Суокова яма

Страшный сентябрь, горький, как полынь, сентябрь. Артемий осень всегда любил. Ее тоскливый запах перемен и перегноя всегда вводил его в то особенное состояние, когда отец мог достучаться до его разума только отрезвляющей оплеухой. Отец никогда не бил его, он вообще никогда никого не трогал своей силой, он просто правил. Как правят букву на листе бумаги или как поправит их город чума. Артемий Бурах, без пяти минут наследник кровавой ноши, просыпается на уже покинутой всеми сцене. В актерском ремесле он никогда ничего не смыслил, и всегда старался избегать соприкосновений с ценителями сего искусства, однако... Он поднёс руки к лицу и понял, что те в чужой крови. Проснись проснись ты все проспал тебе нужно проснуться Ты и те две тени, что продолжения тебя и отражения тебя, вы что натворили? Артемий, не чуя ног, спускается со сцены и выходит из театра. Ему нужно подышать свежим воздухом, но в ноздри забивается лишь дым и пепел. Рядом с ним сжигают тела люди в костюмах, закрывающих все тело и лицо. Одно из тел вытягивает руки навстречу огню, и те вспыхивают, словно облитые маслом. - Есть закурить? - спрашивает у Артемия один из сжигателей. Артемий засовывает влажные руки в карманы и ищет. На землю между ними падают и разбиваются ампулки из-под морфия. - Прости, не курю. - От такого бы и не грех было начать. Артемий уже разворачивается, когда на его плечо кладут руку и легонько встряхивают. - Просыпайся, это твоя станция. - Какая станция? - не понял Бурах. - Очень важная. Ну, собирай манатки и выходи, - мужик с этими словами указал на осколки от ампул, валяющиеся на земле. Артемий посмотрел вниз и увидел птичьи кости, затерявшиеся меж стекла. - Просыпайся, мы проезжаем очень важную для тебя станцию.

***

Что ты наделал? - Такой станции нет, - облизав сухие губы, говорит Артемий и смотрит в лицо своему соседу-попутчику. Тот щербато ему улыбается, косой-рябой, словом, какой-то душегуб. - Какой? - Которая для меня важна. Ты будишь слишком рано, мне выходить на конечной. На нормальное место в купе ему не хватило. Торопился слишком, поздно спохватился и запрыгнул прямо в грузовой вагон. Думал, что один такой умный, да... Поспать несколько дней в колючей соломе да на мешке не так страшно, как заиметь назойливого попутчика. Точно. Этот Попутчик. - Это Суокова Яма. Разве тебе в детстве не рассказывали, что старые легенды стоит слушать внимательно? - Мне много чего в детстве говорили, - Артемий приоткрывает тяжелые двери и смотрит из щелочки на вышеупомянутую станцию. Суокова яма в этот раз предстала перед ним покосившимся кирпичным домиком, с единственным фонарем. Публики, как и ожидалось, было немного. Хотелось чего-то выпить. Поезд тут останавливается минут на пятнадцать, он сможет выйти и найти на станции хотя бы воду. Человеческий организм, собака он такая, устроен так, что привыкаешь даже к, казалось бы, самой отчаянной ситуации. Когда Артемий впервые проснулся от своего опалённого волнением сна, станция выглядела как двухэтажное желтое здание, залитое закатным солнцем почти до красноты, с беззубой бабкой, что сидела на лавке у перрона и медленно пережевывала что-то челюстями. Кроме неё, на самом краю станции курил мужчина в чёрном кожаном плаще, и подросток что-то старательно выскребал на кирпичной стене. Стоило ему сойти на платформу, как разбитая дурным сном и усталостью голова отозвалась болью и.... да и что уж там, отправление поезда он благополучно проворонил. А потом еще раз проснулся на этой остановке. И еще раз. Говорят, твирь-трава в этом году разрослась так, что подобралась к самим Горнам, и щекочет тем небожителям горло, дразнит, рвёт, мечет. Злая, дурная трава, и забирает в свои тенета всех зевак. Вот и ты зазевался, Артемий. Может, ты просто никогда и не хотел возвращаться домой? Может, степь оказывает тебе огромную услугу, кутая в своём мареве. Артемий пошарил по карманам, найдя смятую купюру, пожухлую травинку, которую жевал перед тем, как запрыгнуть на поезд в Столице, и патрон от револьвера. Но у него нет... - Моя фамилия Данковский, - сказал курящий мужчина совсем близко с ним, - я уже все знаю о вас. Артемий не заметил, как тот оказался близко-близко, так, что терпкий запах его дорогих сигарет и кожи ужалил его во все возможные рецепторы - может, даже обжег через грубую ткань комбинезона. - Данковский, - говорит Артемий, протягивая ему кулак со сжатым в нем патроном. В прошлый раз он от всей души Данковскому врезал, по самой его холёной надменной роже, и его тело отлетело, словно тряпичная кукла. Хотя почему словно. И все же, чаще всего Данковский просто заряжает револьвер, что прячет под плащом из змеиной кожи, и стреляет в него. Иногда убивает и он, но чаще всего именно Даниилу, который Данковский, выпадает эта работа. Он обязан, смысл самого его в том, чтобы преследовать, идти по пятам, уничтожать. Он не злой, конечно. Ему просто написали эти действия. Артемий знает, что в одном из миров, из сценарных снов, брошенных на уровне черновика, они живут и работают бок о бок, два душегуба. И у Даниила нет этого отвратительного желчного запашка, и у него не чернеют губы и вены от принимаемого морфия и никотина, и он способен на многое, о, каким он мог бы быть кристально-безупречным. Он живет и наполняет бесполезное бытие Бураха неистощимым смыслом, энергией - ведь такие как он, что выращивают хрустальные розы, они ведь горят, горят ярко, заражая других своим огнем. - Чего ты хочешь, Артемий? - Данковский ловит патрон и его рука в перчатке замирает, прежде чем совершить отработанные по сценарию действия. Артемий хочет проснуться. И нет. Кажется, что он за всю свою жизнь - третий десяток уже идёт - так и не смог понять, кто он в отрыве от пут своей родины и семьи и чего он по-настоящему хочет. Лишь в этом мареве, что послала степь, он начинает догадываться - ему жизненно необходимо либо быть заражённым чьей-то волей, либо пребывать на волоске от гибели. - Хочется закурить, - говорит, наконец, Бурах.

***

Это сценарная ошибка. Наверняка. Артемий разминает ноги, хрустит шеей - его трапециевидная мышца на ощупь, говорили, словно из стали. Это все от тяжелой бестолковой головы. Он в этот раз очнулся посреди кладбища. Земля сырая, стылая, словно мертвая - не может быть, чтобы плоть Матери Степи была столь холодна. - Помоги мне, помоги. Еще одна из его теней, иной лик его, сидит в сырой и разрытой, словно грязная рана на теле, земле Клара. Клара никак не может появиться на сцене без слякоти под ногтями или хотя бы с чистыми коленками. Артемий тяжело опускается рядом с ней. - С чем тебе помочь, полоумная? - Ему надо подышать. - Клара не хочет объяснить нормально, и все роет, роет ногтями сырую землю, - его похоронили заранее, в этом сценарии ему не выиграть. Ну что с неё взять, посмотрите, у вашей чудотворницы облезает кожа на коленках и лодыжках, наверное, с мясом, наверное, до самых костей, и она рассеянно поправляет вязаную шаль на своих плечах. - Меня никто не любит и никогда не ждал, но все же для чего-то я нужна. И я сделаю это, - Клара шепчет в самую землю, всем ее червям и падальщикам, - я дам тебе вдохнуть. Земля, она, знаешь, тяжелая, прямо как твоё невыносимое бремя, и невозможно сделать выдох под ней.

***

Они в Театре. Все начинается и заканчивается Театром, средостением Города. Они в Театре, а это значит что представление начинается. Держи свои атрибуты персонажа - нож мясника да склянку для перелива крови. Вот уже дали свет, на большой стол с распростертым по нему телом, чьё лицо накрыто простыней. Очертания женские, и вздувшийся пузырь живота говорит о том, что оперировать надо срочно. Акушерство всегда вызывало в Артемий потаенный трепет, восхищенный и испуганный одновременно. Его руки слишком грубые, чтобы помогать роженицам, и тайна рождения столь его заворожила, что, когда их повели на естественные роды, Артемий едва смог сдержать слезы. В его голове судорожно завертелись остатки былых знаний. Какой срок? О, он должен быть готов, ведь любому врачу на своём веку хотя бы раз, но придётся принять роды. Но вон стоит по правое плечо Данковский, он, столичный пижон, тоже обязан что-то вспомнить, а Самозванка у левого плеча сможет успокоить будущую мать... - Кого мы должны спасти по твоему, Бурах? - обращается к нему Данковский, и угловатый свет от прожектора заливает половину его бледного усталого лица, - спасти мы можем лишь одного. - Да нет же! - восклицает Клара, - если вы развяжете мне руки, я спасу обоих. - И каким же это образом, позвольте ответить? У нас нет времени, чтобы давать тебе играться в свои предсказания, есть больной и его нужно спасать. Non nocere. Помнишь? Еще бы не помнить. Уж эту фразу ты в медицинском запомнишь. - Если нельзя спасти обоих, - Артемий, внутренне холодея, двигает губами по инерции, - то надо спасти мать. Данковский бросает на Бураха взгляд, полный негодования. - Да нет же! - Плод без матери не выживет, очевидно же, Данковский. Что на тебя нашло? Даниил ходит по сцене, размахивая руками, чёрными своими, и те на свету отливают кровью. - Это утерянные возможности человечества, безвозвратно утерянные! Мы даже не сможем дать им шанс проявить себя, сразу все, в помои, в грязь! Есть мы, чтобы плод реанимировать и вдохнуть в него жизнь! - Вы меня не услышите,- цедит Клара. Данковский широким шагом пересекает сцену и встаёт перед Бурахом, протягивая скальпель. - Что бы ты ни решил, надо резать. Лапаратомия по Пфанненштилю, - моргает раз, два, затем услужливо поясняет, - по надлобковой складке. Эта операция всегда кровь, но тебе к этому не привыкать. Артемий Бурах рассекает кожу с жировой клетчаткой, словно масло столовым ножом. Отодвигает фасции и ближние органы, подбираясь к алому средоточию - надутой, распираемой новой жизнью изнутри матке. - Спаси жизнь, Бурах, - прошептал с левого локтя Данковский, - она все равно не выживет. Потеряет много крови, загниет внутри и умрет, истекая испражнениями в своей постельке. Наша профессия обязует делать выбор. - Спаси жизни, Бурах, - прошептала, передразнивая, Самозванка с другого локтя, - и погуби сам себя. Посмотри на нее, ну взгляни, она еще дышит, изверги вы, твари, нелюди - у нее лицо прямо как у твоей... Артемий вскрывает плодный пузырь и вынимает ребенка, чьи плечики мнутся в его пальцах, словно пластилин. Кожа ребенка серая и липкая, а его головка сморщена и клонится назад под собственным весом. Кожа на его черепе столь прозрачна, что видно реки и ручьи вен, огибающие полушария. И плод, спасенный плод, чьи маленькие легкие еще не до конца раскрылись, внезапно вызывает у Артемия такое отвращение, такое омерзение своим видом, что только черные руки Данковского смогли спасти его от того, чтобы размозжить эту серую массу об кафель.

***

Ему снится, что с Даниилом они идут смотреть на новое чудо. Сейчас, в разгар эпидемий и войн только и остается, что чудеса строить. Благо, что декорации Столицы - хотя бы какое-то разнообразие. В затянутом синими тучами небе медленно тонул яркий желток солнца. Пахло сыростью и той самой ноябрьской тоской, что трогала руки и щеки своим дыханием. Еще не зима, но уже все готовится к своему летаргическому сну. Данковский умудряется и поспевать за его широким шагом, и разглагольствовать о том, что у него кончились сигареты его любимой фирмы, а остальные отдают горклым душком. - Как думаешь, очередная бутафория или выстрелит? - Я думаю, - говорит Артемий, - что ты слишком нервный, когда куришь реже чем раз в полчаса. В ярко освещенном зале без окон почти не было публики, лишь сидел взлохмаченный актер с сардонической улыбкой, что никак не мог расстаться с тростью. Рядом с Бурахом и его спутником расположились трое теней Артемия, в которых тот с ужасом распознал друзей детства - Лару, Рубина и Григория. А сзади них сели трое рабочих, с одинаковыми одеждами, лицами, и усами. Где-то он их видел.... - Не оборачивайся, Артемий. Те, кого убил - они в прошлом, - Даниил положил руку на его запястья, по привычке сверяясь с пульсом. - Я еще никого не убивал. - А, извиняюсь. Запутался со временем. Тогда тем более не оборачивайся - совесть чиста, когда их лица плохо запоминаешь. В зале погас свет прежде, чем Бурах успел обдумать его ответ, сцена озарилась прожектором, и на нее вышли братья Стаматины. Петр и Андрей, двухглавое четырехрукое тело, исторгающее шедевры вместе с запахом перегара, с зелеными от поглощаемого твирина венами и мутно-серыми, словно осеннее небо Столицы, глазами. Они демонстрируют чудо. Сначала на середину сцены выбегает крыса и встает на задние лапки, поправляя свой сюртук. Затем она выманивает быка с рогами с причудливыми опухолевоподобными выростами. Тело быка в пятнах изрытых язв и ран. Как хорошо, что они сидят далеко от сцены. - Здесь все ненастоящее. Вы все ненастоящие, и я ненастоящий, - говорит крыса и дергает быка за кольцо в носу. Тот со стоном двигается за ней. Братья стоят, прижавшись плечом к плечу, словно сросшиеся сиамские близнецы, пока мимо них проходит эта процессия. Затем Петр отделяется от брата, и шатающимся шагом подходит к краю сцены. Петра била мелкая дрожь и зубы его стучали, когда он заговорил. - Знаете, все мы незрячи. Мы строим из металлических балок и картона, мы строим то, что сами не можем осязать. Если бы наши глаза росли из сердца и самой души, треклятой души, если бы наши ноги были короче, и если бы мы умирали с открытыми глазами и спали, то все могли бы видеть чудо. Он стал снимать ткань со своего уродца, со своего детища, с хрустальной розы, что была сшита из картона, прибита лепесток к лепестку гвоздями, и пропитана кровью и алкоголем. В висках Артемия стучала кровь. - Пойдем, - прошептал, склоняясь к нему, Данковский и, сжав чужое запястье, потянул за собой. Они поднялись и прошли между пустыми сиденьями и вышли из зала. Они оказались в ярко освещенном коридоре с алыми обоями и крепкой дубовой дверью в конце, которая вела в чулан. Внутри, очевидно, было тесно и темно, и запыхавшиеся врачи тесно прижались к друг другу. У Артемия радостно защемило сердце от того, насколько же живым он себя сейчас ощутил, в этом мгновенном побеге. Каким живым сейчас был Данковский, с его возбужденно блестящими в темноте глазами и наверняка пересохшими горячими губами, которые он кусает и ку... Даниил поцеловал его первым, обхватив руками за пояс. - Как сейчас хорошо. Правда, Бурах? - прошептал он в чужие губы, - словно бы ты дал мне морфия, умирающему. - Да. Хорошо. Темнота обнимала их и скрывала от осуждающего глаза, словно утроба матери. - Когда я умирал, было так же темно. - Что? Бурах похолодел. - Но тебя рядом не было, - сказал Даниил, смотря на него широко распахнутыми глазами, - никто не дал мне морфия, когда я умирал. Артемий отшатнулся, отталкивая его от себя, прижался спиной к стене, нащупал ручку и ринулся прочь. Все было не так, все не должно быть так. Он еще не прибыл в Город, он еще не...

***

Пока не проснешься и не доедешь до Города, игра не начнется. Пока ты не сделал свой выбор, никто не погибнет. Ты ведь никогда не хотел нести на себе такой груз ответственности. Хотел ли ты на самом деле становиться врачом, или тебе не оставалось иного выбора в силу наследия отца? Возможно, умерев в процессе этой эпидемии, этого маленького конца света, ты сможешь наконец-то начать жить для себя. Артемий улыбается, открывая глаза. Он в этот раз снова очнулся посреди кладбища. Земля рыхлая и ноги Бураха проваливаются в нее. Эх, маленькая Самозванка, а все-таки ты к чему-то была. Зачем-то ты была, и было, видать, за что тебя любить. Артемий раскапывает место, где скреблась Клара. Копает час, копает два часа. Его руки чернеют, а голова наливается свинцом. Он копает, копает землю, а затем пальцами натыкается на чьи-то холодные губы. Еще живой. Тебе надо вдохнуть. - Зачем я еду на станцию Суокова яма? - шевелятся губы. - Чтобы добраться домой. Нет. - Чтобы принять наследие отца. Нет. - Чтобы... проснуться и сделать выбор в этой жестокой игре. - Просыпайся, ты проспишь свою станцию. - Артемия толкают в плечо. Попутчик толкает его. Без Бураха он не может сойти с поезда, не сможет доехать, он такой же пленник кошмарного сна, возведенного степными божествами. Попутчик не сможет коснуться Города, если не доберется до него и сгинет в Суоковой яме. С Артемием они неразделимы, как тень и ее человек. Артемий просыпается, вонзает Попутчику нож в грудь, поворачивает, как ключ, а затем сходит с поезда. Его встречает нежное касание степного ветра. Пешком по рельсам до Города еще несколько часов ходьбы.