда-то было и до сих пор осталось что-то особенное, что-то, что невозможно охарактеризовать и понять. — Ади… Помнишь я сказал, что не взламывал машину? — Всё ещё не сводя взгляда с закрывшейся двери, он вдруг делает шаг назад и тихо, чтобы не привлекать ненужное внимание, бормочет едва различимую правду, в которую сам, на самом деле, не верит. — Этот… человек толкнул меня в переулке, извинился, а потом я «отключился». Ничего не помню между моментом, когда он поймал меня за плечо и твоим появлением. — Медленно поворачивая голову к снова застывшему в изумлении кадету, он шепчет одними губами, будто боится, что если он произнесёт это слово иначе, ему точно не поверят. — Клянусь.

— Я так не смогу… Почему вам так сложно просто дать мне это сделать? Я всё равно умру без него! Без вас, без друзей… Пожалуйста… Я лучше сейчас, я лучше сам… — Посмотри на меня. Посмотри я сказал! — Мужчина впервые кричит, и впервые ударяет его. По лицу. Сильно, но без злости — это лишь попытка привести подростка в чувства. И она срабатывает — неконтролируемая истерика постепенно затихает, а слёзы, до этого неустанно катящиеся вниз, замирают пеленой в почти серых, от страха, глазах. — Всё будет хорошо. Ты понял меня? Я возьму вас под контроль, сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Клянусь.

От неожиданности Ади на мгновение теряет ориентацию в пространстве — слишком ярко, слишком отчётливо. Это впервые не просто голоса из прошлого, это воспоминание, в котором самое чёткое — мелькнувшие на мгновение карие глаза, полные горя и такой страшной скорби, что сердце срывается на бешеный ритм. Карие глаза. Их обладатель минуту назад скрылся за дверью. Бросая короткое «жди здесь», кадет, наплевав на то, как выглядит со стороны, кидается следом — если он прав, если пазл в голове собрался правильно, ему нужна лишь одна деталь, чтобы закончить картину. — Стойте! — Привычное «ты» само собой сменяется на уважительное «вы», несмотря на то, что это обращение исчезло из его лексикона сразу после выпуска из детского дома. Сейчас, глядя на удаляющуюся фигуру, он просто не может обратиться иначе. Перемахивая одним прыжком сразу все ступени, чуть не ломая колени от удара о землю, он сразу же вскакивает, в надежде, что его цель за это время обернулась, но нет — никакой реакции. Мужчина словно не слышит ни слова, но это просто глупо — между ними не больше десяти метров. — Сэр, прошу вас! — Поправляя волосы, Ади с трудом сдерживает желание броситься следом, прижаться к мужчине, от которого всегда так благородно пахнет деревом и книгами, и забыть обо всем дерьме вокруг. — Я просто… хотел сказать вам спасибо. Это срабатывает. Фигура, идущая в сторону пробуждающегося шоссе, замирает, словно не веря в услышанное, и это внезапное замешательство даёт немного форы, чтобы сделать пару шагов навстречу, поближе к самому родному человеку из всех. К своему учителю отцу, благодаря которому он только что вспомнил абсолютно всё: и настоящих родителей, которых никогда не любил, и первый день в школе, прошедший ужасно, и уроки, на которых дурачился с той самой девушкой, глаза которой он узнал в переулке, и учителей, то ругающих, то защищающих, ценой репутации и работы. И Сэми. Маленького, хрупкого, храброго, плачущего только ночью, под горячим душем, и любящего искренние разговоры перед сном. — Вы ведь свели нас. Вы и… девушка, которая поймала меня в подворотне. «Столкнули лбами». — Отдачи в диалоге ноль, но парень держится — жмурится, смаргивая сентиментальные слезы, и неосознанно копирует жест, который ему всегда был намного ближе, чем казалось — складывает руки на груди. — Так что, да — спасибо. Не знаю, зачем и как вы это сделали, но я, блять, его вспомнил. Мужчина в ответ всё так же молчит. Он даже не дышит — морально больно настолько, что это чувство физическое. Ради своей безопасности и ради протокола, он должен подойти, ответить грубое «нет», а после стереть падшему демону память, но на этот раз всю, чтобы потом врачи разводили руками перед плачущим голубоглазым ангелом и заново учили его парня ходить. Но он не может. Потому что однажды уже видел, как пустеют ставшие родными глаза, в которых кроме элементарных знаний не остаётся ровным счётом ничего. Второй раз пережить нечто подобное у него просто не хватит здоровья и сил. — Я бы на вашем месте был осторожнее в общении на подобные темы с незнакомыми людьми, молодой человек. Не всегда такие беседы заканчиваются хорошо. Это напутствие, предостережение — с Небес часто отправляют «ищеек», у которых нет ни принципов, ни чувств. Ади поймет его позже, а пока, опуская руки от удивления, он делает шаг вперёд, будто это что-то исправит, но разговору, так и не ставшему полноценным диалогом, не суждено состояться — неожиданный хлопок железной двери заставляет обернуться, и пока до кадета доходит, что нельзя было поддаваться этому инстинкту, мужчина успевает сделать то, что должен. Исчезает, не сказав ни слова. — Всё хорошо? — Сэми пересиливает себя и выходит сам, без «охраны», кутаясь в куртку под холодным, рассветным солнцем, едва показавшимся между одинаковых блоковых домов. — Пойдём домой? Ты замёрзнешь тут в таком виде… Он наверняка никогда ничего не вспомнит. Его жизнь здесь не была адом, из которого мысли бежали в прошлое, и Ади решает принять это, даже не пытаясь исправить. Настолько, что обещает себе на следующий день отнести все книги обратно в библиотеку и навсегда забыть залитые светом мраморные коридоры, смешки на задней парте и дружеские объятия тех, кого уже никогда не получится встретить. Ради него. Ради «сейчас», а не ради «тогда». — Я учился в ВВС — ты хоть знаешь, как холодно на высоте? — Проводя ладонью по лицу, смазывая горькие слезы, он выдыхает сквозь зубы, прогоняя память прочь. Так будет безопаснее — даже если к ним будут засланы проверки, никто ничего не найдет, и доказать не сможет. — Холоднее, чем ты можешь себе представить. И, знаешь, я наверное вернусь туда — когда твой парень неженка, лучше не работать в гнилых местах. Темноволосое чудо от удивления на пару секунд даже теряет дар речи — распахивая глаза и губы, в мыслях уже послав парня в том же направлении, что и за столом в допросной, он, одновременно с Ади, складывает руки на груди, но, в отличии от горделиво поднявшего подбородок демона, игриво склоняет голову на бок. — Вот как? Я тоже учусь на пилота. Но у меня форма получше и агрегат побольше, так что, будь добр, позволь поработать профессионалу. — Пользуясь полученным замешательством, ангел быстрым шагом спускается с лестницы и, не медля ни секунды, срывает ключи от машины с пояса чужих черных джинс, отчетливо слыша, как вместе с ними отрывается шлёвка. С этим он разберётся позже, а сейчас, сбросив с плеч куртку цвета хаки, ему нужно найти машину, о которой он не знает ровным счетом ничего, кроме марки, написанной на брелке. — Если ускоришься, я позволю тебе выбрать место, где сидеть, самостоятельно. Нет — поедешь в багажнике. Голая спина, бледная, до невозможности красивая и чистая, опороченная только изящными шрамами, почти блестит в первых лучах света, пока её обладатель выключает сигнализацию и направляется к подавшей звуковой сигнал цели. — Ты же знаешь, что тебе за штаны будет, да? — Продолжая стоять на месте, всё так же закрывая грудь руками, Ади любуется хрупкой фигурой, неосознанно представляя себе это же тело в стандартной, до одури сексуальной, белой форме гражданских пилотов. — Раз уж я почти бросил эту работу и возвращаюсь на учебу — придётся зашивать. Стоя на коленях, делая всё очень аккуратно — я купил их неделю назад, и мне они нравились. — Не переживай, я куплю тебе новые. Если ты хорошо попросишь. — Разворачиваясь у самой водительской двери, Сэми прислоняется к ней спиной, отчего тут же шипит и медленно, вульгарно съезжает вниз по холодному металлу. Ему пиздец как нравится вся эта игра, и пиздец как нравится Ади, который совсем не умеет держать себя в руках. Ади тоже игра пиздец как нравится — в десяток шагов преодолевая небольшое расстояние между собой и своим ангелом, с грохотом ставя руки по обе стороны от его идеального лица, на котором, совсем как у фарфоровой куклы, выступает румянец, он смеётся в самые губы, чувствуя кожей, как действует на трогательного, едва дышащего, парня. — Хочешь ещё что-нибудь выдать? — Касаясь носом гладкой щеки, пахнущей гелем для бритья и молочным печеньем, он медленно ведёт к виску, сладко ухмыляясь, когда в ответ слышится жалобный стон. Впереди у них, похоже, годы совместной жизни, но Ади почему-то уверен, что всегда будет сходить с ума от этого звука. — Давай, выпендрись, съязви — тебе же так понравилось, когда тобой безжалостно пользовались. Парень стонет снова, развратнее и намного звонче — кажется, что звук, эхом отражённый от стен, попадает во все квартиры в округе, через раскрытые окна. И ему, мальчику, которого мама учила быть скромным и тихим, нравится. Гораздо больше, чем дозволено ангелам. — Шепфа… сядь в машину, или я упаду перед тобой на колени прямо здесь. Слышать из интеллигентного рта такие вещи — дикость, но Ади замирает не поэтому. Так и остановившись у раскрытых губ, едва касаясь их своими, он неверяще переводит взгляд на голубые глаза, в которых кроме уже известного предвкушения теперь есть что-то ещё. Что-то, что не поддаётся анализу и пониманию. — Подожди, что ты сказал?