Нарколепсис

***

      Старинный город, застывший в своём собственном вечном антураже, редко становится приятелем для приезжих, несведущих о его тайнах, гостей. Множество однообразных лет лишили эту землю способности воспринимать что-либо новое. Словно плоть павшего, этот город обречён долго разлагаться и исчезать, унося каждое новое поколение, сколько-нибудь взбунтовавшихся сынов, вдаль, прочь от кровного гнезда. Но как бы он не был обречён, падёт сей небольшой мирок намного позже восхищающих людское сознание огромных мегаполисов, вечно стремящихся ввысь.       В одном из таких небольших старинных городов, совершенно непреднамеренно, оказался я, первым же делом избрав ночлег в традиционном трактире фольклорного подобия. Двухэтажное здание, сооружённое из сложенных друг над другом брёвен с зелёной треснутой черепицей на завершении, носило название «Мёртвый градус», что звучало несколько забавно, учитывая те самые мёртвые градусы, которые, в пьяном, путающемся шаге выбираются наружу каждую глубокую ночь. Ожившие трупы вернутся по домам, используя, уже знакомые им, маршруты и к следующему вечеру вновь будут наслаждаться горячительным проклятием в любимой таверне.       Ничто так не манит меня, как пьяные разговоры в грязной и тоскливой обстановке. Лишь в словах, сказанных под давлением алкоголя, я ищу натуральную истину без лишнего подвоха. Порой обыденные разговоры заинтересовывают, даже цепляют, а бывает и так, что обсуждение впадает в совершенно не типичное русло. Также было тем вечером, когда некий чудовищно опьяневший мужик, крайне вызывающей и неприятной наружности, стал тарахтеть о малоизвестных легендах, чем меня и подкупил. Таким образом, история эта из уст местного населения попала в мои уши, а затем слетела на бумагу.

***

      Непроглядным полотном слетал стрелами с небес внезапный ливень, разбивая и калеча несчастный грунт. Кругом поспешно разливались реки, вымывая опавшую листву с придорожных обросших лесов, разбрасывая гниющий мусор и превращая улицу в сплошное бедствие. Кое-где уже начинали цвести новообразовавшиеся болота, повсеместно выступающие из обмяклой грязи. Осадки постепенно истребляли низкую растительность, с корнем вырывая и унося её в ближайший яр. Деревья изгибались на ветру, издавая жалобный визг потрескивающими старыми столбами. Небо наполнилось серой тоской, закрыв собою солнце, которое интуитивно ощущалось где-то ближе к сходу. Вскоре должен был явиться вечер, а за ним уже сумрак ночи.       Весь народ смирной, незавидной деревушки давно спрятался по своим домам, не желая стать участниками погодного хаоса. Зажгли свечи, печи, подготовили к подаче ужин, после которого собирались пораньше лечь в кровати, так как бедствие лишило их света и тепла, без которого всякое занятие становилось нудным. Но всё же одному человеку не повезло оказаться на улице в такой час. Угрюмо чавкая по грязи, изредка проваливаясь своей кирзой в болото, пробирался через мокрый ад старик. На его спине повисли походный рюкзак и одноствольное, охотничье ружьё, которое никогда не разлучалось с ним. Скверное озлобленное лицо, покрытое почерневшими морщинами, обильно краплёное красноватыми пятнами, внушало малость недоверия и страха.       Он был из тех людей, которых называют одиночками и в деревушке каждый сторонился его. Вокруг старика бродило множество нехороших легенд: будто бы в военные годы он исполнял расстрельные приговоры; был связан с бесом или дьяволом; даже говорили, что он убил своего собственного сына. Но все, так или иначе, понимали, что истории эти не правдивы, также продолжая бояться его и сторониться. Старик всегда был неприветлив, смотрел грозно из-под своих густых посидевших бровей, из его рта выходили лишь грубости, что сразу отталкивало любого, попытавшегося заговорить с ним. Даже простое приветствие этот скверный одиночка игнорировал, придавая своему образу вид крайней ненависти. Почему он был таким — никто не знает. Также никто не знает, имел ли он когда-нибудь семью, могла ли полюбить такого человека женщина. Некоторые сплетничали, якобы будучи ещё молодым мужчиной, ему довелось похоронить свою супругу и с тех пор, он стал тем самым вредным старикашкой, которым теперь клеймят. Ну, а остальные были уверены в том, что именно война сделала из него сурового, недоверчивого грубияна. Но как бы не обсуждали односельчане, жаловаться на него не находилось причин. Старик никому никогда не вредил и самое неприятное, что он когда-либо делал: отпугивал от себя чересчур охочих на лишние приключения детей. Их он в особенности недолюбливал, и всякий раз демонстративно снимал с ружья предохранитель, не желая повышать голос, но при этом вспугнуть. Детвора тут же срывалась с места и, хихикая, неслась подальше от чудного старца. В итоге он стал всем неинтересен, тем более дом его стоит на самом краю деревни, скрытый и изолированный от ненужных гостей. Людям на глаза старик попадался редко, и лишь продавщица местного магазина имела возможность систематически видеться с ним. Он приходил к ней, когда никого не было рядом, молча ожидая пока женщина выдаст товар по принципиальному списку, который не менялся множество лет, после чего старик призрачно исчезал, спеша направиться домой.       В этот день, он также пробивался домой незаметными тропами, но внезапно попал под обстрел разгорячившейся погоды. Одежда тут же промокла, пустив влагу к телу. Быстрый дождь и ветер заставили бы дрожать любого, но только не этого старика, который будто бы не замечал существование таких простых вещей, как холод. Правда, бедствие всё же заметил, что показалось ему довольно странно, ведь до сих пор стояла спокойная погода и никаких предпосылок для ливня не находилось: «бес взбунтовался», — решил он, переступая очередной ручей.       Скрытое ливнем солнце быстро катилось под мрачную бездну горизонта, а до родного порога старику оставалось пройти небольшую свалку, что стояла в двухстах метрах от его забора. Свалка эта появилась здесь не так давно и причиной тому были некие работы, которые решило провести правительство, но вскоре забросило проект, оставив после себя глубокую траншею. Народ тут же воспользовался ямой, став складывать в неё мусор. Свалка вызывала особый интерес у старика. Он часто, проходя мимо, заглядывал сюда, собирая всё, что могло показаться ценным: древнюю, но целую посуду; ткани или кожу с мебели; металлолом и различные крепёжные изделия. Позже этот мусор реставрировался и использовался в различных нуждах. Таким образом, соседство со зловонной ямой совершенно не смущало старика.       И вот, прорываясь через разросшиеся колючие кусты, он, по обыкновению, остановился у мусорной кучи, любопытно разглядывая её в надежде найти чего-нибудь ценного. Старик уже копался около свалки вчера, но сегодня, не удержавшись, вновь возжелал проверить, не пропустил ли важного. Куча, как оказалось, совершенно не изменилась, за исключением некого небольшого серого мешка, что лежал поверх остального и, видимо, был сброшен совсем недавно.       Несмотря на ливень и прилипшую к спине одежду, старик полез осмотреть мешок поближе и, когда уже спустился, его пронзил колючий холод. Давно осушенное сердце вдруг болезненно забилось и обмякло, сделалось мучительно тоскливо от забытых чувств. Он, обезумевши, смотрел перед собой и мысли разгулялись во вздрогнувшем разуме: «как омерзительно», — чуть не сорвался шёпот с губ. Перед ним лежало маленькое, будто обугленное, тело мёртвого младенца. Тонкая кожа чёрно-фиолетового окраса кое-где уже отходила от мяса, а на правом плече и глазах обосновались яичные кладки насекомых. Тонкие руки с длинными пальцами сложились на груди в молящемся жесте. Плоть давно иссохла, ушёл подкожный жир, и тело обвисло, превратившись в опустевший сероватый мешок.        — Хорошего от людей не жди, что же они так… родного сына или дочь. Как омерзительно, — терзался помрачневший старик, — этак тебя выкинуло братец, что же мне с тобою делать?       В недоумение, он стал искать тряпьё на месте: «как хочешь, но тебя, братец, земле я предам. Каждому должно быть место под Богом. Что же за люди, куда же вы свою кровь бросаете?». Пошарив рукой в куче мусора, старик быстро достал кусок красной ткани, которую приглядел ещё вчера и завернул в неё труп младенца, затем обернув очередным слоем рванья для надёжности.        — Будет тебе земля, — сказал он, таща в руке узелок с омерзительной находкой.

***

      Старую, убогую хижину, в одну комнату, окружал небольшой лес или правильнее было бы сказать — заросли. Иной раз можно вовсе не заметить что-либо в заросших деревьях с кустами при корнях. Разве что в тёмный час, когда зажигаются печь и свечи, свет предательски выдаёт разумную жизнь в густой, мрачной местности. Мало кому могло бы понравиться настолько пугающее место, но старик считал его своим домом. Здесь он чувствовал себя спокойно и уютно, зная, что рядом нет ни одной человеческой твари.       Растопив печь и осветив небольшую комнату, старик уселся в кресло прямо перед табуреткой, на которую он возложил детский труп.        — Закопать надобно тебя побыстрее, нет желания с мертвецами под одной крышей ночевать. Знал бы я, как всё правильно делается, а ведь ни разу и молитвы не читал, и слышать их не случалось. — Он поднялся и отошёл к углу хижины, у которого стоял святой образ в деревянных рамках. — По-свойски поступлю. Господь с ним, главное чтоб было кого, а так он всякого к себе возьмёт, — решил старик и поспешил за приготовлениями.       Место для похорон, он выбрал совсем недалеко от собственного дома. Это был холм, который возвышался над зарослями, где жил старик. Земля здесь выглядела гибло, будто носила мучительное проклятье: у травы всегда преобладал серый окрас, а дерево, что стояло на вершине уже давно не расцветало и не носило листьев. Туман хозяйничал над этим местом намного раньше, чем обосновалась деревушка, что чётко выразилось в мыслях местного народа. Люди нередко создавали легенды об этом тумане, что якобы являлся дымом, несущимся из тверди земли, где ночь и день работают кузни подземных коротышек. Именно на холме с пугающей славой, решил старик предать земле младенца.       Почва была мягкой и лопата, не ощущая сопротивления, скользила вглубь грунта, тревожа его многолетний покой. Ливень всё ещё усиленно затапливал сушу и старик спешил быстрее покончить с подготовкой ямы. Над ним стали блистать зловещие молнии и погода будто страшнее остервенела с того момента, когда старик начал копать. Ветер стал невыносим, он зазвучал подобно падающему снаряду. Земля потеряла свою прочность и медленно двигалась по склону, словно магма. С каждой ушедшей секундой становилось всё противней и вдруг вспыхнула молния прямо перед стариком, чуть ли не в нескольких шагах. Раздался такой силы взрыв, что тот испуганно вздрогнул, уронив лопату и потянув руку к груди. Сердце билось как ужаленное, перекрикивая стуком даже гром.       Могила для младенца была готова. Старик погрузил в неё тело и замер, забросив руки за спину.        — Вот теперь всё, детёныш, спи спокойно. Знаю, было бы правильнее о тебе доложить, куда следует докладывать, затем на кладбище под часовню, чтобы поп отпел тебя. Да, так было бы правильнее. Не серчай, братец, я уже давно не молод и лет увидеть мне осталось скромно. Не хочется старому столько беспокойств с властями и попами. Не слезут же, заберут и опросят, замучают старого. А тут я тебе свою землицу брошу и свою молитву прочту. Оно ведь тоже будет правильно, не так ли? Спи спокойно, Бог теперь с тобой, — проговорил он, немного постояв, задумался, а затем стал забрасывать тело землёй.

***

      Ночь взошла над деревней, когда старик уже устало упал на кровать. Рядом с ним молча лежало верное ружьё, свечи постихли и лишь в печи догорали дрова. И стояла бы кругом тишина, если бы не ветер, что изо всех сил стучался в окна. Этот стук беспрестанно мешал старику насладиться сном. Каждый раз, когда он начинал уже улетать вслед за бездной, что видится нам при крепко сомкнутых глазах, дёргался от очередного свиста, ворвавшегося с улицы вихря. В конце концов, старик уже лишился надежды уснуть и просто лежал на боку, рассматривая узоры, которые оставляла молния в небесах. Вдруг один из этих узоров сверкнул настолько ярко, что побелела вся комната. Раздался удар по стеклу, будто бы что-то большое, но мягкое врезалось в него. В окне промелькнула сползающая тень.       Испуганный хозяин вмиг спрыгнул с кровати, взял ружьё и открыл дверь.       — Кто здесь? — злобно проревел он, но ничего не увидел, кроме трясущихся деревьев и кустов.        — Наверное, чудится мне, устал я, — подумал он, возвращаясь в кровать. Ему тут же полегчало, стало намного спокойнее, из головы выветрились мрачные мысли и, вроде, уже стал накатывать сон, но снова нечто вывело его из себя. По телу старика забегали наперегонки жуткие мурашки, предупреждая тело о чём-то непонятном, невозможном и невероятном. Где-то с улицы, заиграла тонкая мелодия. Красивый мелодичный звук нагонял грусть и страх, казалось, будто кто-то играет на флейте. Шум усиливался, постепенно приближаясь к хижине.       — Шутки со мной шутить изволили? — завопил старик, вновь выскочив из-за двери с готовым к обороне ружьём. Но снова никого не было видно, а мелодия играла всё громче, чётче и казалась она ему тягучей, печальной и… знакомой. Он всё никак не мог вспомнить, где её слышал, но был уверен, что кто-то уже играл подобное. Старик прислушался ещё внимательнее, чтобы определить источник, и вовсе вздрогнул от своей догадки. Звуки флейты доносились с того самого холма, где он недавно похоронил младенца.       Страх заставил его вернуться домой и запереть дверь. Теперь ружьё лежало рядом с ним на кровати, готовясь к чему-то неизвестному. Старик больше не решился лечь, вместо этого сел на кровать и ждал. Неизвестно чего именно ждал, но он дрожал, будто перед казнью. До этого момента был уверен, что в нём нет сильного желания жить, но теперь его ноги просятся бежать, неважно куда, хоть в деревню или лес. Бежать, скорее бежать.       Но старик так и не сдвинулся с места за всю ночь, просидев на кровати, глядя в окно и предчувствуя что-то нехорошее. А когда уже над миром возвысилось утреннее солнце, безумный умертвляющий страх сменился на спокойствие.       — Чего это я, в самом деле? И не такое в старости с людьми случается, подумаешь, померещилось или послышалось. Есть маразматики такие, что ещё начнут остальных в своём бреду уверять. Ха, бежать, куда бежать я ночью собирался? Людям в окна стучать? С ума схожу, вот же старость, — ободрился он и встал куда-то собираться. Вышел из дома, шагая в неопределённом направлении, намереваясь по пути вновь заглянуть на свалку, но вдруг понял, что не взял ружьё.       — Раз я о таком забыл, значит и правда, что-то со мной не так. Устал я, нужно отдохнуть, — старик вернулся к своей кровати и вновь попытался отдаться грёзам.       Но сны оказались ещё большими мучениями, нежели беспокойная ночь. Он лежал в кровати и видел, как над ним мелькали размытые серые тени. Они кружились вокруг кровати, нервно дёргаясь из стороны в сторону. Невозможно было предсказать их диких движений, каждый жест выглядел неправильно и чрезвычайно быстро. Серые твари внимательно всматривались в старика, после чего тянулись к нему своими пальцами. Но в этот миг он просыпался, отмахиваясь от кошмаров. Его болезненно знобило, будто поднялась температура. Совершенно не хотелось вставать с кровати. Старик продолжал лежать, но как только глаза его закрывались, вновь являлись жуткие тени.       В безумном полудрёме он провёл весь день и уже сам был не рад, что смог поспать. От снов стало только хуже. Теперь старик снова решил просто лежать, не закрывая глаза. Судя по исчезнувшему свету, к земле вернулась ночь, а дождь всё ещё не прекращался. Погода буйствовала, не давая поблажек суше, гром продолжал возмущённо грохотать и ветер не исчезал со своего поста. Ночь углублялась всё дальше, к середине своего пути, и в безнадёжной темноте, освещаемой только бликами молний, зазвучала тонкая, мягкая мелодия флейты. Ноты игрались с чувствами, находя в них самые страдальческие отклики, сползая вниз по октаве, а затем резко возвращаясь обратно к вершинам. Высокий голос инструмента будто бы говорил со стариком, взывая к его истощённому разуму, стараясь поведать нечто сокровенное. И задрожавший старец изумился, затрясся, искривляя свой лик в безумной улыбке:       — Я помню… помню эту мелодию. Ты играла мне её, любовь моя. Я помню! Как же я мог забыть? Как я мог забыть твои белые руки на тонкой свирели? Я помню, как засыпал под эту мелодию… Но что же это такое, любовь моя, неужели ты зовёшь меня к себе? , — шептал в бреду он.       Пожилой, одинокий мужчина уже не властен был над своим телом. Он вернулся на холм, наполненный проклятием туманов, включил ручной фонарь и положил себе под ноги. Его лицо облепило множество новых морщин, что ещё позавчера умело скрывались за непоколебимыми чертами. Краснота на носе и щеках исчезла, отдав своё место синеющей коже. Глаза впали глубоко в череп, медленно выцветая в нём. Он стоял тонкий и бледный, держа лопату в трясущихся руках, и наносил удары лезвием её в тяжёлый грунт. Почва в ту ночь была тверда, сопротивляясь своему обидчику, она серьёзно уплотнилась. Но старик не знал покоя, беспрерывно терзая землю. Ему не терпелось вскопать могилу, где покоился младенец. Он сам не знал, зачем всё это нужно, но продолжал. И вот раскат грома, свист ветров, и шум ливня прервал один единственный металлический звук. Лопата упёрлась в нечто твёрдое. Старик поторопился раскопать, а затем испуганно выронил инструмент. Пот ужалил его тело, а ноги согнулись, падая на колени. На месте, где был похоронен младенец, лежал железный гроб с инициалами. Луч фонаря освещал фамилию и имя. А затем, обезумевший старик, колеблющимися руками потянулся к гробу, отперев его тяжёлую крышку, увидел там, внутри могильной ямы, самого себя.