Верни мой грех

— Обязательно так пялиться всю репетицию? У вас любовь несчастная с Джульеттой… А такое впечатление, что ты Тибальта склеить пытаешься. — Почему же «несчастная»? Они имели редкий шанс встретить друг друга и полюбить. Взаимно. Пусть даже на такой короткий срок, но это была великая любовь. А ведь бывает, Тайп, что люди живут до глубокой старости, так и не встретив своего человека и ни разу не сказав искреннего «люблю».       Третий день интенсивных совместных репетиций. У Тайпа не так много текста. Но опыта игры на сцене — ноль. Что его привело в репетиционный зал — пока что загадка для него самого. Он временно решает плыть по течению.       Они подходят к двери своей комнаты. Тарн, кривляясь, открывает её перед Тайпом: — Дамы вперёд. — «Палец вверх» тебе за остроумие. — Какой из?       Тайп наигранно сердится: — Догадайся, Киригун. — Ты опять забыл, как меня зовут? — С тобой забудешь.       Тайп немного гордится собой: за эти же три дня он сумел извиниться перед ребятами, вот только одно его удивило и не оставляет в покое мыслей и по сей день: все, как один, твердили в ответ на его извинения: «что ты, Тайп, не переживай, тебя можно понять, все в порядке, мы друзья…»       Конечно, в голову моментально закрались нехорошие подозрения. — Слушай, Тарн… Спрошу прямо: ты кому-то рассказал про мое прошлое?       Тайп даже не переоделся. Сидит сейчас на краю своей постели, аккурат против Тарна. — Тайп, ну ты о чём, а? Я же обещал… Да даже если бы не обещал — всё равно бы никому не сказал.       Тайп и верит ему и… не верит. Ну, а как ещё объяснить это дурацкое сочувствие в их глазах, голосе и жестах? — Да? А тогда почему, когда я послал в пешее эротическое почти полкурса, эти люди даже извиниться мне нормально не позволили? Стояли там вокруг меня с видом: «хочется обнять тебя, Тайп, и плакать».       Тарн закатывает до локтей рукава белой сорочки, так что его жилистые руки сейчас немного отвлекают Тайпа: — Я кое-что другое им сказал… Просто не хотел, чтобы люди сейчас вставали в позу перед тобой из-за своих «обид на эмоциях». — М. Интересно. И что же такого ты им сказал?       Тайп просто уверен: его водят за нос, сердце начинает трепыхаться, мысли мечутся от виска к виску. Неужели Киригун и правда такая сволочь?! — Я сказал им… — Тарн нервно облизывает нижнюю губу, — в общем, я им сказал, что выпил в тот вечер и полез к тебе… Начал приставать. Тебе это не понравилось, но я не унимался… В итоге, довёл тебя до нервного срыва.       И если бы не вовремя зазвонивший телефон Тарна, Тайп бы точно словил нервный срыв. А так был повод ретироваться в ванную.

***

— Тайп, ну не надо… С кем не бывает… Мы позже можем ещё раз попробовать. Не сегодня, конечно. — С кем не бывает? Серьезно? Мне даже двадцати нет.       Голые ноги Тайпа, как и весь он, стоят на холодном полу комнаты Пуйфай. Девушка оплела его со спины всеми четырьмя конечностями. Обнаженное женское тело прижимается к нему, но он не испытывает ни возбуждения, ни какого-либо даже малейшего трепета. Всё как-то опостылело ему. Да ещё и так облажаться в первый раз… — Но у тебя же встал… Что потом-то произошло? Может, ты подумал о чем-то плохом или просто переволновался?       Вот оно. Подумал. Едва ли Пуйфай легла на кровать — без одежды и без стыда — готовая «делать сегодня Тайпу всё», как он уже видел перед собой не её стройное мягкое тело, а тех… Тех, кто остался преследовать его на том берегу. Видимо, течение, по которому он решил плыть, отнесло его обратно. И вот он вновь там, среди «блюстителей морали» — как самый лютый отступник. А рядом нет того, кто бы «увёл его от любой беды»… — Л-а-а-ад-но, — милым голоском тянет Пуйфай, отлипая от его спины и опускаясь перед ним на колени, — сейчас сделаю тебе приятно.       Тайпа будто кипятком обваривают. Останавливает девушку за плечи и помогает ей подняться: — Прости, Пуйфай… Ты классная и всё такое, но я лучше пойду. Мне очень неловко, что я так тебя разочаровал. — Да брось, Тайп! Сказала же: с кем не бывает. Забудь… Попробуем в следующий раз, правда?       Тайп чувствует себя Адамом, которому Ева вручает запретный плод. И неважно, что речь идёт о христианском священном писании. Даже получив суровое буддисткое воспитание, он ощущает своё «грехопадение».       Кивает, понимая, что «следующего раза» не будет. Хватит с него и позора этого вечера.

***

      Отпустите меня!.. Прошу вас… Не трогайте меня… — Тайп?       Не надо… Отпустите… Умоляю вас… — Тайп, сейчас всё пройдёт, ищи лодку, она уже ждёт тебя, Тайп…       Прохлада озера остужает ночную лихорадку. Смеющиеся глаза-лучики Тарна, который машет ему с того берега. Рука, дарящая ему уверенность: он вновь твёрдо стоит на ногах, что омываются свежей росой. — Тарн, не бросай меня, Тарн, не уходи, Тарн, держи меня за руку…       Безотчётно, впопыхах, в истерике, заходясь всхлипами, Тайп пришвартовывает себя к груди Тарна. И он жаждет вновь ощутить этот покой, что пеленает его от макушки до стоп. Чтобы не было больше никого и ничего. Только ночь, его вновь разделённая между двоими постель, да убаюкивающий голос Тарна: — Успокойся, мой бедный, мой измученный мальчик… я с тобой.       Тайпу хочется обмотать кулаки слоями бинта, а под ними спрятать кучу осколков раздавленного стекла, чтобы этим колюще-режущим месивом вмазать по мерзкой физиономии каждого, кто посмел тогда ломать его детскую душу. Тайп уверен: за все его косяки перед Тарном, тот сто раз уже мог ответить ему. Но в том-то и фокус, что он никогда не посмеет сделать Тайпу больно. Ему проще принять весь удар на себя. Даже если знает, что после такого бессовестного вранья в спину стрелами прилетят десятки недобрых упрёков. Так пусть хоть Тайп будет жить, не чувствуя на себе грязных следов прошлого ада. Весь сжавшись в единый комок непроходящей боли, Тайп беззвучно глотает остатки горчащих слёз. На спине его, над сердцем с лёгкими, зияют две свежие раны. Пройдет день-два, ещё, но они так и не зарубцуются: злые люди запечатлели их навек обреченной кровоточить эрозией. И весь он, от груди до щиколоток, давно исполосован шрамами.       А Тарн бы рад приложиться к каждому из них. Прильнуть губами, словно живительным, целебным бальзамом облегчить боль от неровных разрывов на нежном бархате его кожи. Огладить плечи, переплести их пальцы, словно запутаться крыльями, и больше уже никогда не отпускать друг друга. А еще мягко коснуться нежнейших линий лица, чтобы, глядя в эти потерянные глаза, прошептать: — Ты только позволь мне, Тайп… Я вновь тебя окрылю.       Отчаянная мысль, что солнечный удар, поражает голову. Тайп хватается за неё, прежде чем она успевает убежать: — Обнимаешь меня… а как же твой парень?       Тарн только крепче стиснет его руку в своей: — Его здесь нет… И это не он сейчас, а ты нуждаешься в моих объятиях.       Тайпа накрывает. Он сам не верит тому, что делает в следующую секунду, но его губы соединяются с губами Тарна в той самой — тайной, блаженно-смертной близости, о которой, наверное, только в книгах и можно прочесть и которая ничем уже не может быть расторгнута. И это Тайп сейчас потянулся к Тарну. К тому, кого решил ненавидеть и проклинать с самой первой встречи, к тому, кто в эту самую минуту с таким трепетом и податливостью отвечает на поцелуй. — Тарн… — потянувшись первым, Тайп первым же приходит в себя. — Тарн… прости, я… чёрт…       Тайп не может подобрать слов. Тайп с трудом ворочает языком. Тайп видит только одно единственное убежище: резко повернуться к Тарну спиной и до ушей натянуть одеяло.       Слышится тихий, нежный смех Тарна. Руки снова путают Тайпа в объятиях, нос Тарна, так ощутимо даже сквозь тонкое одеяло, утыкается между его лопаток: — Ты такой красивый… и такой милый, когда смущаешься.       Из-под одеяла слышится: — Ты-то откуда знаешь?.. Темно же. Ничего не видно.       Над горящим стыдом за этот нечаянный порыв ушком ласково прошелестят губами: — Любовь желанные пути сумеет и без глаз себе найти.