Four paws

*а few years earlier*

      Феликсу семнадцать, он солнечный и полон энтузиазма. Корея встречает его тёмным небом, толпой людей в аэропорту, удушающим запахом машин и проливным дождём. Лис поудобнее перехватывает рюкзак и ловит местный вайфай. Он скидывает сестре селфи с поцелуйчиком и передаёт привет всем. Немногие друзья уже буквально через час закидают просьбами попробовать как можно больше разной еды и скинуть миллионы фоток, мама спокойно выдохнет, бабуля закатит глаза и пойдет молиться за его здоровье, а отчим снова будет ворчать, потому что Феликс странный.       Из всей небольшой общины, которой они жили в родной для парня Австралии, он один выбрал человеческую сторону как «дневную», хотя лисы предпочитали ходить на двух ногах по ночам, что обуславливало их, кхем, работу и образ жизни в целом. Но не Феликс, нет.       Он любил нагретый солнцем асфальт, людскую суету и наблюдать за смеющимися детишками на пляже. Старшие недобро косились на него, а сверстники всё меньше общались, поэтому Феликс зарылся в учёбу и пораньше выпустился из человеческой школы, в которую ходил. Он уже некоторое время хорошо общался с тётушкой, которая когда-то давно, как и он, выбрала быть человеком и уехала в Корею. Поэтому он не долго думает, когда тётя приглашает в гости на лето, и улетает ближайшим рейсом.       Феликс широко улыбается, зачёсывает назад светлые волосы с выцветшими рыжими прядями, застёгивает куртку и выходит из аэропорта навстречу дождю. Тётя дала ему адрес их квартиры, и Ли планирует поймать такси, но в поле зрения, как назло, ни одной машины, поэтому парень натягивает капюшон и выходит из-под навеса.       Феликс шагает по тёмной обочине дороги, по капюшону постукивает мелкий дождик, в наушниках звучит задорная музыка, а на веснушчатом лице всё ещё сияет солнечная улыбка. Лисья интуиция внезапно кричит «ОСТОРОЖНО!!!», Феликс оборачивается, а потом чувствует удар в живот. Земля уходит из-под ног, а мир вокруг куда-то пропадает.

* * *

      На дворе поздний вечер, в доме за городом буквально в сотне метров от небольшого леса выключен свет. Сынмин сидит возле панорамного окна в гостиной на первом этаже и потягивает какао. Он буквально час назад отошел от прихода, и его руки всё ещё немного трясутся, в наушниках тихо играет виолончель. Что-то из бессмертной классики.       Он даже не помнит, откуда у него взялась двухчасовая запись концерта, но слушает её каждый раз, потому что это помогает. Рядом на полу лежит пакетик с несколькими цветными таблетками. Взгляд то и дело падает на него, но нельзя. Сейчас нельзя, потому что это последнее, а до конца лета ещё хренова туча времени. Нельзя угадать, в какой момент домой завалится мамаша или прикатит блудный старший брат. Ну или когда просто захочется…       Сынмин ёжится и натягивает на плечи одеяло. Только сам не знает, от подувшего откуда-то лёгкого ветерка (наверное, брат снова оставил окно на кухне), или от мыслей о семье. Где-то тут должны быть кавычки… Парнишка усмехается сам себе.       Возле главного входа слышится рёв мотора, а потом возня возле двери. Сынмин собирается тихо встать и уползти к себе в комнату, но дверь открывается раньше. Парнишка удивляется, когда слышит не стук каблуков и мат мамаши, а тяжёлые шаги брата. Обычно он появлялся дома раз в неделю, а то и реже, и Сынмин точно слышал его утром, когда собирался в школу.       Он поднимается с пола и плетётся к двери, осторожно высовывает голову в коридор. Над входом горит медленно умирающая лампочка, брат опирается рукой на стену, его малость пошатывает, а на полу лежит синяя спортивная сумка. — Сы~нми~нни~, — тянет старший, когда поднимает голову и вылавливает расфокусированным взглядом тощую фигурку. — Короче, без базара, — он отлипает от стены и даже почти ровно стоит. — Я на что-то наехал, — старший тычет носком кроссовка в сумку. — В смысле, ты на что-то наехал? — у Сынмина голос слабый, но в доме стоит звенящая тишина. — Ой, малыш Минни после прихода что ли? — брат опускает руку на голову и ерошит волосы младшего, пока тот садится на корточки возле сумки и открывает её. — Ебать! — Сынмин аж падает на пол от шока. — Ну во-первых, ты ещё маленький, — старший смеётся, — а во-вторых, ты всё ещё не в моём вкусе. — Ммм… Ты пошутил, я тоже посмеялся, — Сынмин закатывает глаза. — Где ты, мать твою, ездил, что сбил БЛЯДСКУЮ ЛИСУ!!! — Да я сам охуел! — старший трёт глаза и достаёт из кармана пачку сигарет. Одну берет себе, ещё одну протягивает брату. Сынмин качает головой. Не сейчас. — Отвернулся на секунду от дороги, а потом чувствую, машина скаканула. Я пока тормозил, чуть в парапет не въебался. — В отбойник, — поправляет Сынмин. — Чё? — Отбойник. — Ебать ты умный, конечно, дохуя, — заключает старший и опять усмехается. — Так, всё, я отвалил. — Охуеть, а мне что с этим делать? — Сынмин тычет в сумку. — А с этим, братишка, ебись уже как-нибудь сам, потому что мне вообще до задницы, на самом деле, я просто совесть очистил… — он вываливается за дверь. — А и это, — дверь снова открывается, и из-за неё высовывается голова, — там в боковом кармане тебе на жизнь. Не сдохни, малыш, скоро вернусь, — дверь окончательно закрывается, а Сынмин так и сидит на полу в коридоре и смотрит на синюю спортивную сумку. Совесть он очистил, ага… Было бы что очищать.       Да, его брат еблан. Да, у него тупые шутки юмора, за которые хочется втащить по челюсти. Да, он в принципе не умеет общаться нормально вообще ни с кем. Но только благодаря ему у Сынмина ещё не съехала крыша. Хотя давно могла бы. И сам Сынмин ещё не съехал из дома. Хотя давно мог бы. Его отчим отсиживал очередной срок, мамаша таскалась чёрт знает где и с кем, а когда появлялась — орала, вытаскивала из дома все деньги и вещи, которые можно продать, и отваливала на неопределённое время. Брат, конечно, тоже был не подарок, и как курица с яйцом не носился, но заботился больше всех. Он ещё подростком свалил из дома на отцовской машине, но появлялся пару раз в месяц, когда родителей не было. Подкидывал денег на жизнь (Сынмин не хотел думать, откуда брат их брал), временами интересовался здоровьем и учебой, даже немного помогал. Он был хорош в математике, на самом деле. Ещё брат подкинул ему таблеток «чисто для расслабления по выходным», но Сынмин иногда перебарщивал. А иногда и не по выходным. Тогда старший подкинул номер знакомого, который работал в неотложке и умел держать язык за зубами. Он был у Сынмина на быстром наборе.       Парнишка кое-как собирается с мыслями и возвращается к животному в сумке. Он тычет пальцем в голову, но никакой реакции нет. Тогда Сынмин прикладывает руку к животу лисы и чувствует, что та хотя бы дышит. Ну, уже лучше, чем ничего. Трупов в этом доме ещё не было, и иметь не хотелось бы. Он аккуратно, как может, тащит сумку в гостиную и перекладывает животное на потёртый диван. В процессе он задевает лапу, лиса скулит и открывает глаза. Сынмин пугается и роняет животное (хорошо, что на диван), а потом обращает внимание, что передняя лапа изогнута под каким-то неправильным углом. — Господи боже, блядь… — тихо матерится Сынмин и тянет к лисе дрожащую руку. Животное скалится и рычит, рыжая, немного грязная, шерсть на загривке и хвосте встаёт дыбом. Лиса пятится назад, насколько может и припадает к дивану. — Мне не будет больно, если укусишь, но тогда я просто выброшу тебя на улицу, и делай, что хочешь, — Сынмин вздыхает. Животное рычит ещё какое-то время, но медленно замолкает и даёт погладить себя между ушами. — А теперь просто ложись и лежи тут.       Сынмин идёт на кухню и молится, чтобы в холодильнике было ну хоть что-нибудь, а не как часто бывает в этом доме после брата, который ест за целую армию. Он находит открытую бутылку молока, в ней не много, но парень выливает его в глубокую тарелку. Ещё в холодильнике откуда-то находится заплесневелый хлеб, который метким броском через плечо отправляется в мусорное ведро, и какой-то не очень хороший мясной фарш, который парнишка всё же решает предложить животному. Ну потому что…ну, а вдруг сойдёт?       Сынмин со всей осторожностью, на какую вообще сейчас способен, несет всё в гостиную и ставит на пол, затем он хочет снять животное с дивана, но вытянутая челюсть щёлкает в опасной близости от пальцев, поэтому парнишка ещё несколько минут наблюдает за попытками лисы слезть самостоятельно. А потом психует, хватает животное за шкирку и опускает на пол, за что получает максимально оскорблённый взгляд.       Следующим утром (ближе к обеду, вообще-то) Сынмин отвозит лису в город в маленькую ветклинику, где как-то подрабатывал волонтёром. Сынмина просвещают, что лиса на самом деле лис, накладывают гипс на повреждённую лапу, но больше никаких травм не обнаруживают. По знакомству проверяют на всяких паразитов и болезни. Часа два спустя их обоих отпускают с миром на хуй и говорят приехать через месяц.       Уже в автобусе на обратной дороге лис получает имя Ёнбок и недовольно кривится, но всё равно позволяет чесать себя за ухом, сидя в потрёпанном рюкзаке.

* * *

      Сынмин ощущает, как тело немеет. Он лежит на полу, потолок плывёт, а стены движутся по кругу. Он медленно сжимает и разжимает ладони и постукивает пальцами по полу. Почти ничего не чувствует.       Больное с раннего детства колено начинает ломить, и Сынмин сильнее сжимает челюсть. Он знает, что сейчас будет приступ адской боли, от которой хочется то ли на стену лезть, то ли отрезать к херам собачьим всю ногу. Ощущение, будто сустав медленно выворачивают в обратную сторону, вывихивают кости. Сынмин заставляет себя дышать ровно и не кричать. Всё равно бесполезно, так потом ещё и горло болеть будет.       Не то, чтобы у него хорошо получается. Это длится всего несколько минут, но кажется, будто две вечности прошло. А потом всё резко прекращается. Он не ощущает жёсткого пола под собой, тело становится лёгким, и парень чувствует себя листочком на ветру. Сынмин закрывает глаза и видит, как по внутренней стороне век расползаются красивые цветные узоры. Он лежит так сколько-то времени, а потом открывает, и разноцветные узоры обретают очертания немногих вещей в комнате, а цвета хоть и остаются пёстрыми и всё время перетекают друг в друга, но становятся немного приглушёнными. Приятное ощущение. Утром всё будет прекрасно. Он даже сходит на дополнительные. Наверное. Если не проспит.       Тело внезапно пробивает мелкая дрожь, дышать становится сложно. Сынмин переворачивается на бок и поднимается на локте. На губах чувствуется что-то влажное. Он подносит руку к лицу и размашисто вытирает нос и рот. На тыльной стороне ладони остаётся вязкая красная дорожка. Голова кружится, когда парень медленно встаёт, опираясь на кровать и тащится к столу. В ящике лежат салфетки, но не успевает достать их, ноги подкашиваются и Сынмин заваливается на бок. В голове обратным отсчёт до момента встречи головы и пола. 3. 2. 1. Уда…стоп! А где?       Из большого окна льётся бледный свет. Сынмин пытается поймать фокус и вылавливает очертания человеческой фигуры. Мужчина. Парень. Где-то с самого Сынмина ростом. Не тощий, но худой. И тёплый. Даже горячий. От голой кожи жарит, как от печки. С одной стороны, приятно, с другой — напряжно. Он сидит на коленях и одной рукой держит Сынмина чуть ниже лопаток, предотвращая падение. Ну или ему так кажется, потому что где-то на полу возле стола, вроде, валялась подушка, на которую Ким мог благополучно упасть и уже отключиться, а всякие загадочные красавчики просто были в его голове. Хотя этот точно не в его вкусе, но подсознанию виднее. — Таких трипов я ещё не ловил… — бормочет Сынмин. — Надо почаще дозу увеличивать, — он расплывается в непонятной улыбке. — А то всё цвета да цвета, иногда звуки странные… — Почему ты это делаешь? Ты гробишь себя! — человек говорит быстро, громко и с ярким иностранным акцентом, от которого умирают уши. Умирают буквально на мгновение, потому что голос глубокий и приятный настолько, что не только уши, а и душа, и сердце, и что там ещё есть, оживают и улетают куда-то в неизведанное. От этого голоса уносит получше, чем от таблеток. Если бы ещё он не тараторил так быстро и громко… — Ты думаешь о своих родных и близких, don't you? Считаешь, кому-то будет легче, if you die here now, или если загремишь в больницу, или если натворишь something? Почему? Почему? Whywhywhywhywhywhywhy? — парень трясёт Сынмина за плечи, а тот морщится то ли от кривых предложений и английских вставок, то ли от неприятного ощущения в целом. Хотя нет, всё-таки от кривого корейского… — ДА ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГУ Я ПО-ДРУГОМУ! — Сынмин как-то внезапно для самого себя осознаёт, что его не глючит.       Он, на самом деле, не так уж и сильно удивляется присутствию постороннего человека в доме, потому что у брата много знакомых, которые иногда приходят ни с того, ни с сего в его поисках. Но этот парень не похож на одного из них. Сынмин не может сказать, что именно не так, но он точно другой. Хотя бы потому, что выглядит действительно обеспокоенным и говорит о каких-то странных вещах вроде семьи и друзей. Знакомые брата даже слов таких не знают. Сынмин срывается. — Нет у меня друзей, нет у меня близких, никого нет! Отца я в жизни не знал и знать не хочу, отчим либо за решеткой сидит, либо бухает и пиздит окружающих, мать ведёт себя как дешёвая шлюха, а старший брат… — парень резко замолкает. — Он не справляется с этим всем. Он бросил учёбу, я не знаю, чем он занимается, но он хоть как-то заботится обо мне, — Сынмин обнимает колени. — Да, он редко приходит домой, но всё равно чаще остальных. Да, он иногда ведёт себя, как мудак конченый и спихивает на других свои проблемы, но он всё ещё лучше мамаши, которая чуть не продала меня какому-то дружку за бутылку. Да, он посадил меня на эту дрянь, но только после неё мне становится немного лучше, и есть силы топать утром на учёбу в блядскую школу и что-то там делать, потому что, если моя успеваемость скатится, родителей попросят явиться в школу, а являться, по сути, некому, и если в этом начнут копаться, меня заберёт служба опеки, — Сынмин тараторит неразборчиво, прячет лицо в коленях и, кажется, всхлипывает. Феликс в растерянности.       Он спокойно себе спал на диване, где его оставил странный, болезненного вида, младший брат того парня, который его сбил пару дней назад. Сначала Ли думал немного проспаться, пока срастётся перелом, а потом тихо свалить, но… Лис почувствовал что-то неладное, когда наверху раздался болезненный стон. Он кое-как доковылял до единственной открытой комнаты на втором этаже и увидел картину, от которой все внутренности перевернулись. Дальше Феликс не сильно понял, что именно делает, но парень оказался лежащим у него на коленях и несущим что-то непонятное. У него были огромные зрачки, его всего била дрожь, а на полу валялся пакетик с небольшими таблетками. Феликса просто прорвало. — Прости, — Феликс осторожно похлопывает дрожащего парня по плечу. — Это не моё дело, не надо было на тебя ругаться. Я думаю, мне стоит уйти, — он встаёт и идёт к двери. — Спасибо, что позаботился обо мне, хоть и недолго. — Что? — Сынмин не очень понимает, о чём он говорит. На самом деле, просто не может, потому что только сейчас осознаёт, что странный парень, который взялся в его комнате из ниоткуда, ещё и был абсолютно голый. И судя по всему, ему нормально. Сынмин быстро закрывает лицо руками, — Блядь! — А, ой… — до Феликса тоже доходит, как это всё сейчас выглядит, и он моментально заливается краской. А потом не придумывает ничего лучше, чем превратиться обратно в лиса, потому что…ну… Он запаниковал! Наверное. Боже, если кто-то из его «собратьев» узнает, что он сделал это, его на кол посадят и на костре сожгут сто раз!       Сынмин думает, что его всё ещё глючит, потому что он буквально видит, как красивый голый парень в его комнате уменьшается, обрастает рыжей шерстью и превращается в лиса, которого он оставил спать в гостиной на первом этаже. Ким отползает назад, когда животное хромает в его сторону, а потом замечает раскрашенную гипсовую повязку, которая валяется на полу возле двери. Парень упирается спиной в стену и продолжает огромными глазами наблюдать, как лис подходит и садится напротив в полуметре от него. Они сидят и смотрят друг на друга в полной тишине, пока в какой-то момент, уже ближе к утру, Сынмин не проваливается в сон.       Он просыпается в своей кровати и первым делом находит на подушке рядом записку, выведенную кривоватым почерком: «Я, скорее всего, напугал тебя, прости. Меня зовут Ли Феликс, и я не знаю как, но я хочу помочь тебе. Если ты не против. Пожалуйста, не отказывайся.»       Сынмин комкает листочек в руке и хочет встать, но ноги придавлены чем-то тяжёлым. Он поднимается на локтях и видит, развалившегося поперёк кровати, рыжего лиса. «Бляздец, товарищи!» думает Сынмин «Кажется, я попал…», а вслух говорит: — Тогда нужно сделать что-то с твоим корейским, а то он ужасен, — на что лис фыркает и отворачивается.