friendly fire.

Юджи бо́льшую часть утра бродит по проходам продуктового магазина, выбирая ингредиенты для простого ужина. Возможности его бюджета ощутимо ограничены, но он думает, что дело вовсе не в том, чтобы тратить деньги. Смысл в том, чтобы хорошо поесть вместе, насладиться обществом друг друга и доказать Годжо — подлинная человеческая близость возможна без разбрасывания пустых чеков. Именно поэтому он отказался от идеи заказать столик в ресторане и решил приготовить еду сам, несмотря на свои весьма сомнительные кулинарные способности. В магазине пахнет свежим хлебом из пекарни, картонными коробками и морозной свежестью, проникающей через автоматические двери. Единственное реальное препятствие — убедить Годжо впустить его в свой дом. Он думал о том, чтобы приготовить ужин в собственной квартире и пригласить Годжо туда, но затем огляделся по сторонам и представил миллион и один сценарий, в которых его жилище полностью его подведёт и испортит весь вечер. Юджи обладает достаточным самосознанием, чтобы понимать: он — помощник, причём настойчивый до удушья. Если бы Годжо пришёл в его квартиру до того, как Юджи узнал бы, комфортно ли ему там и каковы его конкретные потребности в мобильности — несмотря на то, как хорошо он, кажется, справляется сам, — Юджи задушил бы его своей заботой. Благие намерения или нет, Годжо ясно показал, что ценит независимость, а это явно слишком деликатный этап для подобных экспериментов. Юджи просматривает полки и проводит рукой по волосам, взволнованный и озадаченный бесконечными вариантами. Он старается не переоценивать лёгкость одних блюд по сравнению с другими и сосредоточиться на том, что звучит аппетитно. Через два часа он наконец выходит из магазина с несколькими пакетами необходимых продуктов. Интернет клянётся, что это идеальный ужин для двоих, и Юджи отчаянно надеется, что ожидания Годжо не слишком высоки. Вернувшись домой, он убирает то, что нужно охладить, в холодильник, а затем принимается расхаживать по квартире, готовясь к неизбежному телефонному звонку. Вчерашний разговор заставил его понервничать и забеспокоиться, не оттолкнул ли он Годжо своей прямотой. Что, если тот откажется от приготовленного ужина? Что, если приход Юджи в его личное пространство — это слишком? Он глухо стонет и крепко зажмуривается, споря с самим собой: накручивать себя по этому поводу бессмысленно. Если ответ окажется отрицательным, очевидно, Юджи просто придётся придумать что-то другое. Это не конец света. Помня об этом, он достаёт телефон и набирает номер, прежде чем успевает себя отговорить. Три гудка остаются без ответа, и каждая проходящая секунда ощущается так, будто какая-то невидимая шестерёнка наматывает нервы Юджи всё туже и туже. Он уже собирается завершить вызов и переключиться на голосовую почту, когда на том конце наконец отвечают. — Если ты выбрал место, где нет отличного выбора десертов, — легкомысленно начинает Годжо, и в его голосе слышится улыбка, — я буду вынужден оставить очень пассивно-агрессивный комментарий в их социальных сетях. А у меня много подписчиков. Юджи делает паузу, поражённый одновременно тем, насколько нелепо-иронично звучит эта угроза, и тем, насколько его заинтриговало это «много». Он прочищает горло, чтобы скрыть внезапно севший голос. — Ну, э-э… это зависит от обстоятельств? — Он нерешительно осмеливается представить, что у кого-то вроде Годжо вместо подвала оборудован целый бар с десертной картой. — Но я думаю, всё будет в порядке? — Твой тон не внушает особого доверия, — замечает Годжо. — Ладно, насчёт этого… — Он делает глубокий вдох, подтянув плечи к самым ушам. — Я подумал, что лучше сам приготовлю ужин для нас двоих. Если ты не против. Годжо задумчиво мычит, и этот низкий звук отдаётся у Юджи где-то в животе. — У меня особые диетические потребности. Юджи моргает. Он совсем об этом не подумал — а что, если у Годжо серьёзная пищевая аллергия? — О… хорошо, — бормочет он, мгновенно представляя, как Годжо впадает в анафилактический шок посреди десерта. Возможно, затея с готовкой была не такой уж хорошей идеей. — Я могу кое-что изменить, если это… — Он замолкает, когда его ухо щекочет весёлый смешок. — Я шучу, Юджи. Всё нормально. Во сколько мне быть у тебя? Маленький засранец. Он качает головой и с напускной грубостью отвечает: — Вообще-то, я бы хотел, чтобы я пришёл к тебе. Наступает долгая пауза — Годжо позволяет этой просьбе осесть, впитаться. Тишина в трубке вдруг становится осязаемой, почти материальной. — Ты хочешь приготовить ужин у меня? — переспрашивает он, и в его голосе звучит что-то новое, какая-то осторожная, недоверчивая нотка. Юджи крепко сжимает свободную руку и прижимает её к груди, чтобы ненароком не начать нервно теребить край рубашки. — Да. Если ты не возражаешь. Всё его тело напрягается ещё сильнее, пока он гадает, не собирается ли Годжо оспорить это решение, настаивая на квартире Юджи или ресторане. Не сочтёт ли он его мотивы унизительными? Будто Юджи нянчится с ним или бессмысленно привлекает слишком много внимания к отсутствию зрения? Наконец Годжо медленно отвечает: — Хорошо. — Его осторожный тон не ускользает от Юджи, и сердце юноши болезненно сжимается. — Ты уверен? — Да, но тебе придётся извинить меня за возможный беспорядок. Обычно у меня не бывает гостей. — Конечно, без проблем, — быстро заверяет Юджи, чувствуя, как волна облегчения окатывает его с головы до ног. — В шесть — нормально? Годжо соглашается с напускной небрежностью и диктует Юджи адрес, чтобы тот забил его в навигатор. — Ты живёшь в центре города? — спрашивает Юджи, вглядываясь в карту на экране. — Тебя это удивляет? — Просто неожиданно, — признаёт он. — Я думал, ты живёшь в большом особняке или в чём-то вроде того. Годжо тихо фыркает. — Только летом. Я предпочитаю зимовать в городе. — Очевидно, — говорит Юджи, благодарный за то, что в его голосе снова зазвучали дразнящие нотки, пусть и смягчённые. — Значит, увидимся через пару часов? — С нетерпением жду. После того как они вешают трубку, Юджи опирается локтями на кухонный стол и роняет голову между плеч, ослабев от облегчения. Сердце всё ещё колотится где-то у горла, но теперь это приятное, возбуждённое биение.

***

Позже он забегает в кафе по дороге к Годжо и забирает десерт — свежеиспечённую пахлаву в фирменной коробке, уже готовую к отправке благодаря Мегуми, — прежде чем сесть на поезд. Он чувствует себя немного неловко, зажав между колен коробку из булочной и пластиковый пакет, набитый пакетами со льдом, поверх которых лежат продукты, но никто не обращает на него внимания, когда он покидает станцию и проходит остаток пути пешком, то и дело сверяясь с телефоном, чтобы убедиться, что идёт в правильном направлении. Вечерний воздух пахнет морозом и выхлопными газами, и дыхание срывается с губ белыми облачками. Неудивительно, что Годжо живёт в одном из самых красивых кварталов с террасами, которые Юджи когда-либо видел, и, честно говоря, это не стало сюрпризом после того, как он посмотрел адрес на карте. И всё же видеть всё это воочию немного ошеломляет: изящная балюстрада, ведущая к входной двери, кованые перила, светящиеся окна. Он чувствует себя немного напуганным — и немного не в своей тарелке. Вздохнув через нос, он перехватывает пакеты поудобнее и осторожно поднимается по ступенькам, чтобы нажать на кнопку звонка большим пальцем. Мгновение спустя с другой стороны доносится звук приглушённых шагов, и Юджи делает глубокий, размеренный вдох, когда засов щёлкает и дверь открывается. И — весь воздух разом покидает его лёгкие, будто его ударили под дых. Само собой разумеется, Годжо красив. Юджи уже — более или менее — привык к потусторонней привлекательности этого человека: всё ещё ошеломлённый каждый раз, когда они встречаются, всё ещё не до конца понимающий, что такой невероятно красивый мужчина вообще замечает двадцатилетнего неряшливого студента. Но, по крайней мере, он ожидает, что его будет сбивать с ног каждый раз, когда Годжо входит в комнату. Но это? Это просто нечестно. Раньше Юджи видел Годжо только в безупречных брюках и сшитых на заказ водолазках — воплощение невероятно успешного бизнесмена или единственного наследника всемирно известной компании: уверенность и самонадеянность в одном флаконе. Однако теперь у Юджи пересыхает во рту, когда он видит мягкий, сокрушительный облик человека перед собой. Годжо одет в тёмные джинсы и тёмно-синюю рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающими предплечья. Белоснежные волосы распущены и свободно падают на лоб, обрамляя пару ослепительных, океанских глаз. Ради всего святого, он даже босиком — стоит на пороге в одних носках, и от этой детали у Юджи странно щемит в груди. Непринуждённая внешность настолько отличается от его обычного образа, что Юджи может только молча смотреть и поражаться тому, как обнажённые руки вдруг стали невероятно сексуальными за последние несколько секунд. — Привет, — хрипит он наконец, не в силах выдавить ничего более связного. Годжо открывает дверь чуть шире, и изнутри доносится волна тепла, пахнущая деревом и чем-то пряным. — Заходи, холодно. Юджи шаркающей походкой переступает порог, проскальзывает под рукой Годжо в прихожую, чтобы сразу же стянуть с ног мокрые от уличной слякоти ботинки. Балансируя между коробкой с пахлавой и пакетом продуктов, он каким-то чудом умудряется сбросить обувь, ничего не уронив, и пользуется моментом, чтобы заново научиться дышать. — Можешь повесить пальто, — говорит Годжо, неопределённо указывая на стену с закреплёнными на ней деревянными колышками. — Хорошо. — Юджи смотрит на коробку в руках, чувствуя, как от неё всё ещё исходит слабое тепло выпечки. — Я принёс десерт. Куда мне его поставить? Годжо молча протягивает руку и забирает коробку, и если бы Юджи не следил за ним так пристально, он бы пропустил, как его пальцы сначала неуверенно натыкаются на картон, прежде чем скользнуть вниз по его краям и аккуратно принять коробку из рук Юджи. Маленький, почти незаметный момент, но от него что-то переворачивается внутри. Годжо слегка улыбается, повернув лицо к коробке. — Запах знакомый. Из кафе? Вешая пальто, Юджи поправляет пакет с продуктами. — Это Мегуми предложил. Он говорит, ты часто её заказываешь. Кивнув, Годжо ведёт его через открытую дверь слева в гостиную. Пространство разделено пополам к задней части комнаты островком, который помогает обозначить кухонную зону с другой стороны. Юджи следует за Годжо, когда тот ставит коробку на стойку. Всё вокруг светлое и чистое: белые столешницы и светло-серые шкафы, техника из нержавеющей стали, полы из светлого дерева, по которым приятно скользить в носках. Воздух здесь пахнет лимонным чистящим средством и едва уловимым сандалом — тем самым парфюмом Годжо. Юджи несколько раз моргает, впитывая всё это, и с сочувствием к самому себе решает, что Годжо никогда, ни за что не должен переступать порог его квартиры. Это смертельная ловушка по сравнению с современным минималистским вкусом, который сейчас его окружает. — Потрясающее место, — замечает он, ставя пакет с продуктами на стол. — Ты уверен, что мне здесь можно находиться? Мои бедные микробы могут оставить пятна. Годжо ухмыляется и опирается бедром о столешницу, скрестив руки на груди. Это движение подчёркивает мышцы его предплечий, и Юджи прикусывает губу, наслаждаясь открывшимся видом. — Я не против немного испачкаться, — поддразнивает он, и его ухмылка становится ещё шире, когда Юджи нервно хватается за пакет со льдом и едва не роняет его на пол. — Итак, какой прекрасный ужин мы будем вкушать этим вечером? — Хм, — Юджи сглатывает и смотрит на замороженный пакет с фрикадельками и коробку сушёных макарон, которые принёс. — Ладно. Полный отказ от ответственности: я никогда не утверждал, что я отличный повар. Я сделаю всё, что в моих силах, но на кону — мои нежные чувства. Годжо невинно поднимает руки в защитном жесте. — Никакого осуждения. — Хорошо, — выдыхает он, распаковывая всё необходимое для скромного блюда из спагетти. — Надеюсь, тебе нравится итальянская кухня. Только такая — внебрендовая, даже не совсем итальянская версия. — Спагетти? — Да, но это звучит гораздо внушительнее, если назвать это спагетти болоньезе, — защищается он. — И нет, это не считается болоньезе, просто потому что я использую замороженные фрикадельки и соус из банки. Но всё же… Губы Годжо подрагивают, явно борясь с желанием рассмеяться в голос. — Звучит достойно мишленовской звезды. Я ожидаю, что мой разум будет сражён наповал. Юджи нервно постукивает по коробке с пастой и изо всех сил пытается не думать о том, чтобы взорвать всё — и себя, и Годжо заодно — одной неудачной фразой. — На твоём месте я бы не задерживал дыхание, — натянуто отвечает он. — Так, во всяком случае. Кастрюли и сковородки где?

***

Поскольку Юджи на кухне представляет собой форменный торнадо, Годжо в конце концов вмешивается и помогает сдерживать хаос. И вновь Юджи заворожён тем, как легко тот передвигается по комнате — ни разу не колеблясь, не выставляя руки в поисках опоры и не натыкаясь случайно на предметы. Хотя, по общему признанию, это его собственный дом и место, где можно было бы ожидать глубокого знакомства с каждым углом. И всё же то, как он солит и смазывает маслом кипящую пасту, пока тушит фрикадельки и соус в отдельной кастрюле, говорит о настоящем опыте — и это не просто опыт, естественно приобретённый с годами жизни без зрения, а скорее тщательное, почти маниакальное внимание человека, который одержимо практиковался ночь за ночью с завязанными глазами на собственной кухне. Кто-то, кто так отчаянно вбивал в свой мозг расположение каждого предмета, что не мог забыть, где что находится. Юджи наблюдает, как Годжо уверенно добавляет специи, даже не сверяясь с этикетками, и подозревает, что такая лёгкость далась ему дорогой ценой — ценой боли и упрямства. Единственное, что выдаёт, что Годжо может понадобиться хоть какая-то помощь, — это шрифт Брайля на баночках со специями, хотя он ни разу не проводит кончиками пальцев по выпуклым узорам. А ещё — то, как каждое устройство, включая раковину, оснащено технологией голосового интерфейса, что просто невероятно. Попросить плиту «поставить конфорку на средний огонь» — для Юджи это совершенно новый, головокружительный опыт, и он с регулярным восторгом наблюдает, как Годжо приказывает раковине наполнить стакан на три четверти, а холодильнику — зачитать список продуктов просто ради забавы. Когда еда наконец доведена до совершенства, Юджи накрывает на стол и просит Годжо сесть первым, чтобы он мог обслужить его. — Я не готовил всё это сам, так что ты можешь хотя бы позволить мне подать, — говорит он, поливая порцию пасты соусом с фрикадельками и аккуратно ставя тарелку перед Годжо. От соуса поднимается густой, пряный аромат базилика и чеснока. — Большую часть ты сделал сам, — успокаивает Годжо, хотя дразнящая складка в уголке его рта подсказывает, что он просто проявляет любезность. — С тобой и Альфредом я мог бы вообще не беспокоиться, — язвит Юджи, который уже официально нарёк плиту «Альфредом» из-за её подчёркнуто вежливых голосовых ответов. Фыркнув, Годжо качает головой и отхлёбывает из своего бокала пиво — на которое Юджи поспешил указать как на приличное качество, обещанное им, хотя куплено оно было самим Годжо. Юджи усмехается про себя и накручивает спагетти на вилку, наблюдая, как Годжо делает то же самое, и только потом откусывает сам. Это, пожалуй, лучшие спагетти, которые он когда-либо пробовал, — благодаря тому волшебству, которое Годжо сотворил со специями и свежими нарезанными грибами, добавленными в соус. Юджи одобрительно кивает. — Ладно, я больше не обижаюсь. Спасибо, что приготовил ужин. Годжо отмахивается от комментария, и Юджи внимательно наблюдает за ним, пока тот перемещается по тарелке с ножом и вилкой, разрезая фрикадельки и аккуратно накручивая пасту. Было бы правильнее подать все фрикадельки с одной стороны, а макароны — с другой, или заранее объяснить, где что находится? Это был бы надлежащий этикет — или ненужная опека? Он крепче сжимает вилку и откусывает ещё кусочек, задумчиво пережёвывая и обдумывая этот вопрос. Как они могут устанавливать границы, если он даже не решается задать подобные вопросы? Находятся ли они вообще в той точке, где Юджи позволено знать такие вещи? Годжо редко допускает даже намёк на какие-либо ограничения, будто хочет притвориться, что их вовсе не существует, — так не будет ли поднятие этой темы вторжением? Сидящий напротив Годжо вдруг напрягается, словно чувствуя, как невысказанные вопросы Юджи сверлят его. Он вытирает рот салфеткой и откидывается на спинку стула, залпом допивая остатки пива. — Знаешь, я не помню, когда в последний раз приглашал кого-то на ужин. Или по какой-либо другой причине, — задумчиво произносит он, словно уводя разговор в сторону от тех вопросов, которые, как он догадывается, крутятся у Юджи в голове. — Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется — никогда. Во всяком случае, с тех пор как я здесь живу. Юджи оживляется, мгновенно заинтересованный. — Как давно ты здесь живёшь? Годжо задумчиво щурится, вспоминая. — Восемь? Девять лет? Что-то около того. — И у тебя за девять лет никого здесь не было? — изумляется Юджи, чувствуя, как эта мысль оседает где-то глубоко в груди, отдаваясь тупой болью. — Не-а, — говорит он и громко хлопает в ладоши с нахальной ухмылкой. — Разве ты не особенный? Юджи краснеет и утыкается взглядом в свою тарелку. — Так… что случилось? Почему ты больше никого не хочешь видеть? Годжо проводит языком по зубам, и в этом жесте сквозит что-то горькое. — Самое безумное, — добродушно размышляет он, и сарказм сочится из каждого слова, пока он опирается локтями на стол и наклоняется вперёд. — Никто больше не ценил мои шутки. Похоже, если ты теряешь зрение, все остальные мигом теряют чувство юмора рядом с тобой. Представляешь, как это скучно? — Он надувает губы с видом оскорблённой невинности. — Хотя, честно говоря, думаю, что фальшивые спотыкания и проливание напитков на людей приелись мне самому довольно быстро. — Я понимаю, как это могло потерять привлекательность, — слабо соглашается Юджи, сочувствуя обеим сторонам в такой ситуации, но в то же время немного ошеломлённый услышанным. Значит, потеря зрения Годжо была медленным угасанием, а не тем, с чем он родился. — Вот именно. — А как насчёт семьи? — медленно спрашивает он, отодвигая в сторону недоеденную тарелку. Улыбка Годжо внезапно становится резкой и хрупкой, как тонкий лёд. — Хм? — Родственники навещают тебя дома? — Они, как правило, заняты, — говорит он ровным, ничего не выражающим голосом. — Руководство крупной компанией отнимает много свободного времени. И прежде чем ты спросишь — нет, ты, вероятно, о них не слышал. Какой-то там B2B, который выкачивает деньги, как и любая другая корпорация. — Значит, ты сын бизнес-магната. Годжо сияет улыбкой, достойной папарацци. — Именно так. — И в этой улыбке сквозит та самая высокомерная нотка, которую Юджи уже начинает узнавать. — Не похоже, что вы очень близки. Он пожимает плечами. — Не особенно. Но хватит обо мне, — снисходительно говорит он, поднимаясь из-за стола. Слышно, как открывается холодильник, и Годжо достаёт оттуда две бутылки какого-то крафтового пива, о котором Юджи никогда в жизни не слышал, затем возвращается и снова садится. — Давай поговорим о тебе, — он ловко срывает колпачки одну за другой и протягивает бутылку Юджи. Юджи берёт её и начинает рассеянно ковырять этикетку, всё ещё сгорая от любопытства. — Тебе не кажется странным, что я здесь? Годжо потакает ему с лёгким смешком и поднимает взгляд — его острые, пронзительные глаза опасно близко подбираются к тому, чтобы встретиться с глазами Юджи, прежде чем снова ускользнуть. От этого почти-контакта по спине юноши пробегает приятная дрожь. — Хороший вопрос. Сначала эта мысль меня посетила, — признаётся Годжо. — Но потом, полагаю, ты меня покорил. Юджи чувствует, как теплеет лицо, и слегка улыбается сам себе, довольный. — Я вовсе не хотел взваливать всё это на тебя. Я просто подумал, что это будет… ну, знаешь. Приятно. — Так и есть, — заверяет его Годжо, делая глоток. Юджи заворожён тем, как его губы обхватывают горлышко бутылки — мягкие, розовые, влажные, — и когда он глотает, Юджи делает то же самое, чувствуя, как напрягается при виде этих губ, изогнутых в хитрой, всё понимающей улыбке. Он задаётся вопросом, делает ли Годжо это нарочно — быть настолько безжалостно привлекательным, — и почти мгновенно решает: да, делает. Годжо прекрасно знает, какое влияние он оказывает на Юджи, и пользуется этим с самого начала. Или, может быть, Юджи просто слишком падок на него. Хотя он подозревает и то, и другое одновременно, но склоняется к первому. Проведя рукой по волосам, Юджи изо всех сил пытается отвести взгляд и придумать что-нибудь умное, но немедленно замолкает, когда чувствует, как лодыжка Годжо прижимается к его собственной под столом. Тепло его кожи мгновенно просачивается сквозь носок Юджи, и во рту у него пересыхает от этого невинного, но такого интимного прикосновения. — Да. Я р-рад, — заикается он, быстро хватаясь за своё пиво в надежде погасить наждачную бумагу, внезапно появившуюся в горле. Но как только он начинает глотать, Годжо двигается и легко скользит ногой по задней стороне его икры — медленная, дразнящая ласка, — и мозг Юджи попросту отключается. Его рука конвульсивно сжимает бутылку, и та с громким стуком падает на стол, проливая половину содержимого прямо на рубашку Юджи. С тихим вскриком он хватает бутылку обеими руками, чтобы не испортить ещё и пол. — Чёрт, извини, — выдыхает он и решительно отставляет бутылку подальше от себя. Его рубашка с длинными рукавами промокла насквозь, и он морщится, расстроенный тем, что его единственная хорошая рубашка теперь пахнет хмелем и пивными дрожжами. — Мне так жаль. Рука соскользнула. Можно мне воспользоваться твоей ванной? Они оба встают из-за стола, и Годжо указывает в сторону выхода. — Не извиняйся. Ванная — в коридоре, рядом с лестницей, — говорит он и машет рукой в сторону Юджи, а сам принимается вытирать пролитую на стол жидкость. — Спасибо, — бормочет Юджи и быстро пересекает гостиную, возвращаясь в коридор. Справа — входная дверь, а слева, напротив входа — ещё одна, которая, похоже, ведёт в гостевую ванную. Он на ходу стягивает мокрую рубашку, заходит внутрь и закрывает за собой дверь. Ванная оказывается совсем крошечной: только туалет с раковиной и унитазом. Никаких зеркал — он замечает это краем сознания. Юджи прислоняется к раковине, чувствуя, как холодный фарфор прижимается к пояснице, и смотрит на белоснежную поверхность, пытаясь взять себя в руки. Ну почему он так вздрогнул? Он чуть не скулит от разочарования и всерьёз подумывает о том, чтобы побиться головой о раковину, злясь на себя за то, что испугался и испортил момент. Не то чтобы ему не нравилось это прикосновение — определённо нравилось, даже слишком, — просто оно застало его врасплох. Если бы можно было попробовать снова, Юджи знает: скорее всего, он обхватил бы Годжо обеими ногами под столом или вовсе перетащил бы его через столешницу и взмолился о продолжении. Или, по крайней мере, ему нравится так думать. Он корит себя ещё мгновение, а затем встряхивается и выпрямляется. Это только начало, а Годжо — физически демонстративный человек, Юджи определённо ещё может спасти этот вечер. Они даже не закончили ужинать. У него ещё много времени впереди. С этой мыслью он принимается тереть переднюю часть рубашки влажным полотенцем, не будучи до конца уверенным, помогает это или, наоборот, делает только хуже. Его познания в области удаления пятен ограничиваются ручкой Tide to Go и парой советов из интернета. — Забудь, — вздыхает он, бросая полотенце в раковину и открывая дверь, чтобы выйти. Годжо стоит прямо за порогом, протянув руку, будто собирался открыть дверь сам, и держит в свободной руке что-то, похожее на чистую рубашку. На мгновение он выглядит застигнутым врасплох, но тут же берёт себя в руки, и на его лице появляется извиняющаяся улыбка. — Я принёс тебе кое-что надеть, — говорит он, приподнимая рубашку. — Чтобы тебе не пришлось оставаться в мокрой. Юджи инстинктивно тянется к предложенной одежде, стараясь не позволить волнению при мысли о том, что он наденет вещь Годжо, захлестнуть его с головой. — Спасибо. Ты уверен, что не против? Годжо слегка качает головой. — Нисколько. Снимай свою, я брошу её в стирку. Юджи никогда не испытывал неуверенности насчёт своего тела и не отличался особой стеснительностью, так что раздеться на глазах у другого человека никогда не было для него проблемой. Это не кажется ему странным даже после того, как он провёл большую часть выходных, играя в баскетбол с Мегуми, где все на площадке щеголяют с голым торсом уже через несколько минут после начала игры. Он давно потерял к этому чувствительность, а потому не задумывается, когда снимает мокрую рубашку и кладёт её в протянутую ладонь Годжо. Только когда Годжо хватает его за запястье вместо рубашки, он замирает и с запозданием осознаёт: раздеваться полуголым перед кем-то в их собственном доме — вероятно, не лучшая идея, и, возможно, нормальным было бы переодеться в ванной. Юджи отчаянно пытается придумать что-то не совсем идиотское и уже открывает рот, чтобы извиниться, но Годжо прижимает его к стене и целует. Все слова умирают, не успев сложиться во что-то хотя бы отдалённо связное, и он резко вдыхает через нос. Запах Годжо заполняет всё вокруг — сандал, тепло и что-то ещё, что-то пьянящее. В ту долю секунды, когда начинается поцелуй, Юджи становится трогательно податливым. Годжо наклоняет голову, меняя угол, и проводит нетерпеливым языком по раскрытым губам Юджи, улыбаясь в ответ на тихий, сорвавшийся стон. На этот раз в поцелуе нет терпения, нет позволения Юджи задавать темп или быть осторожным. Это грубое, горячее скольжение губ и языка, заставляющее обоих задыхаться и жадно хвататься друг за друга, сжимая до синяков, требуя большего. — Если я пообещаю, что по-прежнему буду уважать тебя утром, — говорит Годжо невнятным, охрипшим голосом, прерывая поцелуй ровно настолько, чтобы вытолкнуть эти слова, — ты позволишь мне отвести тебя наверх? Юджи чувствует, как его желудок сжимается от волнения и острого, почти болезненного желания. Он смеётся — нервно, тепло, счастливо — и резко кивает. — Ладно. Да. Именно так. Давай сделаем это. Пальцы Годжо конвульсивно сжимаются на бедре Юджи от удивления — будто он и правда не ожидал, что Юджи согласится, — прежде чем потянуть его к лестнице. Может быть, это глупо романтично, но Юджи вдруг радуется, что им не придётся делать это прямо здесь, прижавшись к стене коридора или на диване в гостиной. Они спотыкаются на ступеньках, не в силах убрать руки друг от друга (или оторваться губами), и Юджи настолько отвлечён, что замечает только резиновые накладки на краях ступеней, с выпуклыми точками — что-то вроде шрифта Брайля для ног, — но эта мысль мелькает и мгновенно исчезает. Как только они добираются до второго этажа, Годжо замирает у двери, ведущей — предположительно — в его спальню. Юджи переводит дыхание и с любопытством смотрит на него, вдруг вспоминая: девять лет с тех пор, как кто-то был в его доме. Девять. Должно быть, ему было невероятно, невыносимо одиноко, и теперь он собирается впустить кого-то в самое интимное место во всём доме. Внезапно Юджи проникается тем, как этот очевидный барьер, должно быть, разрушал любую надежду на значимые отношения, и понимает: сегодняшний вечер может оказаться гораздо более напряжённым, чем он изначально предполагал. — Ты слишком много думаешь, — поддразнивает Годжо, чувствуя его скованность и с лёгкостью угадывая её источник. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Мне нравится, что ты здесь. Просто… — он делает паузу, открывая дверь, — эту комнату я держу в темноте. Даже с выключенным светом — точнее, с полностью отсутствующим, и Юджи краем глаза замечает в потолке отверстие для люстры, заклеенное изолентой, — он видит, что Годжо не лжёт. Стены абсолютно голые и выкрашены в тёмно-серый цвет. Кровать у дальней стены едва угадывается, укрытая такими же тёмными простынями и одеялом. Окна с обеих сторон скрыты за тяжёлыми, плотными шторами, не пропускающими ни лучика уличного света. Глаза Юджи отчаянно пытаются приспособиться к недостатку света, когда он входит в комнату. Немногочисленная мебель — всего лишь смутные тени, их очертания теряются в кромешной тьме. Резкий контраст с ярким, залитым светом жилым пространством внизу захватывает дух. Последний лучик света из коридора исчезает, когда Годжо закрывает дверь, и замок защёлкивается с мягким, почти неслышным щелчком. — Так нормально? Юджи облизывает губы. — Да, — выдыхает он, и на этот раз, когда его притягивают к поцелую, его тащат за собой, и Годжо глухо стонет прямо в его приоткрытый рот. В этой темноте слепота только обостряет все остальные чувства Юджи, делая его почти сверхчувствительным к руке, обвивающей его шею, к большому пальцу, скользящему вдоль хрупкой линии трахеи, к восхитительному трению члена Годжо о его собственный, которое заставляет бёдра непроизвольно дёргаться, а руки — дрожать от предвкушения. Он возится с краем рубашки Годжо, задирает её вверх и стягивает, бросая куда-то на пол вместе с его джинсами. Часть его отчаянно жаждет увидеть Годжо прямо сейчас, упиться зрелищем его обнажённой кожи собственными глазами, а не рисовать этот образ на ощупь. Но даже когда он начинает привыкать к темноте, Юджи различает лишь лёгкий намёк на белизну волос Годжо — и больше ничего, хотя он готов поклясться, что эти голубые глаза прожигают бесконечную пустоту, когда Годжо укладывает его спиной на кровать и толкает вниз. Паника, пронзающая желудок, вырывается испуганным, сдавленным вскриком, когда его спина соприкасается с матрасом, — и тут же утихает, успокоенная длиной тела, растянувшегося поверх него в извилистом потоке тепла, от плеч до самых лодыжек. Вес Годжо приятный, обволакивающий, он чувствует себя так, будто его бережно укутали в кокон. Юджи запускает пальцы в эти нелепые, мягкие волосы, крепко сжимая их, и сердце колотится так громко в ушах, что он задаётся вопросом — слышит ли его Годжо. Судя по довольному урчанию над головой, ответ, скорее всего, положительный. А затем — губы вдоль линии подбородка, спускающиеся к мягкой коже за ухом, скользящие по скуле, к виску, через гребень лба, прежде чем снова двинуться вниз по другой щеке. Когда Годжо наконец целует его снова, это яростный, требовательный поцелуй, оставляющий синяки на губах Юджи и срывающий приглушённые стоны из его горла, поощряя всё более отчаянные движения бёдер навстречу Годжо. Он даже не осознаёт, в какой момент теряет свои боксеры, а Годжо — остатки одежды, пока не чувствует, как чужая ладонь обхватывает его член, и грубый, гортанный стон вырывается из груди, когда он выгибается навстречу этому прикосновению. Стон быстро становится рваным — зубы впиваются в шею, метят её, и Юджи послушно подставляет горло, вздрагивая и извиваясь, когда его бёдра напрасно дёргаются в воздухе. Мягкий смешок прижимается к его горлу, прежде чем он чувствует, как Годжо смещается вниз по его телу, останавливаясь лишь на краткий миг, чтобы прихватить зубами один из сосков и заставить дрожь пробежать по всей коже, прежде чем двинуться дальше. Горячее дыхание на животе — его единственное предупреждение перед тем, как губы смыкаются вокруг истекающего возбуждением члена. Юджи дёргается с придушенным криком, бёдра снова взлетают вверх, руки сжимают простыни так сильно, что ткань предупреждающе скрипит, и Годжо быстро прижимает его к матрасу твёрдой, уверенной рукой. Юджи кажется, что он бормочет какие-то бессвязные извинения, и Годжо издаёт полный веселья, приглушённый звук — нечто среднее между смешком и мычанием, — когда снисходит к нему, скользя губами вниз, пока Юджи дрожит всем телом и охотно позволяет развести свои ноги в стороны. Живот сводит, когда влажное тепло рта Годжо скользит вверх и вниз, и ему до боли хочется снова податься навстречу. Скулёж — надломленный, отчаянный — сочится сквозь стиснутые зубы и быстро превращается в сдавленный стон, когда два скользких от слюны пальца надавливают на колечко мышц, слегка поглаживая и дразня в безмолвной мольбе — с намёком на давление, граничащее с приказом. Он пытается заговорить, но слова рассыпаются в благодарный стон, когда рот Годжо снова опускается на его член, скользя вверх и вниз быстрее, чем раньше. Греховный язык обводит нижнюю сторону набухшей плоти, и в этот момент один палец медленно проникает внутрь. Юджи задыхается, пятки вдавливаются в матрас, он беспомощно мечется между ласкающей рукой и ртом Годжо, что-то бессвязно бормоча, пока его медленно и методично растягивают. Ещё один хриплый вскрик вырывается наружу, и он корчится, когда два пальца внезапно входят внутрь и начинают работать над тем местом глубоко внутри, которое зажигает каждое нервное окончание в теле Юджи и заставляет его чувствовать, будто он вот-вот сойдёт с ума. Непрошеные, смущающие стоны льются из приоткрытого рта, и он цепляется за постель, пока удовольствие нарастает и накапливается, балансируя на самом краю. И ровно в тот момент, когда он чувствует, что остались считанные секунды до падения, так близко к разрядке, что можно закричать, — Годжо снова отстраняется. Юджи по-прежнему ничего не видит, но его глаза всё равно расширяются, и он рвётся вверх, будто собираясь броситься в погоню. Руки Годжо — изящные при свете дня, а сейчас горячие и огромные на груди Юджи — грубо толкают его обратно, удерживая на месте растопыренными пальцами, пока одна из ног юноши закидывается на плечо. Между грубыми, задыхающимися вдохами Годжо входит в него одним плавным, глубоким движением и начинает томительное, раскачивающееся движение. Каждый толчок скользит по тому сводящему с ума месту внутри и посылает волны удовольствия, пробегающие по и без того натянутым до предела нервам Юджи. — О боже, — выдыхает Юджи, вцепляясь в предплечья Годжо и наслаждаясь тем, как перекатываются и дрожат мышцы под его ладонями. Годжо наклоняется вперёд, приближая их лица, и его темп становится безумным, почти неистовым. Он прижимается носом к виску Юджи и низким, дрожащим голосом, словно атональный выдох, произносит: — Юджи… Он говорит так, будто счастливо балансирует на грани смерти. И это Юджи делает с ним такое. Момент кажется сюрреалистичным, искажённым собственным недоверием Юджи, когда Годжо кончает через несколько минут с крошечным, прерывистым стоном. Юджи следует за ним по пятам, дико вздрагивая от гиперчувствительности, и кончает так сильно, что все его чувства полностью блёкнут, а сам он цепляется за Годжо, захлёбываясь волнами удовольствия. Тепло разливается внутри, когда он медленно опускается с высоты, язык во рту становится тяжёлым, а конечности — ещё тяжелее. Вес Годжо приятен, он чувствует, будто его только что выбросило в открытый космос. Вокруг по-прежнему темно, пока он рассеянно моргает в потолок, молча поражаясь тому, что переживает даже малую толику того, что, должно быть, является повседневностью для Годжо. Мир кажется далёким и расплывчатым, когда Годжо медленно выходит из него и перекатывает их обоих на бок, прижимая всё ещё подрагивающего Юджи к своей груди, прежде чем натянуть одеяло им на плечи. Ткань мягкая, пахнет кондиционером для белья и чем-то едва уловимо мускусным. Губы прижимаются к его затылку — нежно, почти благоговейно. Юджи думает, что никогда в жизни не был так счастлив.