Столкновение.

Звук мечей раздается по голой, осеянной солнечным светом опушке. Цветы здесь давно не растут — вытоптали будущие воины. Здесь, в укромном уголке леса, еще совсем молодые ребята и напротив, пожилые, мудрые старики, обучаются мастерству ведения боя. Единственное отличие каждого — черты лица, телосложение — в общем, внешность и тело, — в армии не положено отличаться друг от друга, быть личностью. От них требуется немного: послушание, верность делу, мастерство меча и мобильность. Они, не смотря на тяжесть, усталость и увесистые доспехи должны быть ловкими и быстрыми, словно ястребы. В армию никто не возьмет слабака и лентяя — выгонят в первый же день. Достойным, уважаемым воином здесь может стать лишь стойкий, отважный и сильный, а таким щедро платят. Оттого и идут в армию многие бедняки — обрести уважение и прокормить семью, хоть и знают, что вряд ли они долго продержатся — убьют или чужие, или свои. Такова уж у них, у воинов, судьба. Они потому и меч из рук не выпускают — везде опасность. Постоянно им машут, тренируются, чтоб как можно дольше жить да семье деньги нести. Отчего свои своих бьют? Опять же, чтобы обворовать и больше принести домой. Так и существуют они в страхе и незнании, проснутся ли на следующий день. — Как думаешь, магам проще? — спрашивает кто-то из молодых своего товарища. Тот презрительно морщится, сплевывая слюну, да меч к горлу юнца приставляет. — А ты думаешь чего, им там плохо живется, в башнях-то своих? — он делает взмах, оставляя на шее воина тонкую царапину, — Жрут три раза в сутки, плетут свои Нити чертовы и беды не знают. Их бы к нам — сразу же без голов-то и пооставались. Он останавливается на минуту, чтобы плечи размять, а после говорит: — Знал ты, дурак, что у каждого мага семья сытая и одетая? Им рукой движение сделай — вот и свинья запеченная, еще одно движение — и платье для дочери с золотой вышивкой. Собеседник смотрит, недоверчиво косясь, а затем садится наземь, когда командир сообщает о пятиминутном отдыхе. — Маги-то? Раз так, то почему они не живут все в Красном? — Дурак ты, что ли? — усмехается старший, проводя ладонью по отросшей бороде, — Где же это видано, чтобы кто-то из нас к Высшим совался? На том и был окончен разговор.

***

Мокрая листва, лунный свет, освещающий самую глубь леса, кричащие словно в ужасе птицы — во всем Чонгук видит негостепреимность Пятого измерения, его какую-то по-детски глупую и мнимую враждебность. Люди здесь тоже такие — будто бы злые и серьезные, но на самом же деле беззащитные и в какой-то мере жалкие. Смешно иногда смотреть на них, всех таких серьезных и величавых, думающих, что в их образе заключена великая сила. Иронично, что о настоящей силе они даже не ведают. Смотришь на них, словно на детей, и думаешь, к чему весь этот пафос и сообщающее о пренебрежении лицо. Словно бы от этого их сила или разум станут сильнее. Чон действительно не понимает их. Под ногами трескаются ветки, и звук этот, глухой и тихий, отдается в ушах, почему-то, очень громко. Еще когда Чонгук только переродился в теле этого человека, он удивился невероятно чуткому слуху. Будто не такой, как у всех. Даже не в физиологическом плане. Это тело чувствовало, слышало и ощущало все по-иному, гораздо ярче и четче. Иногда это даже пугало, потому как раньше с такой чувствительностью не сталкивался. Быть может, это потому, что раньше он не был в теле музыканта, причем весьма одаренного. Кто знает. Он взбирается на невысокий холм, оглядывая темный, мрачный лес взглядом, и цепляется взглядом за самую высокую сосну. Небо ясное, безоблачное, звезды, будто мука, рассыпались по темно-синему, почти черному, полотну, и Чон, очарованный этим, запрокидывает голову, легко улыбаясь. Где-то вдали слышатся крики птиц, а совсем рядом пение сверчков. Кое-где пробежит белка, на какой-нибудь ветке вспорхнет вверх ворона, и ни один звук не ускользает от слуха демона. Совершенно тихо и спокойно. Спустя какое-то время брюнет все же подходит к одному из деревьев, вдыхая его запах. Он срывает пару цветов и листьев, но после лишь раздраженно выдыхает, понимая, что ни один из них не может быть заменой их фауне. Ничто из этого не сможет быть использовано в качестве ингредиента для особого Заряда. — Черт. Его сил будет недостаточно для перемещений между измерениями. Когда он был еще совсем юн, отец учил его не рассчитывать на демонические силы, а полагаться лишь на мощь собственного тела; потому Чон и слаб, как демон. Попав в Пятое, он сразу же начал развивать свои способности по тем книгам, которые ему достались от матери, однако этого было мало. Слишком мало. Для возможности управлять пространством требовался гораздо более высокий уровень, чем он имеет сейчас. По этой причине демон и решил прибегнуть к тому, чтобы создать Заряд, позволяющий без помощи книг развивать свою силу. Он сложный и, нужно сказать, весьма ненадежный, но иного выхода не было. Бесшумно войдя домой, чтобы не разбудить уже давно спящих родителей, он на носках проходит в свою комнату, на ходу снимает пропитанную уличной прохладой толстовку, расстегивает ремень на черных широких джинсах, и, наконец, свободно выдохнув, валится на кровать. Рука безвольно свисает с кровати; ослепляющий лунный свет заставляет парня прикрыть глаза, и все тело постепенно расслабляется, медленно погружаясь в липкую, сладкую негу. Окно, приоткрытое еще с утра, пропускает ночную свежесть в комнату, и Чон, дернувшись от холода, овеявшего его тело, накрывается одеялом, так и не сняв с себя штаны. Перевернувшись набок, парень натягивает одеяло повыше, на самый нос, и засыпает с улыбкой на потресканных губах. Тэхен тем временем, взяв в руки книгу, садится на стул, уже по привычке закидывая ноги на небольшой и шаткий стол, и, всунув в уши наушники с играющей в них американской попсой. С души сразу же будто груз спадает, когда он слышит спокойную, расслабляющую мелодию любимой песни, которую он нашел еще пару дней назад. Исполнитель, кажется, поет что-то о любви, но Ким очарован совершенно не этим — ему до волнительной дрожи в теле нравится сама музыка, такая тихая и уже будто бы родная. Строчки книги быстро пробегают перед глазами Тэ, заставляя его погрузиться в свой мир, совершенно иной и идеальный. Он нравится Киму больше реального — в нем хорошо, уютно и спокойно. В нем не нужно бегать от проблем, потому что их и нет; в нем существует лишь персонаж книги и окружающий его мир. Тэхен никогда не любил читать книги, которые морально сложно переносить, и именно поэтому он читал лишь наивные, несколько глупые дамские романы, где у героини толпы поклонников и лишь один любимый человек. Читая очередную красивую историю любви, Тэхен краснел, прикрывая улыбку ладонью, и перелистывал страницу за страницей, желая, наконец, увидеть счастливый конец, с поцелуем и клятвой в вечной любви. Это заставляло парня успокаивать неистово бьющееся сердце, восстанавливать сбившееся дыхание и пищать — пищать так радостно и по-девичьи. Уже перелистывая пятнадцатую страницу, блондин слышит, как в комнату беспардонно вваливается мать, закутанная в свой белоснежный халат и недовольно хмурящаяся. — Ким Тэхен, на часах половина третьего ночи. Почему я должна просыпаться от твоих шебуршаний в такое время? Ты ведь знаешь, что у меня чуткий сон. Школьник, вздрогнув в испуге, виновато опускает голову, сразу же убирая книгу в скрипящий ящик стола, чтобы мама, не дай бог, не увидела обложку с целующейся парой. — Извините, мама, мне не спалось и я... Я уже ложусь. — он сразу же подскакивает с места, начиная переодеваться, и снова сталкивается с недовольным лицом женщины. — Раздеваться перед матерью — какое хамство! Она, хлопнув дверь и что-то сказав о завтрашнем разговоре, уходит так же неожиданно, как и пришла, а Тэ, цокнув и закатив глаза, возвращается к чтению, но на этот раз перемещается по комнате на цыпочках. На утро его встречают еще сонные, недовольные лица одноклассников, и он, по привычке улыбнувшись, хватается за лямку рюкзака, старательно избегая взгляда карих глаз, которые, как бы их обладатель не пытался этого скрыть, изучали его с превысоким интересом. Сам Тэхен, заметив, как тот поправляет немного запутавшиеся рыжие волосы, сжимает челюсти, чтобы не засмеяться: лицо Чимина в этот момент было чрезвычайно серьезным и вместе с тем смешным. Ким застегивает верхнюю пуговицу идеально выглаженной рубашки и потуже затягивает школьный галстук, не желая выглядеть неряшливо и неаккуратно, как выглядел сейчас, например, Минсок, одиноко сидящий за предпоследней партой. Ким презрительно морщится, отводя от одноклассника взгляд, уже почти физически ощущая боль в глазах и висках от его внешнего вида. — Эй, ребята, привет! — здоровается он со своими друзьями, которые тут же приветственно завопили, кидаясь с объятиями. С большинством одноклассников он состоял в близких отношениях, скорее даже дружеских. Тэ в целом был человеком, не умеющим жить без друзей, поддержки и постоянного общения — он любил быть в центре внимания, любил, когда на него обращали внимание и хвалили; он тогда сразу становился уверенным и раздувался, словно павлин с самым пестрым хвостом. Он всегда смеялся громче всех, чтобы о его присутствии не забывали, старался поддерживать разговор, а для этого много читал, смотрел познавательные фильмы на самые различные темы и говорил сам с собой в зеркале, в попытке выработать идеальную мимику, в том числе и улыбку. Получалось, кстати, довольно хорошо. Он замечает, как его товарищи одновременно поворачивают головы в сторону, и тоже оборачивается, замечая в проходе как обычно хмурого Чон Чонгука. С ним он был знаком плохо, но отметил про себя лишь одно — тот парень странный. Всегда какой-то задумчивый и вообще не от мира сего. Странно, что Чимин вообще начал липнуть к этому чудаку. К нему ведь подойди страшно — убьет. Кстати странно и то, что Пак до сих пор жив. Ким смотрит на то, как Чимин с радостными воплями подскакивает к брюнету, и как-то недовольно морщится столь сладкой картине. Чонгук говорит выученное «доброе утро» и садится за свою парту, тут же устремляя взгляд в книгу кого-то немецкого классика. А Чимин, поджав губы, садится за рядом стоящую парту и начинает о чем-то щебетать, яростно жестикулируя. — Потому мне и кажется, что «Ромео и Джульетта» уже неактуальны! — Вскрикивает Чимин, обращая на себя внимание не только Чона, но еще и половины класса, отчего после в смущении опускает голову, говоря уже тише, — Сейчас ведь уже никто не будет... — Чимин, — перебивает его Чон, вздохнув. — Я рад, что ты провел полный анализ романа и оценил его с современной точки зрения, но, послушай, у меня нет на это времени. — И снова возвращается к прочтению взятой книги, оставляя Чимина недоуменно хлопать глазами. Некогда? Но ведь... Пак взгляд опускает, разом выпуская из легких весь воздух, который хотел потратить на быстрый и сумбурный монолог о том, почему же роман Шекспира не кажется ему нужным для школьной программы. Он ведь и вправду как дурак потратил всю вчерашнюю ночь на то, чтобы заново прочитать книгу, проанализировать ее и даже выучить особо цепляющие сцены. Он думал, как завтра расскажет Чону о всем, что думает, а тот, впервые за все их знакомство, внимательно посмотрит в его глаза, выслушав, а после скажет с волнением, что Чимин действительно умен и вообще у него отменный читательский вкус. Но сейчас наивная голова наполнена лишь обидой и непониманием, отчего же Чонгук не слушал его, а затем и вовсе посмотрел скучающе-незаинтересованно, будто Чимин говорил не о книге, которую сам Чон читал совсем недавно, а о посеве зерновых культур. Пак медленно отворачивается, поджав губы, и натягивает рукава пиджака пониже, чтобы прикрыть замерзшие ладони, сжатые в кулаки. Тэхен смотрит на него боковым зрением, одновременно с этим слушая рассказ одноклассника о вчерашней вечеринке, и думает, что Чонгук поступил как-то совсем уж нехорошо, но быстро переключает внимание на Минхека, увлеченно махающего руками и говорящего о невероятно красивой девушке, повстречавшейся вчера на его пути. Ким смеется, отвечая что-то невпопад и чешет затылок, заметив на себе недоуменные взгляды.