friendly fire.

Он медленно просыпается. Нити сна всё ещё цепляются за края сознания, упрямо пытаясь снова затянуть его под воду, и поначалу искушение соскользнуть обратно в тихие глубины того туманного мира, который он оставил позади, почти побеждает. Если бы это было обычное утро, сдаться оказалось бы слишком легко. Игнорировать мир и все его безумные идиократии в пользу удушающей груды подушек и одеял, окутывающих его; тёплый, сладкий, окружённый манящим ароматом апельсинов — чем не рай? Осознание подкрадывается чуть острее, когда Годжо улавливает другой, непривычный запах, и он слегка хмурится, чувствуя, как сон начинает отступать, разбуженный настойчивой мыслью: он не использует цитрусовое моющее средство для своего белья. Он делает глубокий, медленный вдох. Сладкий аромат напоминает ему о прошлой ночи, и руки сами собой обнимают тёплое, твёрдое тело, которое всё ещё так тесно прижимается к его собственному. Юджи даже не шевелится. Ошеломлённый, Годжо лежит неподвижно, прикрыв глаза и прижавшись щекой к чуть покалывающим прядям волос Юджи. Он с тихим, почти благоговейным удивлением осознаёт, что этот соблазнительный апельсиновый запах исходит от шампуня, которым пользуется Юджи. От Юджи. От того самого Юджи, что сейчас спит в его постели, согревая своим присутствием каждую клеточку пространства, которое годами не знало ничего, кроме пустоты. Годжо надеется, что этот аромат не исчезнет с его простыней слишком быстро. Прошлая ночь, казалось, длилась целую вечность и в то же время пролетела за одно мгновение. Он до сих пор не до конца осознал, насколько изголодался по прикосновениям за эти годы, как отчаянно жаждал, чтобы его обнимали — и чтобы он мог обнимать в ответ. Эти чувства были похоронены так глубоко, что оказались скрыты даже от него самого. До прошлой ночи. До тех пор, пока Юджи одним своим присутствием, своими руками, своим смехом не поставил его на колени и за несколько часов не рассёк целое десятилетие тщательно затянутых цепей. Он бы посмеялся над собой, если бы не было так горько. Годжо превратил легкомыслие и напускное безразличие в цельный, непроницаемый образ. Его язвительное отношение и острый, как бритва, язык — вот что удерживало его в здравом уме после того, как зрение начало ухудшаться, и стало его неизменным костылём, едва мир окончательно погрузился во тьму. Устраивать шоу, громко и неистово жаловаться на вещи, которые на самом деле его не задевали, намеренно разыгрывать бурную реакцию — всё это было лишь для того, чтобы трещины не расползались, не расширялись, не обнажали скрытый внутри первобытный страх. Он знает, что люди смотрят на него с жалостью. До сих пор помнит, как накрашенные губы матери скривились от боли — той боли, что появилась, едва она решила, будто его глаза стали слишком уродливыми, чтобы видеть. Помнит, как отец перестал смотреть ему в лицо задолго до того, как слепые пятна поглотили его центральное зрение. Семья, друзья, незнакомцы — всем вдруг стало невыносимо неуютно находиться с ним в одной комнате, каждый чувствовал себя виноватым за то эгоистичное облегчение, которое испытывал от мысли, что это случилось не с ним. Потребовалось колоссально много усилий, чтобы добраться туда, где он сейчас — где он был до встречи с Юджи — и притвориться, что всё это его ни капли не трогает. В каком-то болезненном, извращённом смысле это даже забавляло, а потому он заставлял себя смеяться — и за их спинами, и в их лица. Заставлял их признать, до какой степени ему наплевать. Улыбаться, пока не начинало сводить скулы, обнажать зубы в усмешке, которая была скорее оскалом, и смеяться беззаботно, будто ему только что рассказали лучшую чёртову шутку в мире. Потому что иначе — он бы просто закричал. Он полностью потерял зрение ещё до того, как ему исполнилось девятнадцать, и давно смирился с тем, что больше никогда не увидит окружающий мир, — слишком высокомерен, чтобы позволить себе зацикливаться на этом дольше необходимого. По крайней мере, так думал Годжо. Пока чистый, добросердечный, глупый мальчик не ответил на его привычные надоедливые выходки неприкрытым, искренним ликованием, а не безразличной жалостью, к которой он так привык. Пока не начал царапать стены, которые Годжо выстраивал вокруг себя годами. Он никогда и ничего не желал с такой страстью, как одного-единственного чуда — чтобы к нему хоть на мгновение вернулось зрение и он смог по-настоящему взглянуть на Юджи. Стоны, которые тот издавал прошлой ночью, то, как его тело ощущалось и двигалось вместе с Годжо, — всё это было непохоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал. Конечно, в прошлом случались мимолётные связи и быстрые обмены любезностями, но никогда — ничего такого, что длилось бы дольше, чем требовалось обеим сторонам для достижения разрядки. С Юджи всё зашло гораздо, гораздо дальше, и после того первого падения в бездну наслаждения Годжо потерял счёт тому, сколько раз они снова набрасывались друг на друга, прежде чем провалиться в изнурённый, глубокий сон. Часы, проведённые в узнавании чужого тела с помощью одного лишь вкуса, прикосновений и сорванного дыхания, — перекатываясь снова и снова, глотая каждый прерывистый вздох и каждый дрожащий стон, что сумели вырваться на свободу. Они полностью потерялись в том, что было найдено там, в укрывающей темноте. Тело Годжо ноет этим утром — приятной, глубокой болью в мышцах, — и он знает, что они оба отчаянно нуждаются в душе. И всё же сейчас ему не хочется вставать. Не хочется отпускать. Он сжимает руки ещё крепче и притягивает Юджи ближе к груди, утыкаясь лицом в эти ароматные, спутанные волосы и впитывая мягкое, похожее на сон тепло, что окутывает их под смятыми одеялами. Юджи сонно сопит и зарывается глубже, прижимаясь спиной к груди Годжо и получая в ответ низкое, довольное ворчание. Утренняя эрекция Годжо уже начала было ослабевать, но быстро возвращается к жизни с новым, настойчивым интересом. Он чувствует, как Юджи медленно пробуждается в его руках, — едва уловимое движение, когда тот слегка напрягается от твёрдости, упирающейся в его поясницу. Годжо утыкается носом в его волосы и тихо посмеивается, чувствуя, как Юджи поворачивает голову набок — словно пытается взглянуть на него через плечо. — В самом деле? — хрипит Юджи, сонный и восхитительно капризный. Голос его звучит низко, пропитанный дрёмой. Годжо чувствует, как его грудь наполняется жаром, и моргает, открывая глаза в привычную пустоту. Отчаянно желая, чтобы там было хоть что-то. — Что? — спрашивает он, притворяясь невинным. Юджи фыркает и снова зарывается лицом в подушку. — Ты старше меня, и даже я полностью выбит из колеи, — бормочет он. — Что у тебя за странная выносливость? Годжо тихо смеётся и легонько покусывает чувствительную кожу за ухом Юджи, вспоминая, какой отклик получил прошлой ночью на это же движение. Как и ожидалось, Юджи восхищённо вздыхает и снова слегка оборачивается. — Всё ещё болит? — поддразнивает Годжо, скользя ладонью с груди Юджи вниз по животу и останавливаясь на бедре, принимаясь поглаживать разгорячённую кожу. Не в первый раз он задаётся вопросом: что, чёрт возьми, делает этот парень, чтобы заполучить такой рельефный пресс? Будь Годжо обычным человеком, он, возможно, немного бы ревновал, но это не так, поэтому он просто чувствует, как рот наполняется слюной. Юджи извивается в его объятиях. — Немного, — бормочет он, но не отстраняется, когда Годжо приподнимается на локте и мягко прижимается к нему сзади. Прижимаясь носом и оставляя дорожку из целомудренных, почти невесомых поцелуев вниз по шее Юджи к плечу, Годжо с наслаждением вдыхает запах разгорячённой кожи и упивается тем, как быстро Юджи поддаётся его прикосновениям, как его бёдра сжимаются с ответным интересом. Он чувствует, как Юджи смещается и тянется назад, чтобы осторожно обхватить пальцами его быстро твердеющий член, сжимая и прижимая большой палец к протекающей головке. Годжо в отместку кусает его за плечо и быстро, но ощутимо шлёпает Юджи по ягодице, вызывая обиженный, но полный желания стон. — Осторожнее, — предупреждает Годжо, и его голос звучит ниже обычного, хриплый от возбуждения. — Моя сдержанность сейчас в лучшем случае висит на волоске. Дыхание Юджи учащается, и Годжо чувствует его участившееся сердцебиение там, где спина юноши прижата к его груди. Он ощущает, как Юджи сглатывает и, поначалу колеблясь, безмолвно прижимается спиной к его возбуждённому члену. Трение вырывает гортанный звук откуда-то из глубины груди Годжо, и он поворачивает Юджи к себе, чтобы найти его нетерпеливо ожидающий рот. Он скользит языком внутрь и легко берёт контроль на себя, поглаживая и исследуя, пока Юджи стонет и полностью отдаётся этому поцелую. Годжо дьявольски улыбается прямо в поцелуй и отстраняется лишь для того, чтобы тщательно смочить пальцы, а затем возвращается, покусывая и посасывая нижнюю губу Юджи, пока тянется рукой между их телами, чтобы растянуть его. Юджи сильно вздрагивает, когда Годжо надавливает сначала одним пальцем, затем вторым, — но после прошедшей ночи он легко поддаётся, хорошо растянутый и привыкший к размерам Годжо. Проходит всего несколько минут, прежде чем он начинает издавать нетерпеливые стоны и мстительно впиваться в поцелуй. Годжо отстраняется с хриплым смехом и сжимает основание своего члена, направляя его вперёд и проталкиваясь через тугое кольцо мышц с приглушённым шипением. Юджи напрягается в его объятиях, но быстро расслабляется и позволяет Годжо войти чуть дальше. Бёдра Годжо двигаются медленными, неглубокими толчками, пока Юджи приспосабливается вокруг него и сам начинает раскачиваться в тандеме, следуя общему ритму так, словно они проделывали это тысячу раз прежде. Внезапная, всепоглощающая потребность прошлой ночи ушла, оставив после себя нечто более глубокое, более тягучее, поэтому Годжо не торопится, делая размеренные, методичные движения и с каждым толчком проникая чуть глубже, пока не погружается до самого основания. Тугой, влажный жар ощущается так невероятно хорошо, когда он начинает двигаться внутри, трётся о мягкое, податливое тело, пока Юджи судорожно сжимается вокруг него. Он чувствует, как Юджи сверлит его взглядом. Кожа Годжо начинает покалывать от осознания, что за ним наблюдают в том тусклом утреннем свете, которому удалось пробиться сквозь тяжёлые шторы. Он пригибается и прижимается лицом к шее Юджи, оставляя свежие следы поверх вчерашних. Гордость мешает ему признать, даже перед самим собой, что ощущение чужого взгляда прямо сейчас — когда он обнажён и лишён своей обычной брони из сарказма и притворства — заставляет его чувствовать себя на грани и немного смущённым. Он поворачивает бёдра определённым образом и немедленно получает награду: Юджи задыхается и царапает пальцами руку Годжо, всё ещё лежащую на его бедре. — Господи, — напряжённо шепчет Юджи, и его собственные волнообразные движения становятся беспорядочными, почти отчаянными — он тщетно пытается ускорить неумолимо размеренный темп Годжо. — Пожалуйста, пожалуйста, быстрее… Годжо зажмуривается, тяжело дышит, пытается сохранить остатки контроля над собой и чувствует, как его решимость рушится окончательно. С низким, резким рычанием его бёдра дёргаются вперёд, и Юджи издаёт сдавленный стон, который быстро перерастает в тяжёлую, задыхающуюся литанию из «ах», «ммм», «ах» — звуков, что слетают с губ при каждом новом, ускоряющемся толчке Годжо. Он сжимает дрожащие пальцы Юджи один раз, успокаивающе, прежде чем двинуть руку, чтобы обхватить его истекающий смазкой член, сжимая и двигая кулаком в такт перекатывающимся, всё более глубоким толчкам. Годжо прижимается лбом к затылку Юджи, чувствуя, как его живот сжимается от внезапного прилива интенсивного, почти безумного удовольствия, которое разливается, подобно расплавленному маслу, из самого низа живота. Он кончает резко и мощно, оседлав волны сладкого наслаждения и продолжая двигать бёдрами, пока Юджи бьётся в конвульсиях от собственного оргазма, изливаясь в руку Годжо и пачкая и без того перепачканные простыни. Они оба лежат, расслабившись и насытившись, слишком опьянённые друг другом, чтобы поначалу что-то сказать. Когда посторгазмический туман начинает рассеиваться, Годжо чувствует, как нарастает мышечная усталость и пульсирует каждый дюйм его измученного, но довольного тела. Юджи осторожно отстраняется, позволяя Годжо выскользнуть из него со слабым протестующим звуком, прежде чем снова без сил упасть на матрас. — Нам действительно нужно в душ, — бормочет он, и Годжо кажется — он даже слышит это — что Юджи морщит нос от отвращения к их общему состоянию. Эта мысленная картина заставляет его тихо хихикнуть и потянуться, чтобы провести пальцами по лицу Юджи и подтвердить: да, он действительно делает именно это. — Мои ноги онемели, но это звучит как отличная идея, — соглашается Годжо, легонько ущипнув Юджи за нос и тут же заработав резкий, шутливый укус кончиков пальцев. — Может быть, когда я восстановлюсь, мы сможем повторить это вместе. — Хорошо, но я действительно не могу сделать это снова, — жалуется Юджи, и в его голосе слышится смесь боли и искреннего изнеможения. — У меня и так всё болит. Ухмыляясь, Годжо нежно целует его в висок. — Я не чудовище. Не буду набрасываться на тебя в душе. Юджи фыркает, явно не убеждённый в этом, но, к удивлению Годжо, когда они в конце концов добираются до душа, инициативу проявляет вовсе не он. Это Юджи скользит ладонями по гладкому, мокрому торсу Годжо и опускается на колени прямо на тёплую плитку, беря его в рот так, будто терпеливо ждал всё утро, чтобы сделать именно это. И Годжо может только беспомощно прислониться спиной к прохладной стене душа, чувствуя, как подкашиваются ноги, когда горло Юджи трепещет вокруг его члена, а голова начинает двигаться в ровном, сводящем с ума ритме. В конце концов он запускает обе руки в мокрые розовые волосы Юджи, не в силах удержать себя от того, чтобы не толкнуться глубже, когда Юджи давится, и его горло болезненно сжимается в знак протеста вокруг члена Годжо. Пальцы Годжо отчаянно впиваются в плечи Юджи, даже когда тот решительно отказывается отстраниться. Вместо этого Юджи толкается вперёд, снова и снова, и это не занимает много времени, прежде чем Годжо кончает со смесью боли и ослепительного удовольствия, которая заставляет его сползти вниз по стене. Юджи всё ещё стоит на коленях между его вытянутых, дрожащих ног, кашляя и быстро, судорожно втягивая воздух. Годжо наклоняется вперёд и роняет голову на плечо Юджи, сострадательно вздрагивая, пока они оба пытаются отдышаться, хотя Юджи приходится заметно труднее. — Ничего не вышло, — хрипит Юджи, всё ещё слегка дрожа от недостатка кислорода, и Годжо испытывает настолько сильную потребность укутать его во что-нибудь тёплое и отнести обратно в постель, что это почти причиняет физическую боль. Вместо этого он издаёт тихий, глухой смешок. — Я почти уверен, что ты высосал из меня всю душу, — говорит он, всё ещё запыхавшись. — Конечно, ничего не вышло. Мне больше нечего тебе дать. Юджи пытается рассмеяться, хотя выходит это больше похоже на хрип, и тяжело опирается на грудь Годжо, пока они оба пользуются возможностью насладиться плеском горячей воды, льющейся сверху. Пар окутывает их плотным облаком, пахнущим мылом и чем-то неуловимо цитрусовым — наверное, тем самым шампунем, что так понравился Годжо. В конце концов он двигается ровно настолько, чтобы сбросить с полки бутылки с мылом и шампунем, и Юджи послушно поворачивается спиной, чтобы Годжо мог намылить его волосы и медленно, тщательно вымыть различные участки тела скользким куском мыла. Процесс этот столь же неэффективен, сколь и интимен, и Годжо тратит гораздо больше шампуня, чем это строго необходимо. Тем не менее им всё же удаётся встать на ноги после того, как Юджи случайно пробует на вкус кондиционер, а Годжо громко жалуется на попавшее в глаза мыло. К тому времени, как они заканчивают принимать душ, одеваются и спускаются по лестнице на кухню, Годжо чувствует себя так, словно его измученное тело пробежало марафон и теперь молча прощается с остатками молодости. — Мы так и не убрали еду, — замечает Юджи, пока они ходят по кухне, зевая и стуча тарелками о столешницу. — Как думаешь, она ещё не испортилась? Годжо подходит к плите и проверяет: кастрюля с соусом и фрикадельками всё ещё закрыта крышкой. Пожав плечами, он командует: — Альфред, переключи переднюю конфорку на средний огонь. — Подожди, — недоверчиво перебивает его Юджи. — Ты собираешься это есть? — Плита подаёт мелодичный сигнал подтверждения и начинает разогревать соус, наполняя кухню пряным ароматом базилика и томатов. Годжо сверкает улыбкой в его сторону. — Мы не закончили наше свидание вчера вечером, — указывает он, протягивая миску с остатками пасты. — Плесни немного воды и поставь на минуту в микроволновку, хорошо? Юджи неохотно берёт миску, но делает, что велено. — Ты уверен, что это безопасно? Мы не получим пищевое отравление? — Может быть, — язвительно замечает Годжо, помешивая фрикадельки. — Но ведь тепло убивает бактерии, верно? Он слушает, как Юджи открывает микроволновку и ставит туда миску с пастой. — Не уверен, что это относится к макаронам, — с сомнением произносит тот. Фыркнув, Годжо держит руку над кастрюлей, чтобы проверить температуру, и скептически щурится. — А в чём конкретно ты специализируешься? С раздражённым смешком Юджи отстраняется от столешницы и легонько толкает его под рёбра. — Ни в чём полезном, когда мы будем умирать от пищевого отравления, — заявляет он. Годжо тихо смеётся и протягивает руку, чтобы погладить его по всё ещё влажным волосам, царапая ногтями кожу головы и ухмыляясь, когда это приносит ему удовлетворённый вздох, а Юджи сам льнёт ближе. — Можешь не есть, но я умираю с голоду, и мне нужны углеводы. Он чувствует, как Юджи недоверчиво качает головой, привалившись к его плечу. — Не буду врать: сейчас мне всё кажется вкусным. Не думаю, что я когда-либо был настолько голоден. — Я был бы оскорблён, если бы это было не так. Микроволновка весело пищит, и Юджи отстраняется, чтобы проверить пасту, пока Годжо делает то же самое с соусом. Через несколько минут оба блюда признаются достаточно горячими, и Юджи накладывает две большие порции спагетти на тарелки. Годжо тем временем открывает коробку с пахлавой, о которой они тоже забыли прошлой ночью. — Завтрак чемпионов, — объявляет он с полным ртом фисташек и мёда, усаживаясь за стол и тут же заедая сладость вилкой солёной пасты с фрикаделькой. Контраст вкусов взрывается на языке. Стул Юджи скрипит по полу, когда он садится напротив. — Это вообще вкусно? — спрашивает он, слегка давясь от представшего зрелища. — Нет, — честно признаётся Годжо, но тут же повторяет это снова, улыбаясь, когда приглушённый смех Юджи щекочет его слух. Они набрасываются на еду, заталкивая в голодные рты как можно больше пасты. Они слишком сосредоточены на восстановлении энергии, потраченной прошлой ночью и этим утром, чтобы вести связный разговор. Тишина, однако, совсем не тяготит — она уютная, спокойная, наполненная лишь мерным позвякиванием вилок о фарфор. Годжо радостно напевает себе под нос при этой мысли. Это нормально. Сидеть здесь и есть вместе в тишине. Юджи заставляет его чувствовать себя нормально. И это значит для Годжо больше, чем он способен выразить словами, — больше, чем всё, что ему когда-либо давали. Он думал, что вся горечь и всё грубое поведение, которые он накопил за эти годы, превратились в непроницаемую броню, не осознавая, что отчаянно нуждался в спасении. Пока этот восхитительный мальчик не открыл её и не вытащил его наружу. Он ест, пока не насыщается, а затем откидывается на спинку стула, погружённый в раздумья, и поднимает взгляд туда, где, по его ощущениям, должно быть лицо Юджи. Внезапный скрип вилки о фарфор заставляет его вопросительно приподнять бровь, а затем он слышит прерывистое, сбитое дыхание Юджи. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что вызвало эту реакцию, но когда осознание наконец настигает его, за ним быстро следует волна возбуждения, которая прокатывается до самых кончиков пальцев. Он знает с непоколебимой, ослепительной уверенностью: прямо сейчас он наконец-то смотрит в глаза Юджи. По-настоящему. Это чувствуется так чертовски хорошо, даже несмотря на то, что невидимая связь между ними становится почти осязаемой, и его лицо озаряется широкой, ликующей улыбкой от этого небольшого, но такого значимого достижения. Стул Юджи снова скрежещет по плитке, когда он резко отодвигает его, и Годжо вздрагивает от неожиданности — его лицо внезапно оказывается в обрамлении тёплых, уверенных ладоней Юджи, приподнявших его подбородок. Его глаза неуверенно движутся, пытаясь сфокусироваться на чём-то в пустоте, и останавливаются лишь тогда, когда Юджи едва слышно бормочет «здесь». Годжо чувствует теплое дыхание у своих губ. Юджи упирается лбом в его лоб и медленно проводит большими пальцами под его глазами, так что их носы сходятся, как идеально подогнанные кусочки головоломки. — Красивый, — выдыхает Юджи, и Годжо чувствует, как его лицо заливается теплом. Долгое время они не двигаются, просто молча наслаждаясь друг другом, совершенно не обращая внимания на мир за пределами этого крошечного, личного островка застывшего времени. Наконец Годжо обнимает Юджи и крепко прижимает к себе, утыкаясь лицом в изгиб его шеи и плеча, чтобы позволить себе перевести дыхание.

***

Позже они разваливаются на противоположных концах дивана, спутав ноги, пока по телевизору показывают какой-то ситком, который ни один из них на самом деле не хочет смотреть — или слушать, в случае Годжо. После такого обильного и совершенно нетрадиционного завтрака они абсолютно обессилены, еда придавила их своей тяжестью к мягким подушкам и сковала на месте. Это просто невероятная удача, что ни один из них не чувствует ни малейшей тошноты. Годжо начинает понемногу дремать, балансируя на самой грани между сном и бодрствованием, когда ступня Юджи задевает его ногу и возвращает обратно в реальность. — Насчёт этих выходных, — сдержанно начинает Юджи. В его голосе звучит осторожность, словно он тщательно подбирает слова. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я пошёл на этот званый ужин? Годжо издаёт утвердительный звук, мгновенно просыпаясь окончательно. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты пошёл. — А для чего всё это? — Ты согласен пойти? — Может быть, если ты скажешь мне, в чём подвох, — сухо говорит Юджи, вызывая у Годжо короткий смешок. — И где же здесь веселье? — упрекает он, но тут же получает в ответ мягкий пинок в голень. — Ладно, ладно. — Он садится чуть прямее, упираясь одной рукой в спинку дивана, а другой — локтем в подлокотник, тщательно обдумывая слова. — Это мероприятие, которое мой отец устраивает для организации, сотрудничающей с компанией. И как руководитель программы корпоративной филантропии, я обязан там присутствовать. Юджи издаёт удивлённый звук. — Значит, это определённо не просто «неформальная встреча знакомых», — протягивает он, повторяя слова Годжо, сказанные во время их свидания в парке, с откровенно осуждающей интонацией. Годжо морщится. — Я не соврал насчёт той части с открытым баром. Или с буфетом. — Точно, — фыркает Юджи. — Я определённо не могу пойти на что-то подобное. — Стесняешься, что тебя увидят со мной? — Годжо театрально ахает и тут же получает ещё один удар по голени, на этот раз с чуть большей силой. — Не говори глупостей. Дело не в этом. Годжо садится вперёд и, нахмурившись, принимается потирать пострадавшее место. — Тогда в чём? — Я не вписываюсь. Ну, знаешь. К богатым людям. Годжо хмурится сильнее и обхватывает ладонями лодыжки Юджи, начиная большими пальцами поглаживать нежную кожу над косточками. — Что я говорил тебе об уверенности в себе, — с мягким упрёком произносит он. — Я серьёзно. — Я тоже. Раздражённый, Юджи тяжело опускается обратно на диванные подушки. — Почему ты так сильно хочешь, чтобы я пошёл? Годжо наклоняет голову, пытаясь выглядеть равнодушным, когда отвечает. — Мы работаем с Национальной федерацией слепых, — объясняет он нарочито нейтральным голосом. — В этом году компания помогла профинансировать школу для детей с нарушениями зрения и оборудовала здание системой голосового управления, которую сама же и производит. Юджи не отвечает сразу, и Годжо продолжает, тщательно подбирая каждое слово: — Поскольку я возглавлял весь этот проект, меня попросили прийти и принять какую-то табличку — или что-то в этом роде, что они установят у главного входа в школу. — Это звучит… — Юджи замолкает на полуслове, и Годжо, слыша неуверенность в его голосе, пытается объяснить ситуацию немного подробнее. — У них каждый год проходит такое мероприятие, и я никогда туда не хожу. Я отвечаю за эту программу только потому, что мои родители решили, будто это будет иметь для меня смысл. Тогда это казалось мне совершенно бессмысленным, пока я не понял, что моя должность даёт мне доступ к фондам компании, и я могу инвестировать эти деньги в то, что действительно помогает людям. — Он замолкает и трёт лоб, будто отгоняя начинающуюся головную боль. Юджи не шевелится, молчаливо подталкивая его продолжать. — Я не присутствую на церемониях, потому что всё это в любом случае лишь показная пышность. Но я получил голосовое сообщение от маленькой девочки, которая учится в той школе. — Он снова делает паузу, плотно сжав губы. — Она хотела поблагодарить меня. Она будет там в эти выходные, потому что учителя выбрали именно её, чтобы вручить мне эту табличку. Она сказала, что не может дождаться встречи со мной. Годжо проводит рукой по волосам, чувствуя себя немного взъерошенным и глупым, потому что ничто из только что сказанного на самом деле не отвечает на вопрос Юджи. Но он не уверен, не слишком ли рано говорить то, что он действительно думает. Эти мероприятия всегда возносят его на пьедестал, выставляя перед всей общиной как человека, к которому должны стремиться все маленькие слепые дети, но на деле это лишь игра власти, прикрытая зрелищем и жалостью. Он здесь, чтобы действовать, как дрессированный лев, выполняющий хореографические прыжки под щелчок кнута невидимого дрессировщика. Притворяться для всех — для спонсоров, жертвующих миллионы долларов только ради того, чтобы потом похлопать себя по спине и почувствовать, будто они сделали что-то хорошее, и для слабовидящих участников, которые должны думать, что их наконец-то видит и слышит кто-то, кто имеет значение, — и что, возможно, не вся надежда потеряна. Он хочет, чтобы Юджи был там, потому что ненавидит то, как эти мероприятия сбивают его с толку. Он ненавидит то, как они заставляют людей думать, будто потеря зрения определяет всё, чем он является или может быть, — будто человек обязан гордиться тем, что он слеп. Но как можно в это поверить? Когда каждый день ощущается как битва, в которой он проигрывает чуть больше, и всё, что ему хочется сделать, — это наброситься и кричать на всех вокруг, пока он дико мечется между приступами безжалостной ярости и дрожащего ужаса, так отчаянно желая чувствовать себя в безопасности и здравом уме. Но никогда не имея такой возможности, потому что разве может кто-то чувствовать себя так, если он, чёрт возьми, не может видеть? Он хочет, чтобы Юджи был там, потому что Юджи помогает ему забыть обо всём этом. Хотя бы ненадолго. Юджи — это само присутствие. Неоспоримое, громкое, подпрыгивающее от нетерпения присутствие, требующее всего внимания Годжо без остатка, так что всё остальное просто исчезает. Юджи однажды сказал, что рядом с Годжо весь остальной мир превращается в фоновый шум, но на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. Это Юджи позволяет с лёгкостью забыть о существовании всего остального мира. А ещё он хочет пойти, потому что есть маленькая девочка, которая с нетерпением ждёт встречи с ним. Годжо, возможно, является многими вещами — «мудак» возглавляет этот список, — но он не бессердечен. И он не хочет её разочаровывать. А Юджи делает вид, что всё нормально, лёгким и естественным. Тяжело вздохнув, он неопределённо жестикулирует в воздухе между ними, будто ответ может обнаружиться где-то там. — Хорошо, — внезапно говорит Юджи. Годжо замирает, всё ещё с поднятой рукой, пытаясь осознать значение этого короткого, но такого весомого слова. — Хорошо? — Я пойду. Он ошеломлённо моргает. — Ты пойдёшь? — Ты так и будешь повторять всё, что я скажу? — возражает Юджи. Годжо слегка расслабляется, слыша ободряющую улыбку в его голосе. — Я вижу, что это важно для тебя. Так что… да. Я пойду. Но сначала ты должен кое-что узнать. Он наконец опускает руку и наклоняет голову, заинтригованный лёгким трепетом, который начинает окрашивать слова Юджи. — Ты что, шпион под прикрытием, планирующий украсть корпоративные секреты? — Что? — Юджи явно колеблется. — Это действительно звучало настолько подозрительно? — Я не знаю. Я слепой. — Какое это вообще имеет отношение к… — Он замолкает на полуслове и шумно выдыхает. — Ладно, неважно. Нет, я не шпион. — Годжо чувствует, как он начинает ёрзать на диване, садясь удобнее и, кажется, скрещивая ноги. — Я не выгляжу… респектабельно. Если ты возьмёшь меня на такое мероприятие, где все в костюмах и галстуках, это, скорее всего, привлечёт много внимания. Годжо улыбается — медленно и вызывающе, хотя его грудь сжимается от облегчения. — Почему мне кажется, что мы находимся в опасной близости от тропы «красивая женщина?» — Ты только что намекнул, что я проститутка? — Прости. Юджи коротко смеётся, пока Годжо пытается придумать ответ получше, а озадаченная хмурая складка касается уголков его губ. — У меня розовые волосы, — поясняет Юджи, когда успокаивается. — И татуировки на лице. Я ношу много толстовок. Я видел, как матери в продуктовом магазине закрывали своим детям глаза, потому что боялись, что одного взгляда на меня достаточно, чтобы превратить их в преступников. Годжо приподнимает бровь, пытаясь сложить ментальный образ на основе этих описаний, но застревает на мысли об аксолотле — который, безусловно, очарователен и, вероятно, теперь навсегда останется его внутренней ассоциацией с Юджи. Юджи снова двигается, на этот раз протягивая руки и беря ладони Годжо в свои, чтобы прижать их к собственному лицу. Он водит пальцами Годжо по своим скулам, останавливаясь чуть ниже внешних уголков глаз. — Вот, — говорит он. — Красные шевроны под обоими глазами. — Затем он отводит руки Годжо дальше назад, пока тот фактически не начинает удерживать его затылок, и Годжо чувствует отчётливую линию, где волосы Юджи разделены: короткие внизу и немного длиннее сверху. — Подрез тёмный. Остальные мои волосы тускло-розового цвета. Годжо позволяет своим глазам закрыться, пока впитывает эти описания, соединяя их воедино с тем образом Юджи, что уже начал складываться в его голове. Он знает, что эта картинка никогда не будет точной, и это причиняет ему больше боли, чем он готов признать. Но он осторожно запускает пальцы в мягкие — розовые — пряди и улыбается, когда Юджи с готовностью наклоняется к его прикосновению, прижимаясь щекой к запястью Годжо. — Только не говори мне, что тебя на самом деле волнует, что подумают другие, — поддразнивает он, снова открывая глаза — скорее по привычке, чем из реальной потребности увидеть. Юджи фыркает и качает головой, и Годжо чувствует это движение. — Вряд ли. Я просто не хочу тебя смущать. Воспользовавшись тем, что у него есть захват, он притягивает Юджи ближе и маневрирует так, что в итоге сам оказывается лежащим на спине, а Юджи растягивается сверху, положив подбородок на скрещённые на груди Годжо руки. — Ты не представляешь, что ты для меня значишь, — бормочет Годжо, проводя пальцами по бокам Юджи, забираясь под рубашку и получая в ответ довольную дрожь. — Я даже не думаю, что это можно как-то назвать. Если бы это зависело от меня, ты бы всегда был здесь, вот так, и я бы никогда тебя не отпускал. Как ты можешь смущать меня? Я не хочу больше ни минуты оставаться без тебя. Тишина между ними полна невысказанных вещей, но вместо того, чтобы давить напряжением или дискомфортом, она ощущается спокойной и убаюкивающей. Когда Юджи дышит, давление его груди на грудь Годжо становится твёрдой, успокаивающей силой, удерживающей его в этом моменте. А затем Юджи наклоняется вперёд и целует его. Годжо тянется вверх и одной рукой гладит его по затылку, удерживая на месте, пока их губы мягко прижимаются друг к другу, медленно раскрываясь и смыкаясь в теперь уже до боли знакомом танце — нежном, понимающем, полном обещаний. Он не может не думать о том, каково это — быть сейчас в этом мире.

***

Позже на той же неделе Идзити возит их обоих по нескольким избранным магазинам, чтобы примерить индивидуальные костюмы для предстоящей вечеринки. Годжо предлагает Юджи несколько вариантов, достаточно опытный, чтобы судить о качестве ткани по одному лишь прикосновению, и Юджи с готовностью признаёт в нём эксперта, практически не суетясь. По крайней мере, до тех пор, пока не видит ценники, — и в этот момент его способно успокоить лишь обещание Годжо, что Юджи сможет когда-нибудь вернуть ему деньги. В рассрочку. Конечно, Годжо не собирается выполнять это обещание, но, по крайней мере, Юджи перестаёт верещать, как нервный цыплёнок, и в конце концов соглашается. Годжо также совершенно уверен: если бы его уже не признали постоянным клиентом с глубокими карманами, менеджеры нескольких заведений навечно запретили бы ему вход из-за очевидного недовольства махинациями его и Юджи. Он бы их не винил. Как выяснилось, они с Юджи превосходно стоят друг друга — за счёт всех окружающих. К тому моменту, как они заканчивают и направляются домой, даже Идзити, кажется, готов спрыгнуть с ближайшего здания, если ему придётся слушать их нелепые выходки ещё хоть минуту. К счастью, он, кажется, успевает восстановить душевное равновесие к тому времени, когда снова забирает их в субботу вечером, чтобы отвезти на мероприятие. Он не высказывает ни единого возражения — даже когда Годжо настаивает, чтобы они заехали за мороженым, — и лишь тяжело вздыхает, когда это приводит к тому, что они прибывают на ужин с опозданием на полтора часа. — Как раз к десерту, — бодро замечает Годжо, быстро проходя внутрь. Вокруг раздаются десятки голосов, перекрываемые сдержанной рождественской музыкой, льющейся из стратегически расположенных динамиков. Воздух пропитан ароматами дорогих духов, полированного дерева и лёгким флёром праздничных блюд. Он слышит, как Юджи одобрительно присвистывает, оценив — несомненно, разукрашенное до последней детали — убранство зала, и чувствует лёгкий тычок в бок. — Не тот тип бизнеса, чтобы считать гроши, а? Годжо улыбается и поворачивает лицо к нему. Сегодня он забыл надеть очки, и без них кожа лица ощущается странно обнажённой — непривычно находиться на людях без этой привычной брони. — В этом году они действительно сильно урезали бюджет. Обычно здесь бывают бесплатные прогулки на верблюдах. — Подожди, правда что ли? — в голосе Юджи смешиваются восторг и крайняя степень недоверия. — Но это прекратили после того, как кого-то поймали при попытке увести одного из них домой, — задумчиво напевает он. — Очень жаль. — Что? Годжо пожимает плечами и одобрительно хлопает Идзити по спине, благоразумно не комментируя, как сам Годжо — в редком проявлении энтузиазма — был обнаружен при попытке заманить верблюда в абсурдно маленькую машину, пока тот весело жевал волосы несчастного Идзити. Идзити лишь тяжело вздыхает. — Я найду для нас столик, — говорит он и оставляет обоих у входа, растворяясь в праздничной толпе. — Давай выпьем, — предлагает Годжо мгновение спустя, обнимая Юджи за плечи и поворачивая голову влево и вправо, будто оглядывая зал и прислушиваясь к характерному звону бокалов за барной стойкой. Он слышит женский голос, заказывающий мартини, и ответ бармена где-то слева, поэтому уверенно ведёт Юджи в том направлении — и резко останавливается, когда чувствует, что тот начинает волочить ноги. — Что случилось? — спрашивает он, хмурясь. — Ты уверен, что не против моего присутствия здесь? Люди уже начинают пялиться, — шепчет Юджи театральным шёпотом, полным самоуничижения. — А что, если они подумают, что я из якудза, или что-то вроде того? Годжо фыркает и позволяет своей руке соскользнуть с плеч Юджи, чтобы вместо этого переплести их пальцы. — Юджи. — Знаешь, после этого у тебя будет сомнительная репутация. — Юджи. — Что? Годжо тихо смеётся и обхватывает лицо Юджи обеими ладонями, довольный, когда тот рефлекторно сжимает его запястья, несмотря на внезапный всплеск напряжения от столь публичного проявления чувств. — Давай завтра позавтракаем в кафе. — Конечно…? — в голосе Юджи слышится лёгкое замешательство. Годжо наклоняется и прижимается губами к его губам, ухмыляясь прямо в поцелуй, когда Юджи издаёт панический, приглушённый стон и слегка извивается в его руках — но не отстраняется, не уходит. — Я хочу, чтобы ты был здесь, — говорит Годжо, прижимаясь лбом к его лбу и подчёркивая свои слова ещё одним коротким, почти невесомым поцелуем. — Без тебя я для всех этих людей лишь объект слепого милосердия, которому можно посочувствовать. — Юджи крепче сжимает его запястья, и Годжо чувствует его беспокойство. — Ты заставляешь меня забыть. О них. О себе. Обо всём этом. С тобой я чувствую себя нормальным. Ты нужен мне здесь. — Ты нормальный, — перебивает его Юджи властным, не терпящим возражений тоном. — Для этого я тебе не нужен. Годжо тихо смеётся, прикасается губами к его виску и крепко прижимает к своей груди. Этот замечательный, весёлый мальчик определённо станет его смертью. — Они всё ещё пялятся? — спрашивает он мгновение спустя, возвращая в голос поддразнивающие нотки, и Юджи трясётся в его руках от мягкого смеха. — Даже не знаю. Мои глаза закрыты.

***

В конце концов Идзити находит их — с напитками в руках — и провожает к свободному столику неподалёку от входа. Представитель компании приносит тарелки с небольшими порциями всего понемногу из буфета и сообщает Годжо, что директор школы скоро выступит с речью и представит мемориальную доску. — Кроме того, ваша мать спрашивает о вас, — добавляет представитель, прежде чем поспешно удалиться. Годжо издаёт недовольный звук и начинает рассеянно постукивать пальцами по столу, не особенно довольный напоминанием о том, что здесь ему придётся изображать любезность по отношению к родителям. Хотя, учитывая, что до сегодняшнего вечера он как-то забыл сообщить им о том, что его вообще интересуют мужчины, — по крайней мере, предстоящий разговор обещает быть интересным. — Что тут смешного? — спрашивает Юджи, легонько тыча его в рёбра. — У тебя на лице злая улыбка. — О, ничего, — притворно-невинно отвечает Годжо, и его ухмылка становится только шире. — Я просто с нетерпением жду возможности познакомить тебя с моими родителями. — Почему у меня плохое предчувствие, когда я слышу это от тебя? Годжо лишь загадочно хихикает и делает глоток из своего бокала, игнорируя настойчивые тычки Юджи в пользу растущей тишины, которая начинает распространяться со стороны зала, — кто-то приближается к сцене. Шаги лёгкие и подпрыгивающие, исполненные едва сдерживаемого волнения. Шаги ребёнка. Он ставит бокал и поворачивает лицо в ту сторону. Юджи замолкает, и остальная часть зала вскоре следует его примеру, всё внимание сосредотачивается на новом присутствии в передней части комнаты, к которому присоединяется кто-то с более тяжёлой, грохочущей походкой. Скорее всего, директор школы. Кто-то настраивает микрофон, и по залу проносится пронзительный скрежет — Годжо сочувственно морщится. — Э-э… может быть, это один из способов привлечь внимание зала, — извиняющимся тоном шутит мужчина. — Извините, ребята. До сих пор это был чудесный вечер, и я благодарен всем вам за то, что присоединились к нам. Но у нас здесь есть замечательная юная леди, которой нужно соблюдать комендантский час, так что позвольте мне ненадолго завладеть вашим вниманием и познакомить вас с очаровательной мисс Эммой Роден. Годжо наклоняет голову, слушая, как директор, мистер Пак, произносит короткую вступительную речь и опускает детали, относящиеся к церемонии и мемориальной доске, которую установят в школе. Сама Эмма берёт микрофон и начинает говорить о том, как сильно любит свою новую школу, как та помогает ей чувствовать себя увереннее и комфортнее благодаря технологиям, созданным специально для слепых людей, и как она уже завела там кучу новых друзей. Её голос звучит чисто и звонко, пропитанный искренней, детской радостью. Он чувствует, как пальцы Юджи проскальзывают между его пальцами и мягко сжимают один раз. Годжо немедленно отвечает на пожатие, благодарный за эту безмолвную поддержку. Нет никакой очевидной паузы или словесного сигнала, чтобы предупредить его, когда именно он должен встать и принять табличку, поэтому он остаётся сидеть, предполагая, что кто-нибудь подаст ему знак в нужный момент. Пока же он вполне доволен тем, что продолжает держать Юджи за руку и отвлекает себя мыслями о том, как повезёт его домой позже. — Но больше всего, — продолжает Эмма, и её голос становится тише, мягче, интимнее, — я хочу поблагодарить мистера Годжо за то, что он дал мне и моим друзьям место, где я могу чувствовать себя в безопасности. Моя школа особенная, потому что она помогает нам понять, что мы не одиноки и что мы можем делать всё, что захотим, — точно так же, как люди, у которых нет проблем со зрением. Кто-то слегка касается локтя Годжо, и Юджи начинает отпускать его руку. Вместо того чтобы позволить ему это сделать, Годжо сжимает его пальцы крепче и тянет Юджи за собой, поднимаясь со стула. — Они готовы вас принять. Хотите, я провожу? — неуверенно шепчет незнакомец, явно смущённый присутствием Юджи. Годжо резко, но вежливо улыбается и качает головой. — Нет. Всё нормально. Юджи? — Хорошо, конечно, сюда, — быстро отзывается Юджи и уверенно ведёт Годжо за руку к передней части зала. — Так нормально? Эмма заканчивает свою речь как раз в тот момент, когда они достигают сцены, и Годжо останавливается на слегка приподнятой платформе. Он чувствует, как Юджи с любопытством смотрит на него после своего вопроса, и вместо ответа притягивает его ближе, чтобы прижаться лбами. Он всё ещё не в силах выразить то, что чувствует, словами, но ему отчаянно хочется заверить Юджи, что, конечно, всё в порядке. Потому что, как и Эмма, Годжо тоже наконец-то чувствует себя в безопасности. Поначалу принять это признание ощущалось как притворство, и Годжо совсем не горел желанием, чтобы его выставляли напоказ, словно трофей. Но услышать, как эта маленькая девочка произносит нечто настолько простое и в то же время невероятно личное, заставило его немного передумать. Пусть здесь всё ещё слишком много показного, чтобы чувствовать себя совершенно непринуждённо. Школа даёт своим ученикам безопасное пространство для учёбы и роста в среде, которая воспитывает их, чтобы они стали лучшими версиями самих себя. Годжо понимает это чувство, потому что то же самое можно сказать и о том, что он испытывал с Юджи в последние несколько дней. Возможно, он движется слишком быстро, но, с другой стороны, он всегда предпочитал следовать собственным правилам и плевать на условности. Мистер Пак благодарит Эмму, и Годжо мягко отстраняется. Он усмехается, когда Юджи издаёт едва слышный протестующий звук, а затем пересекает сцену, чувствуя, будто парит над землёй. — От имени всего студенческого коллектива Эмма передаст мемориальную доску нашему величайшему стороннику, — объявляет мистер Пак, пока Годжо занимает своё место впереди, ощущая тепло тел рядом с собой. Он улыбается — маленькой, искренней улыбкой, от которой у него слегка кружится голова, — и принимает табличку. Эмма берёт его свободную руку в свою маленькую, тёплую ладошку, и он слышит волнение и благодарность в её голосе, когда она говорит. — Мистер Годжо, большое вам спасибо, — шепчет она, и ему приходится слегка наклониться вперёд, чтобы расслышать её сквозь аплодисменты гостей. — Большое спасибо за мою школу. Он осторожно сжимает её пальцы. — Мы все заслуживаем того, чтобы чувствовать себя в безопасности, — отвечает он. Юджи ждёт его в конце сцены и легонько подталкивает плечом, когда Годжо снова оказывается рядом, молчаливо усиливая своё присутствие. Годжо обнимает его за плечи и притягивает к себе, прижимая улыбку к его волосам, которые всё ещё пахнут апельсинами. — Знаешь что, зачем ждать до завтра? Пошли в кафе прямо сейчас. Юджи фыркает и расслабляется, приваливаясь к нему всем боком, пока Годжо перекладывает табличку в одну руку, чтобы обнять его поудобнее. — А как же встреча с родителями? — спрашивает он. — Они могут подождать, — пренебрежительно заявляет Годжо. — А я — нет. — Тогда показывай дорогу, — говорит Юджи, и Годжо думает, что, наверное, невозможно так сильно влюбиться в человека, которого ты даже не можешь увидеть. Но у Юджи определённо есть привычка делать всё возможное. И невозможное тоже.