Раскол

      — Д-дилюк…       — Нет! Не говори ни слова!       Худоватый юноша, кажется, прогнулся под тяжелым весом своего отца. Багровая жидкость окрасила мягкую траву в округе в красный цвет. Тяжелые ветви дуба больше не выглядели так жизнерадостно. Они давили. Давили и сужали этот и так тесный мир, до маленького кусочка.              Красный.              Эту трагедию запомнил весь Мондштадт. День, когда кровавая луна взошла на ночное тусклое небо. Тот день, когда первый и единственный кровный наследник превратился из юноши… В мужчину.       — Пожалуйста… Сделай это.              Такова была последняя воля отца. Дилюк слишком любил старшего, чтобы противиться ему. Он всегда его слушался. Он всегда был «хорошим мальчиком».              Все детство. Все свои годы, Дилюк рос под крылом Крепуса.       Он помнил все. Помнил, как отец возил его на ярмарку, где покупал ему вкусные спелые груши. Он вспоминал как первый раз взял в руки отцовский меч. Первый раз взмахнул им и разбил отцовскую вазу. Тот совершенно не злился. Но Дилюк ещё несколько дней самостоятельно склеивал её по фарфоровым кусочкам.              Воспоминания проносились одно за другим, словно ураган эмоций, которые проникли в сердце колким выстрелом.              Обмякшая рука потянулась к лезвию, которое уже лежало направленным на мужчину. Тихо поблескивая, оно отражало всю боль, оставшуюся на лице Рагнивиндра старшего.              Дилюк помнил тот день, когда в первый раз обрёл глаз бога. За свою непоколебимость. За своё бесстрашие.       Он засиял в тот день. Как яркий Феникс. Яркий огонь. Которому суждено было потухнуть в своей же тени.              — Прости меня…       Из горла выскочил хриплый стон. Боль настолько заполонила грудь, что было невозможно держать её в себе. Весь мир  вдруг стал темным. Ни единого лучика света. Ни единой зацепочки, за которую можно было зацепиться, лишь бы не утонуть.              Сзади послышались оглушительные крики и ржание коней. Они пришли. Но так поздно. Так чертовски не вовремя, и так жестко поздно.       «На пару минут бы раньше… Успели бы… Успели бы!»       — Я. Я… Я не.              — Дилюк, посмотри на меня. — Еле державшийся Крепус поднялся на лопатки, чтобы увидеть своего сына в последний раз. Из рта предательски потекла кровь.  Они стукнулись лбами. Это был их жест с детства. Отца и сына.       — Ты. Ты не виноват.              — Да нет! Я… Это все Я! Это моя вина. — Взгляд Дилюка больше не был направлен на отца. Он был. Словно окутан в пустоте. В своём тумане.              — Послушай меня. — По щекам Крепуса постепенно вырезались темные полосы проклятья. Фиолетовые полосы вытесняли последние лучики жизни мужчины, не давая ему выразить всю любовь, которую он хотел.       Рука Крепуса стремительно сжала руку сына. Они оба поняли к чему был этот жест.              — Нет. Папа.       — Дилюк.              Посредственный строгий тон вернул Дилюка в мир. Этим тоном отец всегда показывал ему пример. Так, как надо. Каждый раз когда у него что-то не получалось. Или он забывался… Его встречал этот строгий голос. Только теперь он не казался таким строгим.       Скорее. Беспомощным.              Мальчик поднес лезвие к сердцу мужчины. Последний взгляд друг на друга. Еле видный надрез.              — Я. Горжусь тобой. Покончи с этим. И забудь навсегда.              Лишь один удар и лезвие почти в всю длину вошло в сердце благородного. Но больше не было крови. Вместо неё из раны вытек туман порока, который окутал душу невинного. Крепус обмяк в руках сына, и с спокойным выражением лица ушёл из этого мира. Он покинул этот мир вместе с всем самым добрым, с чем рождались герои.              К тому времени подоспела конница. Наивные солдаты рылись в трупах, пытаясь найти подсказки, или просто делали вид, что искали их. Всем было все-равно. Все просто выполняли свою работу.              С коня спал рыцарь, чей холод заморозил этот лес, как и воспоминание в сердцах двоих.       — Что. Что ты… Сделал?              Абсолютно чужой гонор прозвучал со стороны. Абсолютно чужие слова… Абсолютно другой стиль.       «Что изменилось? Что произошло с тобой, кого я знал в тот момент?»              Чужие шаги быстро направились к карете, где сидели родственники. Тишина.              Дилюк очумленно повернул голову направо. Держа в руках недавно живого отца, его руки предательски пульсировали, пытаясь дать тому понять, что это все по-настоящему.              Единственное что ему сейчас хотелось, так это лишь то, чтобы его боль разделили. Человек, который был для него всем — передал это место ему.              Но для кого ему быть кем-то? Для кого ему. Быть?       Он не был особенным для всех других, он не хотел власти или признания. Для него всегда были лишь два человека. Его отец и его… Брат? Любовник?.. Тот, кто понимал его? Кто?              Юноша попытался сказать какой-то бред, в виде какого предложения, но его сердце разбилось. Второй раз. Когда он понял, что ему больше не с кем делиться своей болью. Его унизили. Его разбили.              Повернув голову, Дилюк встретился с абсолютно трезвым выражением лица. Словно ничего не случилось.       Никакой боли. Никакого страха. Лишь…              «УЛЫБКА?»              Крайние уголки рта приподнялись, и сделали некое подобие улыбки на лице Кэйи. Холодная, словно айсберг, страшная и презренная улыбка. Она была здесь ни к чему. Как будто он потешался. Как будто ему нравилось все это.              — Почему… ПОЧЕМУ ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ?       

***

             Дилюк проснулся в своей спальне. Абсолютно один. Как и во сне. Он перевёл руку с меха на свою грудь, пытаясь тщательно нащупать сердце. Он кричал во сне. Казалось, что это было наяву. Но все его истерики прошли со временем. Он пронес этот груз один, в одиночестве.              — Почему. Почему снова этот сон.              Дилюк огляделся по комнате. Все вроде бы привычно… Если бы не бутылка вина, лежащая на полу, около снятого корсета.              — Блять.              Дилюк перевёл взгляд. Он знал, что он не пил вчера. Но он также знал, кто пил вчера. Кэйя влиял на него намного сильнее, чем алкоголь. Поэтому ему и пить не приходилось.              Волосы были взъерошены, почти по всему телу элегантно проставлены засосы. В его стиле. Можно было подумать так Кэйя показывал свою любовь.              Хах, нет.              Так Кэйя показывал что тот принадлежал только ему.       Дилюк резко встал с кровати, попутно расшвыривая вещи под своими шагами. Он направился в гостинную. Там, он полагал, сейчас его встретит горячий чай. Служанки винокурни всегда знали как утешить их хозяина, потому что привыкли к подобному. Хотя при уходе Кэйи, всегда косо на него смотрели или недвусмысленно намекали, что его больше здесь видеть не желают.              Но Дилюка остановило лишь одно.       Звон колоколов.              — Что за херня.              Минутная паника. Парень подбежал к окну и распахнул его во всю ширь.       Запах Гари бросился в нос. Снова этот запах. Запах смерти…              — О нет. Нет… Что блять…              Вокруг Мондштадта висело огромное бисеровое облако. А вокруг. Вокруг развивались языки божественного пламени, которые были посланы для очищения. Он горел. Город горел. Точно также, как и раненное сердце, когда его рану вскроют опьянëнными поцелуями.              

to be continued