Боль

– Раз... два... раз... два... раз... два... Лейтенант, может, отдохнете? Пока капитан не видит?.. В голосе девятого офицера, миловидной девушки с пышными кудрями, явственно проступают слезы. – Я не стал бы... проверять, – выдавливает Кира, с усилием прогоняя воздух через легкие, – чего там капитан... видит и не видит... – Ясно... – всхлюп носом. – Раз... два... раз... два... Соленые капли катятся по лицу, заставляют жмуриться, встряхивать головой, облизываться – и теперь еще и песок хрустит на зубах. Два полных комплекса физической подготовки – и для сильного, тренированного шинигами чересчур много, а уж для лейтенанта, в половине случаев полагающегося на кидо, – непереносимо много. Но Кира не вправе остановиться. Даже чтобы передохнуть. Сегодня был Плохой День. Все не заладилось с самого утра. Сначала потерялись куда-то отчеты за предыдущий десант в Мир Живых. Причем потерялись ровно в тот момент, когда их затребовал Ичимару. Нет, потом-то их откопали – всего-то положили папку в недолжное место, – но Кира уже успел огрести порцию капитанского недовольства. Потом, сразу перед построением, прискакали двое рядовых с сообщением, что в одной из казарм массовое отравление. Рядовые были новенькие, из последнего набора, и, очевидно, не подумали, что с такими вестями к капитану соваться не стоит. Не в третьем отряде, во всяком случае. Ну кто мешал им вызвать лейтенанта и вполголоса, как обычно в таких случаях поступают, доложить, сколько и чего вчера выпили в злополучной казарме! Кира послал бы бабочку Котецу, она пригнала бы кого-нибудь из своих с набором потребных лекарств, и на том все и кончилось. Но нет – ребятам захотелось выслужиться... В результате хворые шинигами были отправлены в госпиталь с таким ядовитым напутствием от капитана, что их теперь, вполне вероятно, придется еще лечить от приступов паники. И капитану это – почему бы?.. – совсем не прибавило хорошего настроения. Апогеем же неприятностей стало построение, на котором обнаружилось отсутствие девятого офицера без всяких объяснений. Более того, по ходу дела вскрылось и ее отсутствие на дежурстве ночью. Ичимару разулыбался так, что отряд чуть в землю не закопался от греха подальше, и в качестве импровизированной военно-полевой игры объявил пропавшую в розыск. В смысле – найти и доставить домой в течение часа, либо, если у офицера имеется уважительная причина отсутствовать, то представить таковую. Бедная девушка отыскалась почти сразу, и обстоятельства ее обнаружения были, мягко говоря, чреваты последствиями. Нашли ее спящей в обнимку с посторонним шинигами, на одном из складов, где хранили запасные комплекты формы. Причем посторонний шинигами успел улепетнуть прежде, чем третий отряд его сцапал или даже опознал, а вот девятому офицеру бежать было некуда. Аура опасливого отчуждения вокруг нее была почти ощутима. Даже более старшие офицеры держались поодаль, пока девушку, растрепанную и перепуганную, конвоировали на плац. Что и говорить, проступок был действительно серьезен, при военном положении за такое полагался трибунал и вполне вероятная смертная казнь; в мирное время подобные вопросы решал капитан, но наказание могло быть весьма суровым – а если помножить тяжесть нарушения на нрав Ичимару Гина... в общем, у самой девушки явственно подкашивались от ужаса ноги, когда ее поставили перед капитаном. Кира стоял перед строем, вполоборота к отряду и капитану, и смотрел на сцену готовящегося судилища. Собственно, ничего угрожающего от процедуры он не ждал... пока офицер, не иначе от страха, не залепетала что-то в свое оправдание, не дожидаясь, пока ее спросят. Вот этого было ни в коем случае нельзя делать. Следовало покорно принять все – заслуженные – громы и молнии, затем покаяться и изъявить готовность принять любое наказание. Обычно в подобных случаях чрезмерно жестоко не карали, даже Ичимару. Ну, может, неделей карцера обошлось бы. А может, и меньше. Но девушка совершила ошибку. Кира видел, как слегка, совсем чуть-чуть, изменился в лице капитан третьего отряда. И качнулся вперед, даже еще не шагнул, но в воздухе уже повисло тяжкое, душное предчувствие чего-то очень нехорошего. Ичимару был вне себя. То есть не просто вне себя, а на грани потери контроля над собой. Или даже уже немножко за гранью, мельком подумал Кира, бросаясь вперед. Он как раз успел вклиниться между капитаном и офицером. И еще успел перехватить заносимую – не занесенную пока что – руку. И выдохнуть: – Не надо, капитан! Вы пожалеете потом! Какое-то мгновение они так и стояли, лицом к лицу, и Кира завороженно глядел в тлеющие угли приоткрытых глаз, пока его не отшвырнули, как котенка, в сторону и назад. На ногах устоять не удалось, но получилось приземлиться на одно колено. Дотянулся, дернул вниз и оцепеневшую девушку. И, опустив глаза: – Мне нет прощения, капитан. Я виноват и готов принять любое наказание. И с облегчением – сообразила! – услышал, как девятый офицер повторяет эту магическую формулу. Тех, кто склонился, не убивают. Ну, по крайней мере, это не принято. Кто сказал, что Ичимару Гин соблюдает традиции?.. – Встать, – голос капитана опять напоминал флейту, только теперь – треснувшую вдоль по всей длине, которая скорее сипит, чем поет. – Лейтенант Кира, – он не смел поднять взгляд, от напряжения немели пальцы, – я полагаю, вы знаете, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Так что, раз уж вы решили вмешаться, вам, очевидно, не составит труда проделать полный комплекс физических упражнений, какой сдают при выпуске из Академии. Надеюсь, вы не забыли его. И второй такой же – в пользу госпожи девятого офицера. А она, несомненно, окажет вам любезность и присмотрит, чтобы ничего не было пропущено. Можете приступать хоть прямо сейчас. Отряд, вольно. Разойтись. Третий отряд разлетелся, как листва под порывом ветра. Ичимару тоже исчез. Они с девятым офицером остались на плацу вдвоем. Кира тяжело вздохнул. Выслушал сбивчивые благодарности девушки (он никак не мог вспомнить, как ее зовут. Вылетело из головы, и все тут. А ведь отлично знал...), прикусил язык, чтобы не упрекнуть ее за безрассудное поведение (теперь это бестолку, а впредь наверняка будет осторожнее). Снял оба косодэ, отдал ей и попросил: – Посчитай мне ритм, пожалуйста. И вот – счет времени уже давно потерян, остается только монотонное «раз-два» – Кира вспоминает выпускной экзамен по физической подготовке. Который, между прочим, сдал далеко не с высшим баллом. В отличие от всех прочих экзаменов. Обижаться не на что, думает он, машинально слизывая уже не капли, а струйки пота с губ. Вместе с пылью. Сам виноват. Сам полез. Может, ничего и не было бы. Может, померещилось. Ичимару в гневе, конечно, ужасен, но ведь не убил бы он девочку. Ну напугал бы до заикания, наверное, это да. Но за дело же. А Кира сунулся под руку и теперь расплачивается. А не надо лезть, куда не звали. А с другой стороны, таки был там начинающийся замах. Может, подзатыльник. Но может, и удар на поражение. Потому что ведь еще было то жутковатое напряжение, которое, собственно, и заставило Киру встать между Ичимару и его жертвой. Один комплекс закончен. Служба все-таки закалила, заставила поднакачать мышцы. Но впереди второй, и Кира уже заранее знает, что не справится. Просто не хватит сил. Не может хватить. Однако он упрямо делает упражнения. По четкой, заученной в Академии схеме. И будет делать, пока не свалится без сил. Таково наказание. Его нужно получить сполна. Потому что заслужил... – Нехорошо... – тянут почти над ухом, и сквозь красно-черные круги в глазах Кира с трудом видит своего капитана. – Крайне нехорошо делать поблажки, но вы мне нужны на рабочем месте, лейтенант. Офицер, можете быть свободны. Ну, три наряда на ночное дежурство, разумеется. Изуру, идем. – Слушаюсь, капитан, – говорит Кира. Делает шаг... ...и приходит в себя в рабочей комнате, сидя на кушетке, с чашкой чая под носом и с мокрым полотенцем на голове. Рядом неаккуратной черно-белой кучей – его одежда. – Пришел в себя? – посмеивается флейта. – Читать-писать способен? – Руки дрожат, капитан, – с сомнением признается Кира, глядя, как волнуется чай в керамических стенках. – За письмо не поручусь... – Я тебе такие комплексы в обязательную тренировку включу. Лейтенант должен быть всегда готов к работе с документами, знаешь? Даже если устал. – Так точно. Ичимару в бытность свою лейтенантом любил свалить часть возни с бумагами на подчиненных. Но у него оправдание было: жуткий его почерк. А вот в том, что он и после боя, и после тренировки способен писать ровно, вряд ли стоит сомневаться. Кире случалось видеть Ичимару в самом деле уставшим, но редко, очень редко. И недолго. – Ла-адно уж. Пей свой чай, одевайся, иди сюда. Спросить – не спросить? – Капитан? – Хм-м? – Я... с плаца сам дошел?.. Ичимару оборачивается от стола, брови вскинуты в показном изумлении: – Сам, разумеется. А как бы иначе? – А. Ясно... – действительно, как бы иначе? Ичимару не станет таскать на руках бесчувственное тело провинившегося лейтенанта. Самое большее – прикажет донести его до медиков. Одеваться не хочется: после убийственной тренировки Кира чувствует себя невероятно грязным, а вымыться прямо сейчас не получится. Он просто накидывает косодэ на плечи, залпом допивает полуостывший чай (слишком крепкий, бодрит, но невкусно) и рывком поднимает себя с кушетки. Тело пока еще слушается. Оно откажет ближе к вечеру, сразу, это будет похоже на пытку прорастающим бамбуком. Такое Кира уже испытывал – как раз после экзамена, когда он с грехом пополам сдал все положенные нормативы. Его тогда отыскал Абараи, ужаснулся, отволок в онсэн, чуть не утопив от излишнего рвения. Самому Ренджи как раз этот экзамен был нипочем... – ...Изуру, ты меня слышишь вообще? Он спохватывается, глубоко вздыхает, пытаясь разогнать обморочную муть в голове. – Извините, капитан... Ичимару смотрит на него, стоящего, снизу вверх. Улыбка даже более насмешлива, чем обычно. – Если ты сядешь, будет проще. Изуру, ну же. У меня мало времени. Кира послушно садится к столу. Смотрит пустым взглядом на бумаги. Капитан всерьез желает, чтобы его лейтенант что-то сейчас соображал?.. Но придется. Это работа, это единственный смысл его жизни, не справиться нельзя. Невозможно. Кира не знает, как ему удается сосредоточиться. Скажи ему кто еще вчера, что он сможет после полуторной нормы упражнений заниматься бумагами, – он бы только рассмеялся. Но теперь – сидит и аккуратно и даже осмысленно выписывает ровные столбцы имен: сводку по десантам. Оказывается, капитану зачем-то срочно понадобилась статистика личного состава, кто сколько раз за последнее время был в Мире Живых и в боевых операциях в Соул Сосайети. Ну что ж, мало ли зачем это может быть нужно. Ичимару почти выхватывает готовые листы, пробегает глазами, делает какие-то пометки, нетерпеливо вертится на месте, когда приходится ждать следующего списка. Настроение его не улучшилось, но он, по крайней мере, погружен в работу и сейчас относительно неопасен. Списки уже заканчиваются, когда кисть просто выпадает из пальцев Киры. Все, понимает он, началось. Словно тысячи иголочек вонзаются в кожу изнутри, мышцы превращаются в перетянутые струны и вибрируют каждая на свой лад, создавая невыносимый диссонанс. – Изуру? – капитан ожидающе барабанит пальцами по столу. Работа. Сдохни, но сделай. Нельзя иначе. И нечего рассчитывать на жалость, ее не будет. Стиснув зубы до хруста, Кира берет кисточку. Мало ли у кого там что болит. Бывает и гораздо хуже, верно?.. Он дописывает последние три десятка имен, пододвигает лист к Ичимару и, как положено, спрашивает – следя, чтобы не подвел голос: – Что-нибудь еще, капитан? – Да, – не задумываясь, отвечает тот, и Кира понимает, что сейчас умрет. Вот прямо сейчас. – Последнее на сегодня, – заявляет Ичимару, не глядя на лейтенанта: пробегает глазами списки, что-то сравнивает. – Вон ту папку, синюю, отнесешь Тосену. Ответа не жди. Через дорогу от их казарм – онсэн; считай его посещение служебной необходимостью. Завтра полигон, и я буду очень недоволен, если ты там не окажешься. Выполняй. С трудом, диким усилием воли, Кира заставляет себя подняться. Взять со стола папку. Поклониться. Уже у двери (всего три шага, до девятого отряда шагов будет пара тысяч...) его догоняет напев флейты: – Изуру. Я вовсе не запрещаю тебе делать то, что ты считаешь нужным. Но право на мнение стоит дорого, не забывай об этом. Всю дорогу Кира считает шаги, чтобы не потерять сознание. Ему уже даже почти не больно. До входа в рабочий кабинет Тосена оказывается тысяча семьсот девяносто два шага и еще три ступеньки. До онсэна – сто четыре шага. Если это цена сомнения в своем капитане, то она не так уж и велика, правда?.. Во всяком случае, это можно пережить. И даже, если понадобится, не один раз. Ведь он же не запретил. – Я хочу, чтобы ты попытался достать меня мечом, – сказал Ичимару только что. Полигон в этот раз уютный: степь с пышным разнотравьем, редкие купы деревьев. Кира стоит по колено в мелких лиловых цветах и молча хлопает глазами. – Что-то непонятно? – ядовито осведомляется капитан. – А-а-а-а... а как же... – беспомощно переспрашивает Кира. – Но ведь занпакто... а если я вас... – Да кто сказал, что у тебя получится? – подвижное лицо Ичимару выражает высшую степень удивления. – Но если вдруг ты меня поцарапаешь, я сочту это крупным достижением. Ну давай же, что ты стоишь, Изуру? Подавив вздох (кажется, капитан сегодня особенно изобретателен по части издевательств), Кира делает выпад и тут же озадаченно осматривается, потому что на том месте, где только что был Ичимару, его уже нет. Только травинки подрагивают. – Ну-у-у?! – нетерпеливо вопрошает капитан, который, оказывается, стоит у Киры за плечом. – Ты еще не проснулся, может быть? Или от вчерашнего не отошел? Лейтенант кривится. Вчера, конечно, было очень скверно, но вчера было вчера, а сегодня – сегодня, и он в полном порядке. Выпад. Ичимару скользит назад, и острие клинка проносится в шаге от него. – Ты так даже Меноса не догонишь. Выпад. И сразу – второй, сбоку-вниз. Чтобы капитан не привередничал. – Хорошо, верю, Меноса – догонишь. Но вот Удильщика – уже вряд ли. Кира злится. Конечно же, он не может всерьез, на боевой скорости, нападать на капитана, когда тот без оружия! Хоть бы меч обнажил для приличия... Выпад, три подряд взмаха, выпад. Ичимару даже с места не сошел – уклонился от всего прямо так. – И это все, на что ты способен?.. Удручающе... Короткий вздох – капитан, вы сами напросились! – и Кира бросается в атаку. Как учили в Академии, как тренировался он сам в пятом отряде. Первым среди бойцов он не бывал никогда, но в первой пятерке – неизменно. Собственно, единственный, у кого выиграть хотя бы два боя из трех не удавалось ни разу, – это был Абараи. Который при этом безнадежно отставал во всем остальном. Занпакто чертит в воздухе сверкающие дуги, мечутся по ветру рукава. Кире начинает быть интересно. Раза два он почти задел капитана. Ну, по правде сказать, не его самого, а его хаори, которое порой не поспевает за стремительными движениями хозяина. – Изуру, ты фиксируешь локоть, не надо этого делать, – произносят почти над ухом, легонько ударяют ребром ладони по означенному локтю. – Не понял, капитан? – от неожиданности Кира спотыкается и поневоле останавливается. – Продолжай, – требует Ичимару, который, кажется, даже не вспотел, не говоря уже о том, чтобы задыхаться. – Ты на ударе зажимаешь руку, как будто заранее ждешь, что будут парировать. Это лишнее. Понял? Кира пытается ударить так, как ему объясняют. Непривычно. Неудобно. Но атака выходит сильнее и быстрее. – Вижу, понял. Давай дальше. – Капитан, я больше не могу, – Кира хватает ртом воздух, сердце грозит выпрыгнуть из груди. На полигоне солнце стоит на месте, и сколько они так шерстили лейтенантские боевые навыки – непонятно. По мнению Ичимару, в области клинкового боя у Киры ошибка на ошибке, и как он до сих пор жив, уму непостижимо. – Я точно впишу тебе в расписание дня полный комплекс упражнений, – сухо роняет капитан. У него слиплась от пота челка, и он дышит чаще, чем обычно, но это и все. – Фехтовальных, капитан? – осмеливается поерничать Кира, у которого на сегодня еще полно работы, и ему дурнеет от одной мысли о том, что сейчас повторится вчерашняя история. – Фехтовальных – бессмысленно. Тебе уже и так основательно испортили стиль. Изуру, попробуй все же уяснить себе: ты не твой приятель Абараи, чтобы полагаться на силу и выносливость. Твоя техника – скорость и расчет. – Как у вас? Ичимару удивленно хмурится, потом смеется. – Я выше тебя и тяжелее, иначе сложен. Как у меня – у тебя вообще не получится. Не стремись подражать. Никому, никогда. Кира озадачен не на шутку. Ему всегда все, и родители, и учителя, говорили иное. Его учили брать пример с тех и этих, повторять за кем-то фразы и движения. Он весь состоит из почтения к старшим и более опытным, готовности перенимать то, чему они соизволят научить. А капитан говорит – не стремись подражать. – Но жить-то как тогда?.. Он не сразу понимает, что это вырвалось вслух. Только когда видит кислую гримасу, исказившую лицо Ичимару. – Да живи как хочешь, можно подумать, это имеет значение, – бросает тот, отворачиваясь, и без предупреждения пропадает из пространства полигона. Кира спешит следом, хочет извиниться – хотя не знает толком, за что, только очень явно видит, что не на шутку задел капитана. Но высокой черно-белой фигуры нигде не видно, и больше до следующего дня Кира его не встречает. Да и встреча эта не та, чтобы соваться с объяснениями. Собственно, на Ичимару лейтенант третьего отряда натыкается на улице, в двух шагах от Центрального поста, куда тащит очередную пачку документов. Они стоят на желтоватой брусчатке площади, Ичимару Гин и Мацумото Рангику, лицом к лицу – и, на внезапно обострившийся взгляд Киры, слишком близко друг к другу. О чем-то разговаривают. Кире видно, как хмурится раздраженная Мацумото, как четко артикулирует, словно сплевывая слова. Ичимару смеется, руки его взлетают вверх – «сдаюсь, сдаюсь!», тогда женщина почти шипит, оскалясь, какую-то фразу – ах, Кира дорого дал бы сейчас за умение читать по губам! У Ичимару становится лицо несправедливо обиженного ребенка, тут же снова вдруг расцветает сияющая улыбка: я – расстроен?! да это ж я пошутил, ну что же ты, купилась? как можно! – и он, развернувшись так, чтобы полы капитанского плаща взметнулись крыльями, направляется прочь. Вдруг снова поворачивается на полушаге, на носке, как танцор, и напевно зовет: – Рангику-нээ-са-а-ан! Но ведь ты же не обиделась, правда? Кира задерживает дыхание: он ни разу не слышал в голосе капитана таких, просительных с надеждой, ноток. Даже будь это только игра – а что это игра, усомниться сложно всякому, кто хоть немного знает Ичимару... – все равно, любой человек должен бы уже размякнуть от одного только звучания. Мацумото, однако, ведет себя совсем не так, как ожидает Кира. Она выпрямляется, напряженная, будто ее током дернуло, и деревянно склоняется: – Никак нет, капитан Ичимару, не обиделась. – Ну-у-у, вот и хорошо-о-о-о... – капитан просто лучится счастьем, когда удаляется, вскинув руку в прощальном салюте. Но Кира провожает его взглядом чуть дольше, чем люди обычно смотрят уходящему вслед. И ему видно, и это не обман зрения, что осанка Ичимару столь же подчеркнуто, деревянно пряма, как у Мацумото. И что опустившаяся с салюта рука легла на рукоять занпакто и застыла там, словно примерзла. Лейтенант третьего отряда встряхивает головой: ему не стоило, наверно, всего этого видеть. Он ныряет в здание Центрального поста с твердым намерением сегодня не попадаться на глаза капитану. Довольно с него капитанских неудовольствий на ближайшее время... Но когда он возвращается домой и сидит на галерее с чашкой чаю и рисовым колобком (жрать хочется до изнеможения, а пообедать нормально не удается вот уже несколько дней!), к нему подходит четвертый офицер, немолодая уже, очень подтянутая женщина. – Лейтенант, простите, что отрываю. Вы не могли бы посетить сейчас офицерское собрание? – Угу, – обреченно кивает Кира, запихивая в рот остатки колобка. – Случилось что? – Не совсем, – немного лукаво отвечает офицер. – Во всяком случае, ничего неприятного. Недоумевая, Кира идет за ней по галереям в дальнюю казарму. Это место офицеры третьего отряда оборудовали под что-то вроде клуба. Место отдохновения. Здесь есть и шкафчик с футонами – подремать пару часов в особо горячее время, когда в казарме не уснешь, а до дома, у кого он есть, не добежишь, и запас чая и чайных приборов, и небольшая заначка спиртного... Сейчас здесь собрались все, кроме третьего и двенадцатого офицеров – те на дежурстве. Кира вопросительно оглядывает торжественно рассевшихся шинигами, но ничего не успевает спросить, потому что все они вдруг одновременным жестом поднимают чашечки: – За господина лейтенанта Киру, лучшего лейтенанта на памяти отряда! В ладонь Киры тоже вкладывают теплую чашечку, и он от неожиданности выпивает сакэ автоматически, и только потом собирается осведомиться, с чего вдруг ему такая честь. Но подчиненные уже сами вперебой объясняют, и особенно усердствуют младшие, что это за позавчерашнюю эпопею с девятым офицером, а еще за тот случай, и тот, и этот, и вообще за все, что Кира делает для отряда, но в особенности и в принципе за то, как ловко и без последствий ему удается встревать между капитаном и всем прочим отрядом, и что ему все за это бесконечно благодарны. Лейтенант вздыхает: что тут скажешь еще, кроме святой правды «это моя работа», которую все почему-то воспринимают как похвальную скромность. И он послушно работает центром внимания и почитания, и нельзя сказать, чтобы ему это не нравилось, даже очень ему это нравится, особенно с каждой следующей чашечкой сакэ, а уж когда девятый офицер приникает к его плечу, и ноздри щекочет сладковатый запах ее волос... И вот так продолжается до тех пор, пока все веселье не стихает враз, словно отсеченное ножом, когда в дверном проеме возникает долговязая фигура в капитанском плаще, залитая, как кровью, алым закатным заревом. – Зайди ко мне, Изуру, – тихо и равнодушно говорит Ичимару, словно не замечая остальных офицеров, и опустошенных бутылок, и характерного румянца на скулах своего лейтенанта. Поворачивается и выходит, уверенно, но без всякой экспрессии задвинув за собой фусума. Чье-то «о-о-о-о-ой...» вспарывает тишину. Киру, с холодком в сердце направляющегося к выходу, подбадривающе хлопают по плечам, со всех сторон звучит напутственное «держитесь, лейтенант». Лейтенант и держится – за стену, пока идет к рабочим покоям, и не столько даже оттого, что пьян – он только лишь под хмельком, так, немного, – сколько от почти потустороннего страха. Может, это от контраста – между компанией офицеров, нормальных, понятных, предсказуемых, доброжелательных, и предстоящим обществом Ичимару, который – НЕнормален, НЕпонятен, НЕпредсказуем, а доброжелательность его принимает порой такие формы, что лучше б ее не было и вовсе. Может, от привычного чувства вины незнамо за что: ведь наверняка же в чем-то да виноват, даже если сам не помнишь. Или просто оттого, что сегодняшняя внезапная пирушка имела лейтмотивом его, Киры, способность прикрывать собой отряд от капитана – а это, по правде сказать, совсем не то, чем Кире хотелось бы гордиться. И, более того, это не ощущается правдой. – Звали, капитан? Главное – не показывать, что боишься. В этом Кира еще далеко не достиг совершенства, но он очень старается. Вот и сейчас – голос все-таки удалось сделать ровным. А что руки подрагивают – ну так это можно списать и на опьянение. Хотя неизвестно еще, что хуже: откровенно пугаться начальства или являться к нему под мухой. – Иди сюда, Изуру, – точно так же тихо, как перед этим, говорит Ичимару. Он сидит на татами, спиной прислонившись к кушетке. В комнате нет света, и в стремительно сгущающихся сумерках его фигура размывается, похожая на подтаявший сугроб. Кира проходит от двери к кушетке, не забыв тщательно сдвинуть дверные панели; сухой щелчок деревянных рам отдается в ушах слишком громко. Он опускается на колени перед капитаном, смотрит вопросительно. Он совсем не ожидал, что капитан возьмет его за плечо, притянет к себе, заставляя распластаться у себя на коленях. – Побудь со мной, – то ли просит, то ли приказывает Ичимару без выражения. Кира безмолвно подчиняется. Вынимает из-за пояса занпакто, чья рукоять больно врезалась в ребра, откладывает в сторону. Немного изменяет позу, чтобы не угодить локтем куда не нужно; и замирает, прижавшись к теплому неподвижному телу, закинув руки на плечи капитана, щекой чувствуя границу между тканью косодэ и кожей. Кажется, проходит вечность тишины, нарушаемой только стуком их сердец, когда пальцы Ичимару еле заметным касанием оглаживают волосы Киры. – Изуру... – А? – Мне нужно, чтобы ты стал хорошим бойцом. Действительно хорошим. Чтобы я мог оставлять на тебя отряд и не беспокоиться ни о чем. Ты сумеешь, Изуру? Кира ошеломлен. – Бойцом, равным вам, капитан?.. Но я не... – Когда-нибудь, непременно, – и равным мне. А пока – просто хорошим. Да? Для меня? Просительный тон с нотками надежды. И, ну пожалуйста: ведь это же может быть и не игра? – Я... я буду очень стараться, – всем своим существом обещает Кира, хотя червячок сомнения гложет его: а как, интересно, он собирается совершенствоваться?.. – Я помогу, – угадывает Ичимару его мимолетное колебание. – Ты же очень хороший ученик, правда? Все тебя хвалили... Ответа не требуется, потому что длинные прохладные пальцы скользнули с затылка на плечи и теперь медленно, словно бы неуверенно стягивают оба косодэ разом. Словно спрашивая разрешения сделать это. С коротким умоляющим стоном Кира прижимается крепче – всего на миг, потому что потом надо опустить руки, чтобы позволить снять с себя одежду. Иллюзия собственной воли. – Между прочим, Изуру, пора бы тебе научиться ставить кеккай самому?.. – мурлыкающее предложение, чужое дыхание обжигает губы, и Кира непроизвольно тянется вперед, но – нет. Ичимару никогда не целует его так, как дозволено целовать только куртизанок и как делают бесстыжие гайдзины. Только не в губы. – А, Изуру? – Что... прямо сейчас? – жалобно вырывается у Киры. Нет, он знает, конечно же, это заклинание. Но ни разу не пробовал. И опять «семерка»... а здесь – чуткие руки, ласкающие его, и невесомое струение серебристых волос по коже, и как тут вообще возможно сосредоточиться?! – Тебе и более сложные вещи удаются. М-м-м? Ну, попробуй. Я же рядом. Просто кеккай. Просто-просто, нет ничего проще. Сама по себе мелодичная речь Ичимару – заклинание. Кира помнит, как покоряет ритм его тихого голоса. Но... – Не напрягайся, этого не нужно. Ты только лишь выпускаешь рейацу, а заклинание придает ему форму, да? Отдай немножко рейацу, чтобы нам не помешали, Изуру, вот и все... Кира покорно шепчет титулование. Размеренно, четко, а ласки ведут его, не давая сбиться, подхватывая мерное чередование призывов... и в тот момент, когда надо выбросить силу – самый сложный момент, – Ичимару слегка сжимает зубами и пальцами соски своего лейтенанта. Кира выгибается дугой, комната на мгновение озаряется бирюзовым сиянием, и кеккай встает на место едва ли не со слышимым наяву лязгом. – Упс... перестарался, – смеется Ичимару, – теперь кто-нибудь наверняка подумает, что я тут над тобой стра-а-а-ашно измываюсь, под таким-то кеккаем... Но ты молодец, Изуру, тебя надо поощрить... чем бы, а? Чего ты хочешь? Не меньше двух минут приходится капитану вытягивать из пунцового, онемевшего от смущения Киры его пожелание. – И всего-то? А чего ты так стесняешься? – изумляется он, наконец-то выслушав сдавленным шепотом высказанное «лицом к лицу, Гин-сама...» А потом Кира плачет от счастья, и кусает губы, заставляя себя не впиваться чересчур сильно пальцами в плечи Ичимару, потому что знает, что на этой тонкой коже слишком легко остаются синяки. И сходит с ума, чувствуя это невозможное, немыслимое слияние: сердце к сердцу, кожа к коже, возможность обнять руками и ногами, обнять и не отпускать, и – совсем запредельно – тихие стоны самого Ичимару, уже от одного этого Кира кончил бы раз десять, если бы его не придерживали, доводя до исступления. И как же все-таки хорошо, что кеккай непроницаем для звуков... – А знаешь, Изуру, у нас завтра полигон. Ты же обещал мне тренироваться?.. – Да, Гин-сама. Когда? – После построения. Если ничего не случится, конечно... – Ага-а-ах... – это Ичимару небрежно проводит кончиком языка по его ключице. – ...так что иди спать, Изуру, уже пора... – Слушаю... ох, Гин-сама, что вы де... – Ну, ты знаешь, с тобой не так просто расстаться. Такой... – Ичимару не оканчивает фразы, только обнимает Киру, свободной рукой гладит внутреннюю поверхность бедра, зубами несильно прижимает шею. – Ла-а-а-адно, уже иди отсюда. Кира горько жалеет, что уже израсходовал подаренное ему желание. Больше всего ему хочется остаться с капитаном. Но – нельзя. Кеккай лопается, как мыльный пузырь, когда сквозь него проходят изнутри.