Боль

На следующее утро лейтенант третьего отряда малодушно мечтает о том, чтобы сказаться больным и не вставать с постели. Возможно, он и в самом деле болен, потому что пронзительная слабость во всем теле, ледяные пальцы и головокружение – вряд ли последствия чего-то из того, что случилось вчера. Да вдобавок собственный занпакто, кажется, обиделся на хозяина, и в том месте в душе, где всегда так или иначе слышно эхо присутствия Вабискэ, теперь только неприятный сквознячок. Однако когда девчонка-рядовая робко заглядывает в комнату и, завидев зеленовато-бледного Киру, спрашивает, доложить ли капитану, что лейтенанту нездоровится, Кира упрямо отказывается: – Нет, не вздумай. Скажи – я сейчас буду. Юная шинигами (немножко похожая на Момо) кивает почти испуганно, потом спохватывается: – Так точно, лейтенант! – и убегает прежде, чем он успевает ответить, что ни к чему вести себя столь формально. Он ведь едва ли сильно старше этой вчерашней выпускницы Академии... Вопрос, который то и дело смущает Киру: отчего они с Хинамори, недавние студенты, удостоились должности лейтенанта, в то время как гораздо более опытные офицеры остаются в низших рангах? Вообще схемы продвижения наверх в Готэе, начиная где-то с шестого ранга, теряют прозрачность. Прыжки через ранг и два, переходы в другие отряды с сильным повышением... наверное, Совету капитанов виднее, кого они куда назначают, но офицеров это ставит в тупик. Во всяком случае, таких, как Кира, умеющих видеть только очевидное и свято верящих в логику и справедливость... Впрочем, справедливости ему в этот раз не достается. Точнее – достается, но такой и так, что лучше бы не надо. Потому что Ичимару, едва заметив лейтенанта, ненавязчиво придерживающегося рукой за стену, чтобы не шатало слишком уж очевидно, кривится, как будто обнаружил дохлую муху в чашке сакэ, и вопрошает: – Скажите мне, лейтенант Кира, какой может быть от вас прок третьему отряду в целом и лично мне в частности, когда вы в таком состоянии? Переоценка своих возможностей так же опасна, как недооценка врага, вас не учили этому в Академии? Вон отсюда, и чтобы, пока не придете в норму, я вас не видел возле рабочего места! Когда Ичимару переходит на официальную речь, пропадает вся мелодичность, обычно присущая его голосу, все певучие интонации. Слова очень вежливые, но Кира чувствует себя так, будто получил пощечину. Разумеется, капитан прав, много не наработаешь, когда мир в глазах расплывается, но неужели обязательно нужно было делать выговор при всех?.. Хотя – в этом весь Ичимару: сегодня закатит тебе прилюдный разнос, завтра тебя же будет расхваливать перед другими капитанами или прямо на построении. Обижаться бессмысленно, это сродни смене времен года: неизбежно и в определенных границах непредсказуемо. Поэтому Кира кланяется, шепчет «Мои извинения, капитан», и все так же по стеночке возвращается к себе. Сегодня ему официально разрешено ничего не делать, и он употребит свободное время с пользой, то есть – заварит себе лекарственных трав, уляжется в постель с книжкой, даже выспится. Как будто он снова студент и ему, отличнику, нет нужды ходить на дополнительные занятия, и он откровенно ленится, пока остальные изнывают на уроках. В результате Кира просыпается на закате того же дня, вполне бодрый, и Вабискэ вроде бы сменил гнев на милость, а под дверью обнаруживается записка, содержащая приглашение на междусобойчик над бутылкой-другой. Подписано – Аясегава, но Юмичика никогда не пьет ни с кем наедине, значит, будет еще кто-то, а скорее – много кто. Работы на сегодня уже нет, если будет что-то неотложное – бабочек никто не отменял, решает Кира, и потому можно быстро одеться, сунуть шеврон в рукав – это все-таки на случай, если ему срочно понадобится быть при исполнении, – достать из заначки свой полулитровый взнос в общую копилку и выскользнуть из комнаты и с территории отряда, а потом пробежать по крышам к пустующему складу одиннадцатого отряда, где назначена встреча. По крышам – это затем, чтобы не попасть в объятия патруля шестого отряда. Патруль, конечно, признает лейтенанта, раскланяется и отпустит его на все четыре стороны, но только в том случае, если с ними не будет капитана Кучики, потому что тогда вместо дружеской вечеринки Киру ждет занудная процедура удостоверения личности, выговор от Кучики, конфискация спиртного и сверх всего – вдохновенная проповедь Ичимару о том, что главное в таком деле – не попадаться, а если не можешь – так не нарушай правил! А поскольку Кира сегодня уже успел попортить капитану настроение, поимки нужно избегать всеми силами. На счастье, никому из любителей ночных попоек капитан Кучики в этот раз не повстречался, так что все в сборе: и недовольная чем-то Мацумото, и Мадараме с Аясегавой, и сумрачный Хисаги (который, однако, при виде бутылки резко веселеет), и Хинамори, и сестры Котецу, и Коцубаки, а также Абараи, немедленно подскочивший к Кире с видом нашкодившего пса-подростка: – Слушай, Кира, тебе не сильно влетело прошлый раз, а? Ну я не виноват, что твой лис прямо под ноги вывернулся... – Проехали, – миролюбиво отзывается Кира: еще не хватало припоминать Ренджи всякие мелочи, к тому же счастливо разрешившиеся, – ну настучали по мозгам, конечно, но в меру. – Кира-кун, хочешь, я тебе сегодня пилюлю вытрезвляющую дам? – окликает Исанэ, и все катятся со смеху: шутка бородатая, но все еще популярная. Вытрезвляющие пилюли четвертого отряда имеют столько побочных эффектов – и, главное, таких разнообразных, – что те, кто их пробует, потом всегда рассказывают забавные истории про свои ощущения – или менее забавные, про всякого рода конфузы из-за этих пилюль. – Слышь, Абараи... – окликает Иккаку, но Ренджи не слышит, он рассказывает что-то неразлучной парочке из тринадцатого, поэтому бритоголовый обращается к Кире: – Ты не в курсе, Кира? Ходит слух, что Абараи к нам переводят. Кира давится сакэ от неожиданности: – Чего, серьезно? К вам, в одиннадцатый?! – он чуть было не выпаливает «За что?!!», но вовремя спохватывается: получить в глаз от Мадараме – отнюдь не мечта сегодняшнего вечера. – Откуда сведения? – От лейтенанта, – подключается Аясегава, кокетливо поправляя свои перышки, – она говорит, слышала, как с нашим капитаном Айзен разговаривал. Но Хинамори вот не знает. Мы думали, вдруг ты... – Откуда я-то?! – изумляется Кира, – я вообще в пятом не был со дня перевода! – Ну мало ли, – Юмичика возводит глаза к небу, вернее, к темному потолку склада, – твой капитан сам бывший лейтенант Айзена... ты же знаешь – информация ходит странными путями. – А сам Абараи что говорит? – Пока ничего. Думаю, он не знает тоже – иначе уже бы на эту тему грузился, вопросы бы задавал... А он – ничего, – Иккаку невежливо тыкает пальцем в сторону Ренджи, который разошелся настолько, что изображает в лицах какую-то забавную сценку из жизни пятого отряда, а Хинамори ему подсказывает. – Мы знаем, что думают про одиннадцатый в пятом, – неожиданно заявляет Юмичика с хмурым лицом, – да не только в пятом, но неважно. Нам-то это ровно мимо, но за что наказывают Ренджи? Он что-то натворил, а никто, кроме Айзена, не знает, что ли? Или там какие-то сложные планы? Слушай, Кира, ты же вроде у Ичимару любимчик – попроси выяснить? В помещении свет приглушенный, но Кира чувствует, что краснеет так, что даже в сумерках это заметно. – А-а-аясегава-сан! С чего ты... что еще за разговоры про любимчиков! Юмичика хлопает ресницами с видом оскорбленной невинности: – А что, нет, что ли?! Я прихожу сегодня тебя на пьянку звать, а мне прямым текстом – его-де капитан отдыхать отправил, приболел лейтенант! А ты, смотрю, свеженький уже. Воспаление хитрости словил? И капитана провел? Вот уж не поверю! А уж если твоя змеища белая тебе за просто так баклуши бить разрешает... ой, Кира, ты что?! – сбивается он с вдохновенного щебета на придушенный писк, потому что Кира одним молниеносным движением хватает его за ворот и подтягивает к себе, и тихо-тихо шепчет, глядя в изумленно распахнутые глазищи: – При всем уважении, Аясегава-сан, не вздумайте при мне высказываться в таком тоне о капитане Ичимару... – Но-но! Без мордобоя, парни! – Мадараме, Хисаги и Абараи растаскивают их в разные стороны, при этом Ренджи объявляет, не понижая голоса: – А вы не знаете, что ли? У Киры же пунктик, чтобы никто при нем Ичимару не обижал. С Академии еще. – Такого обидишь – полчаса не проживешь, – фыркает, кажется, Кийонэ. – Ты б извинился, Юмичика, – лениво тянет Мадараме, – ты ж сам такой же, как кто на Зараки бочку катит... – Ты будто нет! – огрызается Юмичика и тут же смиренно склоняет голову: – Кира... в общем, в самом деле извини. Не буду больше. – Угу, – Кире уже и самому стыдно за резкость. – Нормально все. Погорячился. Хисаги усмехается: – Не, ребята, на этот счет мы все больные. Кто своего капитана не уважает, тот и служить не сможет. Так что все правильно... Нестройный согласный хор отвечает ему, инцидент по всеобщему мнению считается забытым, и только Иккаку уже под конец попойки дергает Киру за рукав: – Ты все-таки попробуй узнать про Абараи, ладно? – Постараюсь, – отвечает Кира, который не совсем представляет себе, как задать такой вопрос, но проще пообещать, чем отмахиваться. К тому же, он ведь не обещает узнать – только постараться это сделать... В эту ночь у него нет проблем с возвращением домой, никто – ни патруль, ни собственный капитан – не встречается по дороге, и Кира ложится спать в предвкушении завтрашнего дня. Лейтенант третьего отряда любит свою работу. – А знаешь что, Изуру, сегодня такой прекрасный день, – почти поет Ичимару, у него, судя по всему, великолепное настроение, – а брось-ка ты эту нудятину с бумажками, пойдем разомнемся! Кира роняет кисточку. «Разминаться» Ичимару обычно приглашает Зараки. Изредка – Тосена. Еще реже – Кучики. Но уж никак не лейтенантов. – Ну пойдем же, что ты задумался? Я такой полигон заказал на сегодня... Или ты, может, похмельный со вчерашнего?.. Последняя фраза полна предчувствием такого трагического разочарования, что Кира подхватывается с места моментально: – Ничего такого, капитан! – и лишь потом соображает, что капитанам вроде бы и неоткуда было знать об офицерских сборищах... хотя – Ичимару повышен не так уж давно, наверное, в его бытность лейтенантом все было точно так же. – Только, капитан, я же вам разве что как макивара сгожусь... – Вот как раз как макивара ты меня совершенно не обрадуешь! – радостная улыбка грозит выбраться за пределы щек. – Сломаешься же от второго пинка! Лейтенант скорбно опускает голову. Чистая правда: сломается. С обыкновеннейшей физической выносливостью у него всегда было неважно – и именно поэтому он не стал некогда просить о распределении в четвертый отряд. Киру привлекала относительно мирная специализация, он с куда большим удовольствием осваивал кидо, всегда на голову превосходил однокурсников, когда речь шла о заклинаниях Уз. Однако медики и снабженцы вкалывали, когда требовалось, не то что сутками – неделями без сна и отдыха, и уже на первом курсе Кира понимал, что это ему не по силам. Ну, а потом Вабискэ продемонстрировал возможности своего шикая, и стало ясно, что без обладателя такого занпакто никак не обойтись именно боевым подразделениям. – ...и не расстраивайся, – голос-флейта почти гипнотизирует, – макиварам место в одиннадцатом отряде, а у тебя есть масса прочих достоинств. – О! – вспоминает Кира насчет одиннадцатого, – капитан, можно спросить? – Можно... на полигоне, – доносится ответ, самого Ичимару в помещении уже нет – только дрогнул воздух, смыкаясь там, где только что был капитан третьего отряда. Кира тихонечко вздыхает: когда еще будет у него такое шунпо! – и срывается с места, надеясь не заставить капитана ожидать слишком долго. Полигон нынче и в самом деле впечатляет: туманное болото с кочками, странными звуками, обманчивыми зелеными лужайками. Ичимару стоит на самом краю, вглядывается в молочное марево. – Как по-твоему, Изуру, можно здесь нормально драться? – вопрошает он, не оборачиваясь. – По-моему, нельзя, капитан, – Кира вспоминает все, что по такому поводу говорили ему на лекциях в Академии. – Плохая видимость, опасная площадка. Ичимару медленно оборачивается к лейтенанту. – А если нет другого выхода? – Э-э-э... тогда придется драться ненормально, – вздыхает тот, уже примериваясь, где здесь можно встать, куда прыгнуть. Бесполезно, конечно: капитан наверняка поведет бой так, как ему захочется, а Кира и не поймет этого, пока не будет слишком поздно и условная смерть не ухмыльнется ему из тумана. – Ответ неправильный! – непонятно чему радуется Ичимару: тому ли, что удалось поймать отличника Киру на ошибке (хотя Кира уверен, что учили их именно так), то ли просто растерянности лейтенанта. – Драться надо всегда так, как хочется тебе самому. Вот ты как бы взялся поправлять эти условия? Кира озадаченно смотрит на болото. – Капитан, честно говоря, я бы постарался отойти подальше, туда, где сухо или хотя бы лучше видно. – Ну-у-у... – резко огорчается капитан, рассеянно потирает затылок, – это правильно, но неинтересно. Изуру, ты сегодня какой-то вялый. – Нет, капитан, это просто вам сегодня скучно, – вздыхает Кира. Ему до дрожи знакомы эти симптомы: когда Ичимару становится то лихорадочно весел, то – внезапно – похоронно уныл, или до занудности придирчив, или рассеянно-меланхоличен, и все это переходит одно в другое каждые пять минут, – значит, он заскучал и ищет способа развеяться. А поскольку самый популярный в Готэе способ – надраться в стельку – для него отчего-то неприемлем (никто, говорят, и никогда не видал Ичимару Гина нетрезвым), а других столь же универсальных пока не придумали, капитан своей хандрой мучает всех, кто ненароком окажется поблизости. Чаще всего, разумеется – собственного лейтенанта. – Да? – Ичимару обращает к Кире чуть-чуть обиженный взгляд. – Ну, наверное, ты прав. Ну, наверное, мне скучно. Слушай, но это просто нечестно, я так не хотел этого признавать... Кире очень хочется как-нибудь приободрить капитана – так неожиданно жалобно он выглядит сейчас, по щиколотки в тумане, ссутулившийся еще больше обычного, словно под дождем. Но лейтенант не имеет представления, что хорошего он мог бы сказать или сделать, поэтому просто придвигается на шаг ближе – дескать, если чем-то могу помочь, то вот он я. – Однако, раз уж мы на полигоне, то давай заниматься делом, – Ичимару на глазах соскальзывает обратно в смешливое настроение, – там, помнится мне, заклинания кое-какие имелись недоосвоенные, а? Кира вздыхает еще раз, про себя. Нет, конечно, он безмерно благодарен капитану за страховку, но... – Прямо здесь?.. – безнадежно спрашивает он. – Ну вот еще, это же слишком просто. Пойдем поглубже. Кира следует за своим капитаном в сердце болота, прыгая с кочки на кочку, оскользаясь, хакама намокли по колено и путаются в ногах. Ичимару впереди словно бы порхает, ухитряясь вообще не задевать воду и не терять равновесия на ослизлых чавкающих пучках жесткой травы. Кира невольно задается вопросом: как, в какой момент мастерство или сила рейацу поднимают шинигами с уровня лейтенанта на уровень капитана? Происходит ли это внезапно, скачком – или медленно, исподволь? Нужно ли что-то специально взращивать в себе, или однажды ты просыпаешься с осознанием собственного могущества? Никто никогда не рассказывал об этом. А может быть, у всех по-разному? Научится ли когда-нибудь он сам так же легко и беззаботно... ай! ...он проваливается в ледяную болотную жижу по пояс. Ичимару оборачивается – уже стоя на твердом участке, куда они и направлялись. – Тебе там не холодно, Изуру? – заботливо интересуется он. – Давай лучше сюда, тут гораздо удобнее! Выбираясь из хлюпающего озерца, исцарапав ладони осокой, за которую держался, локтем придерживая выскальзывающий из-за пояса занпакто (и выслушивая его нелестное мнение о себе), Кира перебирает в уме все, что он мог бы ответить капитану на эту издевку. Впрочем, чтобы мериться с Ичимару колкостями, нужно быть Куроцути. Или Сой Фон, чтобы гордо игнорировать все на свете. А Кира может разве что образцово-показательно надуться. Что, впрочем, не так просто, если тебя колотит озноб, с хакама ручьем течет вода, оставляя на черной ткани пятна ряски, а твой капитан смотрит на тебя, как на диковинную зверюшку, и ждет неизвестно чего. Впрочем, нет – известно чего... Недоосвоенного заклинания. – Ну? – Ичимару складывает руки на груди, хмурится: видимо, опять настроение испортилось. Кира вдруг понимает, что звереет. Этот туман, эта гнусная лужа, эта капитанская едкая улыбка, холод, брюзжание Вабискэ... Да пропади все пропадом! – Атака семьдесят два, «Белый омут!» Вот так – без титулования, на одних жестах и яростном, злобном выбросе рейацу. Небо взрывается снежным вихрем, мандала сияет, совершая полный оборот, фигура Ичимару размазывается в воздухе – от неожиданности или от лени, но Шинсо остался в ножнах, капитан ушел от атаки прыжком... и глухое «плюх!» обозначает, что ушел – не туда, куда следовало бы. В ватной тишине сработавшего заклинания из болота медленно поднимается капитан третьего отряда: еще секунду назад белый, плащ теперь пятнисто-бурого цвета; волосы повисли серебристыми сосульками. Неторопливым жестом Ичимару смахивает с лица рясинки и с достоинством только что выкупанного кота выходит на берег. Кира, остолбенев, таращится на это небывалое зрелище. И даже перспектива чудовищной трепки (окунуть капитана в болото – даром никому не проходит!) не может заставить его отвести взгляд. Ему бы каяться, прощения просить, но он не в состоянии даже пошевелиться. Ичимару останавливается на расстоянии трех-четырех шагов (самое оно для атаки занпакто, Кира забывает дышать), пристально смотрит на своего лейтенанта... ...и смеется. Хохочет в голос, едва ли не со слезами, с трудом выдавливая: – ...ты бы видел себя со стороны... ой, хорошо, что я себя-то не вижу... два придурка... командование отряда... выхухоли болотные... На выхухолях Киру отпускает, и он тоже сгибается в приступе хохота: – А я говорил, что тут неудобно! – Зато интересно! – Зато холодно и мокро! – И еще грязно! Они почти рыдают от смеха, никак не могут остановиться, поглядывая друг на друга, пока наконец Ичимару не машет рукой – мол, пошли отсюда, сколько можно! Шунпо выносит их из пространства полигона, и только тут, под теплым солнцем, они приходят в себя. – Быстро переодеваться, – командует капитан, – и чтоб никто не видел! – Слушаюсь, капитан! – Завтра повторим! – Слу... что?! – Я другой полигон попрошу, – смеется Ичимару, – не такой мокрый. – Тогда ладно, – отзывается Кира, чувствуя спинным мозгом, что сейчас ему дозволена некая фамильярность. – И хоть раз чихнешь до завтра – выговор получишь! – Понял, капитан! Разрешите идти? – Прочь с глаз моих... выхухоль. Перед тем, как покинуть пустынную площадку перед входом на полигон, Кира на всякий случай внимательно проверяет, не прятался ли кто за углом и не слышал ли их беседы. Получить на веки вечные прозвище «Выхухоль», хоть бы и из рук любимого капитана, ему совсем не улыбается. Однако вокруг – никого, и лейтенант спешит домой. Кажется, день и в самом деле удался. Вот только спросить про перевод Ренджи он так и позабыл.