Верни мой грех

— Тайп, ты только не психуй, ладно? — Ну что ещё?       Они как раз должны собираться на репетицию. — Лонга выписали. Он очень хочет принять участие в спектакле.       Тайп хмурится и пожимает плечами: — М. То есть, мне там места больше нет? — Тайп… Он правда долго репетировал. И это не означает, что никто не ценит твоих стараний. Но режиссер сказала, что может предложить тебе быть во втором составе… Не в день премьеры.       Тайп плюхается на кровать: — Ясно… Ну, окей. На премьеру-то хоть пригласишь? — Я? А разве Пуйфай меня ещё не опередила? — Она здесь при чем? Я тебе вопрос задал. — Ты правда хочешь прийти? — А то! С удовольствием понаблюдаю, как ты будешь лажать на сцене, забыв слова. — Не дождешься, — играет бровями Тарн. — В крайнем случае — сымпровизирую.       Тайп трясет головой и отмахивается. — Не веришь? — Увидим. Ждать осталось недолго.

***

— Тайп! Что случилось? Ты почему здесь мокнешь под ледяной водой?       Под водой. Тайп вновь под водой. Тарн вырубает холодный душ и делает попытку поднять Тайпа с пола. Он в одежде, но та настолько промокла — хоть выжимай — что его надо срочно переодеть в сухое, иначе во время премьеры — Тарн себя знает — он будет держать в голове не текст пьесы, а состояние здоровья Тайпа. — Тайп, мне не поднять тебя, пока ты упираешься ногами… Прошу тебя, встань с пола и пойдем в комнату.       Снова вместо Тайпа — трясущийся комок боли. Он обхватывает себя руками и начинает расчёсывать бока. Тарн опускается перед ним на колени и утыкается ему в плечо: — Можешь злиться на меня, можешь обозвать как-нибудь, если тебе станет легче, только пожалуйста — пойдем отсюда, Тайп… прошу тебя. — Я… я… — судороги все ещё изводят его тело. — Я решил, что под водой они меня не найдут… но они все равно пришли, Тарн… Что мне делать, Тарн?       Тарн прижимает его к себе — холодного, мокрого, судорожно бьющегося в истерике: — Мой хороший мальчик, это я виноват… Это потому что меня не было рядом. Они бы не посмели к тебе приблизиться, будь я с тобой.       Тайп захлёбывается собственной сбивчивой речью: — Н-нет… Н-нет… Я сам… сам должен научиться справляться. — Тайп, — Тарн щекой прижимается к холодному виску. — Давай-ка ты для начала поднимешься.       С трудом добравшись до постели Тайпа, Тарн быстро находит ему сухую одежду, белье, большое мягкое полотенце и начинает стаскивать с мальчика мокрую футболку и джинсы. — Тайп, надо все переодеть, ты до нитки промок.       Тайп слабо кивает. Тарн раскрывает перед ним полотенце, в которое и закутывается полностью обнаживший себя Тайп. — Он хоть красивый? — Кто? — из-за всего пережитого Тарн не понимает, о ком сейчас спрашивает Тайп. — Ну, он… Твой парень, — Тайп шмыгает носом.       Тарн присаживается рядом: — Красивый.       Тайп прикусывает губу и отворачивается, но Тарн не закончил: — А ещё добрый и милый. Правда, вспыльчив и часто ругается, но я… — Но ты по уши в него втрескался. Окей, Тарн, я понял. И я задал тебе один вопрос, про внешность… Детали его добродетелей меня не интересуют. — Да, ты прав, Тайп, — Тарн произносит это на неприлично близком расстоянии. — Я по уши в него влюблён, а лик его давно уже распят в моем сердце. — Пфф, — фыркает Тайп с фальшивым смешком. — Что за помпезное дермище? — Просто голос сердца, Тайп. Просто голос сердца. — Счастья вам, — Тайп закидывает полотенце на плечо на манер римского кесаря и встаёт на ноги: — На твоей кровати полежу… моя намокла.       Тарн тихонько посмеивается, мысленно шепча: ты не исправим, мой мятежный.

***

      Вечер премьеры. Полный зал. Красивая, пусть и такая трагическая история.       Вопреки словам Тайпа, Тарн отыграл на все сто.       Кто бы сомневался.       Может, поэтому Тайпу так сложно сейчас стоять возле дверей гримёрной? Почти все уже покинули ее.       Все, кроме одного. — Мм. Привет, Тайп, а Пуйфай уже ушла, — улыбается Тарн, кивая на букет алых роз в его руке. — Я знаю, — по голосу Тайпа слышно, как он сосредоточен и взволнован одновременно.       Тарн ещё раз проходится по лицу влажной салфеткой, собирая ею остатки грима: — Да?.. А как же… — его взгляд вновь оказывается прикован к цветам. — Это тебе, Тарн. — Мне?.. — Да, тебе, — Тайп выталкивает воздух из лёгких: — Не тупи только сейчас, пожалуйста… не переспрашивай по десять раз.       Тарн встаёт к нему совсем близко: — Так я не оправдал твоих ожиданий на провал? — Как видишь, — Тайп опускает голову: — Возьми уже… Шипы все руки искололи. — Спасибо, Тайп.       Цветы в руках Тарна, но он не спешит отходить от него. — Я записался на консультации к психологу… Пора кончать с этим полуночным бредом. И ты был прав: днём я тоже устал видеть сны с открытыми глазами. — Я горжусь тобой, Тайп, — Тарн берет его за руку. — Так что… Так что тебе не нужно будет нянчиться со мной по ночам, — сейчас Тайп смотрит прямо перед собой       Тарн видит огромную печаль в его глазах. Тарн ощущает недосказанность слов во рту. — А он где? — Кто? — Ты это, блядь, спецом меня доводишь? Хахаль твой! Вот кто. Он вообще хоть пришел на тебя посмотреть? — А, ты про моего любимого? Пришел, — Тарн крепче стискивает его руку в своей. — Пойдем, познакомлю? — Не горю желанием, если честно. — Пойдем! — Тарн тянет его к зеркалам. — Смотри, я тебя не обманул. Он красивый, добрый и милый.       Слезы струятся из глаз Тайпа на рук сплетение, что на узел вечный. Дыхание распадается на части — вздохи. Но это не лихорадка последнего месяца, когда он боялся сомкнуть глаз из-за кошмаров прошлого. Это Тарн, чьи руки сейчас обвивают шею, а губы невесомо касаются остроты песчаных скул. — Никак не забуду, как ты поцеловал меня той ночью. И не хочу забывать этого. — Но должен был… Мой постыдный, грешный поцелуй.       Тарн ластится носом к его щеке, вдыхая ее запах с привкусом океана: — Так приняли твой грех мои уста?       Преодолев секундное замешательство, Тайп отвечает: — Мой грех… О, твой упрёк меня смущает… Верни ж мой грех.       Нет ни первого, ни второго. Они оба тянутся друг к другу. Чувства температурят. Цепляются губами, не могут оторваться; переплетенные пальцы вот-вот сомкнутся до хруста.       Сквозь горячее солёное жжение, Тайп услышит: — Я тебя до последнего, до головокружения… Люблю.