Нарколепсис

***

      Я проснулся. Совсем не сразу — этот процесс поглощал ни одну минуту. Сон нехотя уступал тело гнетущему людскому разуму, который знает и верит лишь истинам, что так больно дёргают нервы, душат лёгкие и калечат мозг обыденной, нестерпимой реальностью. Возможно нестерпимой лишь для меня единственного, а может, тоже чувство посещает каждого, всякий раз, как он находит во сне настоящую дружбу, понимание, любовь или вовсе покой с безмятежностью, но вдруг мечты рассеиваются, пущенным по ветру прахом и о своей бесконечной власти напоминает госпожа реальность. Бледная немая леди в железных перчатках, казалось бы, обязана пахнуть кровью, но почему-то я чую пот. В этот же момент тяжёлое, разбитое, раздражённое состояние охватило мою голову, раздробившуюся на множество бредящих осколков, что принято обзывать воспоминаниями.       Всё же это бред, а не какие-либо воспоминания — я просто видел сны: несчётное множество безумных и бессмысленных картин далёких от этого мира. Их наполняла кровожадная дикость: помню совсем малость, но в основном, я убивал. «И чем больше удастся убить, тем спокойнее будет ночь», — почему-то именно эта мысль маниакально следовала за мной и правила моим кинжалом. Странный кинжал, таких никогда не видел. Его неправильная форма доставляла множество неудобств во время охоты — он застревал в мясе, затуплялся там, где должно быть лезвие или намерено терялся в неподходящий момент. Кинжал живой — наполненный амбициями. Что же нужно было куску калёного металла? До сих пор не знаю и лучше попросту забыть о нём, ведь это бред.       Как ни странно, проснувшись, я не думал об этих порождениях полудрёма. Меня больше поразил самый последний и отчётливый сон. Этот сон настолько отзеркалил моё существование, что не сразу был воспринят, как видение. Он просто пролистал моё прошлое, словно какой-нибудь доклад, не солгав своему зрителю. Всё предельно достоверно и упущений заметить невозможно. Зачем же подобное снится именно мне, я ли не знаю об этом ничтожном существе? С этой нелепостью я живу не одно десятилетие. Неужели настолько тошно от себя, что захотелось ещё и со стороны посмотреть? Хотя, наверное, люди многое бы принесли в жертву, ради возможности взглянуть на себя чужими объективными глазами. Для меня же зрелище было волнующим, даже учитывая то, что я знаю исход. Должно же быть кино, которое можно пересматривать очередной раз, переживая за героев, будто конец всё ещё неизвестен. Всё же боль причиняется не единожды. Жертва, подвергнутая насилию однажды, вряд ли скажет: «ну и пусть», — во второй раз, напротив, впредь потеряет доверие и уверенность, оглядываясь испуганными глазами, выискивая безопасное место в толпе или на свету. Вот же я — ищу свет, щурю глаза, привыкшие к черноте.       Но сон не покидал мысли. В нём точно виделась моя квартира: спальня, кухня и уборная, — где каждая из комнат непривычно мала. На самом деле, мне нравятся маленькие пространства, сомкнутые со всех сторон и давящие бездушными стенами. Наверное, я заставил себя привыкать к компактности, ведь, в конце концов, гроб будет домом каждому, а там уж придётся обходиться без пространства и оставаться с мёртвой улыбкой, каким бы пухом не была земля. Но вернёмся к спальне — ещё не известно, найдутся ли средства на гроб, а спальня уже существует наяву.       Это комната в два шага, крошечная настолько, что даже моё воображение не способно поместить сюда кого-либо, кроме меня. У стенки стоит длинное кресло цвета плесневелого хлеба с виднеющимися проколами, из которых изредка выступает пружина. Это визжащее, от самого малого движения, чудовище я привык использовать, как кровать. Лежать на сидении — естественная пытка, но, по крайней мере, это кресло лучше моей прошлой кровати, которая изжила себя до нуля настолько, что я даже удосужился разобрать её и вынести по частям. Выносил несколько недель, заодно выбираясь в продуктовые, но всё же, стоит признать, что кусок поролона, некогда державший мою спину, по эту минуту базируется в квартире, облокотившийся об угол кресла. Когда-нибудь я выброшу и его, если вспомню перед выходом. Напротив кресла годами дремлет телевизор — плоский монитор на трёхпалой ножке. Настолько мне отвратителен человеческий шум, что включалось это устройство всего один раз. Теперь не вспомнить, как вообще пришла идея приобрести этот источник неблагоприятных звуков. Быть может, это не моя идея. Всё же, в создании уютной обстановки этой квартиры принимало участие несколько человек. Под телевизором покоится бежевая драная тумба с встроенными в неё книжными полками. Порой забавно или стыдно на неё смотреть — внутри таятся множество учебников, которые я купил ещё в выпускных классах, чтобы готовится к поступлению в институт. К книгам никто так и не прикоснулся. Кроме прочего, в комнате находился рабочий стол, как полагается, с креслом и компьютером. Поверхность древесины с него местами слезла от неряшливости хозяина. К тому же, временами, замечтавшись, я отдирал ножом слои опилок, сам не замечая, что творю. А ведь правду говорят, лежачих добивают, как и этот стол истерзанный мною лишь за то, что оказался в дрянном состоянии. Раз древесина и так съедена, почему бы время от времени её не подъедать? Всему жилому беспределу придавали ещё больше хаоса бледно-бежевые обои с потемневшими пятнами от пальцев или прислонившейся мебели. Края бумаги ослабели и сползли, обнажая серый бетон с особенным запахом дождя или влаги. В конце комнаты, напротив двери, располагалось окно, которое навечно скрыли тёмные непроглядные шторы то ли серого, то ли синего оттенка. Для меня это нечто большее, чем просто занавес. Свои шторы я сравниваю с неким богом-защитником или оберегом от всех опасностей омерзительного внешнего мира. Их мрачный монотонный вид — единственное, что дарует мне спокойствие и уверенность. Если начнётся пожар и всё здание будет в огне, первым делом, я спасал бы шторы. Такова моя спальня, кроме неё есть кухня и санузел, но о них совсем уж нечего сказать. Самые обычные комнаты, которые никак меня не отражают. В большинстве случаев, я даже не бываю в них. Тройку раз схожу к горшку, единожды схожу к холодильнику за продуктами, затем бегу обратно в комнату — таков распорядок дня. А значит, мою спальню вполне можно обозвать всей моей жизнью.       Мой сон не ограничился одной лишь квартирой, в нём я чётко рассматривал собственное лицо. Задумываясь сейчас, становится слегка жутко от того, насколько реалистичен был тот я из мира грёз. Чудовищно похожий на меня мужчина или даже парень вызывал ядовитое отвращение. Отрава для глаз видеть себя чужим взглядом. Не знаю, ощущают ли другие люди подобное чувство, когда видят и слышат себя, к примеру, на видео, но я был крайне удручён. Внешность — самая центральная часть личности человека, по внешности заметно всё. Читая её, можно встретить судьбу, характер или переживания. Неважно, что у человека в мыслях, насколько он благороден, терпелив или сообразителен. Важна внешность, и лишь она устанавливает его положение. Отнимите у человека лицо — останется невзрачный призрак. Бездушный, холодный, слепой призрак.       Я бы мог описать свою внешность: определить форму лица, цвет глаз и длину волос с размером носа, а может плеча или грудной клетки, но не имею какого-либо желания проводить настолько наглядный анализ. Лучше уверю вас в том, что мой лик вы не сумели бы даже заметить. Пускай нам придётся сидеть на одной скамейке, дожидаясь запоздалого автобуса, а рядом не окажется кого-либо ещё — вы бы не обернулись на бок, не заглянули бы мне в глаза и не словили бы мой ответ. Пускай бы я шёл вам навстречу, а вы случайно подняли голову и запечатлели каждую деталь на мне — лишь разминувшись, вы уже забудете о моём существовании. Если я перед вами упаду на колени или просто рухну стоя, хоть от неуклюжести или нездоровья — вы обойдёте моё тело, никогда не узнав, что на самом деле пало в этот день. Нет, я не хочу назвать вас бессердечными, жестокими или равнодушными — тут абсолютно другое. Вокруг тысячи людей и, на первый взгляд, все одинаковы, если не выделяются каким-либо чрезвычайно заметным уродством. Воистину, у нас единый предок, а порой мне кажется, что этот предок не имел даже пола, будучи чем-то между самцом и самкой — идеальный прототип. Поэтому я не замечаю пол или оттенок кожи, но обязательно бросятся в глаза отклонения от нормы, к примеру, ширина носа, что значительно превосходит расстояние между зрачками и прочие нарушения в пропорции тела. Моя же внешность ничем не отличается от вашей, поэтому, уверяю, что вы о ней не вспомните, а значит, нет смысла её определять.       Осталась самая гнусная часть человеческой личности — характер. Но как бы вы не клялись, что избираете друзей и партнёров, выискивая в них добродушие, разумность, прочую словесную чепуху, значение которой критически субъективно, меня вам не обмануть. Известно, что встречают по платью, а изгоняют за ум, о чём уже был намёк выше. Видимо, не стоит быть слишком умным, ведь за подобную сложность принято гнать прочь. Снова же, я бы мог сказать, что я застенчивый, спокойный, осторожный или безумец, которого сторонится окружающая среда, но лучше, вместо неясных определений и личных предубеждений, опишу свою судьбу — уж здесь не будет моих фантазий, а лишь доказанные факты. И вот он факт: я ни с кем не говорил почти полтора года, если не считать продавцов, которым отвечал заранее подготовленным «нет» на вопросы, что укоренилось задавать в местном супермаркете. Естественно, раньше всё было иначе — обычный школьник со своими интересами и друзьями. Я не спорю, что тогда был также не слишком общительным, но это не переходило в аскетизм. Как и все: днём занимался, вечером отдыхал с семьёй, выходными гулял по городу со сверстниками. Тогда все целенаправленно готовились к экзаменам и поступлению, и я не исключение. Что же произошло потом? Почему мир стал так неинтересен? Как зародилось настолько сильное безразличие к будущему? Сложно ответить на такие глубокие вопросы. Скорее всего, профессионал назвал бы это депрессией, но подобное не проявляется спонтанно без какой-либо причины. Апатия всё же симптом, а может это моя собственная норма, просто раньше никто не замечал? Нет, человек — животное и бежит, чтобы жить. Если он не бежит, значит он болен, а болезнь внедряется в тело лишь при определённых условиях. Может я что-то потерял. Что-то значительное для меня. Наверняка так и было, но скажу лишь то, что я лишился вдохновения. Не того вдохновения, которое любят приписать к художнику или писателю — эти несчастные создания не имеют право даже знать подобного слова. Для них важен лишь постоянный и терпеливый труд, а не какая-нибудь призрачная муза. Муза для тех, у кого нет образования и я не имею ввиду среднее или высшее, а то, которое профессиональное, добытое потом и четырёхчасовым сном. Художник обладает знаниями, трудолюбием, волей и фантазией, а не каким-то божественным предназначением — фантастической музой. Пусть это будет моим личным неправильным мнением: к чёрту вдохновение — это миф, алкогольная интоксикация. Я же имею ввиду, что потерял способность получать удовольствие. Ведь раньше приятно было с кем-либо поговорить, узнать что-нибудь новое, пробежаться по стадиону, насладиться вкусной пищей или пройтись по городу. А сейчас я день и ночь лежу на своём кресле-диване, отвернувшись от реальности к смятой спинке. Всё начиналось, как обыкновенная лень, которую, казалось бы, нужно просто превозмочь. К тому же, я раньше не отличался повышенной активностью, поэтому мнимые симптомы не обратили на себя внимание. Но позже стало как-то неуютно. Каждое утро начиналось со ссоры с родственниками. Казалось, что они взъедаются за каждое слово, на что я также раздражался в ответ. Подобная ситуация происходила и с моими товарищами — всякий намёк или неправильный взгляд с неровной интонацией вызывал конфликт. В итоге я решил, что лучше вовсе замолчать. Исполнить свою мысль оказалось намного проще, чем сперва представлялось. Лишь я перестал говорить, делиться мыслями и проявлять к кому-либо интерес, — всё стало налаживаться, люди держались более ласково со мной, что спровоцировало привыкание к молчаливому образу существования. И было бы всем хорошо, вот только вместе с общением, исчезла тяга к труду. Мне стало непосильно сложно заставлять себя учиться. Всё что оставалось, это тихо проклинать свою бесполезность. Отныне, самобичевание занимает 90% всех необходимых дел. В этом списке истязаний собственной плоти и духа лишь изредка мелькают строки: «раздобыть еды», «поесть», «опорожниться» и «получить средства от родственников». Неким образом, обо мне ещё пытаются заботиться, но боюсь, что это временно. В данный момент я одиноко проживаю в личной квартире. Спонтанным чудом или врождённой манипулятивностью мне удалось выпросить родителей оплатить квартиру где-нибудь подальше. Я убедил всех, что вскоре стану на ноги, начну зарабатывать на халтурках для каких-нибудь курсов, после чего обзаведусь неплохой работой, но для всего этого мне нужно одиночество и собственное жилище. Родители поверили или, скорее всего, захотели поверить, так как стало невозможно видеть моё состояние; раздобыли квартиру на другом конце города, а вскоре начали присылать деньги, на которые теперь питаюсь. Естественно, я не начал бегать по халтуркам и заниматься на курсах — просто застыл в бетонных стенах своего логова. Теперь же, можете представить мой характер, вопреки тому, что я уверен в однотипности всех человеческих темпераментов и не сторонник деления людского рода на интровертов с экстравертами. Уверен, все мы что-то среднее, а порой — вовсе неопределённое.

***

      Ну вот сон тихо увядал. Я уже давно понял, что грежу, но продолжал смотреть спектакль. Наверное, мне хотелось что-то изменить. Закончить сон хорошо, чтобы не пророчить страдания. «Хотя, пусть будет. Это всего лишь сон и ничего не поменяется», — вспомнил я. Ведь действительно, как часто, ощущая конец сна, стараюсь что-то изменить. Мне бы такую волю в реальности, но в настоящем мире воли недостаточно. Нужно что-то ещё, да покрепче, чем железо. Может золото? Хоть оно и мягче, а всё же несокрушимое. Золото гибкое — от того несокрушимое же. Значит, для перемен необходима гибкость.       Лежать уже совсем было неприятно. Ко мне прилипло мокрое одеяло, отчего чешуёй вылезли мурашки. Комнату окутал смород пота. Тогда пришло решение подняться, но и на это никак не удавалось отважиться. Всё казалось таким омерзительным, что единственный открывшийся глаз бегал по полкам в поисках того, чем можно застрелиться. Пока я продолжал дрожать в постели, первый глубокий вдох обдал меня болью в районе рёбер. Наверное, так же ощущали себя леди XVI века, стиснутые тугими корсетами. Каждый миллилитр воздуха остро колол грудь, что напомнило мне о времени. Инстинктивно я понимал, что уже утро, а значит, спал больше суток. Я уже успел проснуться каким-то, исчезнувшим, утром, но потом снова закрыл глаза; на полчаса прервался днём, превращающимся в вечер, но продолжил спать дальше, а теперь снова вернулось утро. Поэтому, должно быть, и видел всякий бред. Поэтому и болят рёбра.       Немного отдышавшись и смирившись с острыми иглами в груди, я стал вспоминать, — «какое же теперь число? Может я спал даже больше, чем сутки. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Впрочем, с таким ничтожеством, как я, могло бы случиться что-нибудь похуже», — мысль прервала кислота, заблудившаяся в чреве. Скорее всего, желудочный сок, всё это время, искал какой-либо намёк на пищу, а осознав, что его кормить не будут, стал яростно выжигать стенки своего хозяина. Так можно заработать язву, а хотелось бы умереть менее болезненно. Я всё же поднялся, лихорадочно дёргаясь от холода, созданного собственным потом. Тут же в глазах забегали искры, пару раз потемнело, словно мозг осторожно настраивает связь с реальностью, избавляясь от помех. Как и следовало ожидать, головная боль также подоспела к завтраку, и уже грызла мои виски, своими затупленными молярами. «Теперь уж точно ничего не захочется делать. Скорей бы сдохнуть!», — стал жаловаться я на природу физического тела. Жаловаться и проклинать — единственная деятельность, которую не смог забросить. Видимо, это всё человеческое, что во мне до сих пор не сгинуло. «Я давно не ел, — мой мозг начал усилено программировать следующие действия, — воду можно раздобыть в умывальнике, а вот за пищей придётся идти в магазин. Бог мой, как же я не хочу. Может не идти? Сколько там человек может прожить без пищи, неделю? Хотя, может быть, эта неделя уже прошла и теперь я умираю».       К тому моменту, как я совершил свои первые попытки движения, искры исчезли из моего обзора. Теперь можно было не волноваться, что, встав на задние ноги подобно прямоходящему существу, моё сознание покинет тело. Хоть никто и не давал на это гарантийный талон. Но худшее обошло меня: удалось подняться, даже потянуться руками вверх, похрустывая затвердевшими суставами. После долгого сна неплохо было бы сделать зарядку, но на это точно не нашлось бы сил. К тому же, нет уверенности в том, что я дойду до супермаркета в таком отвратительном состоянии. Но оставить попытки сейчас — означало умереть от голода, что вряд ли кто-либо назовёт приятной смертью. Так что я полез к книжным полочкам под телевизором и вытащил оттуда книгу в сине-красной обложке. «Математика, — ухмыльнулся я, — как будто других предметов не было в школе? Такому как я лучше быть гуманитарием. Да кому он нужен то, гуманитарий? Развелось их, а толку никакого. Чем они там занимаются, эти гуманитарии? Поэтому и математика…». Мне никогда не нравилась математика, но специальность, о которой я задумывался являлась совершенно технической. Надеялся, что смогу подготовиться по этому учебнику, а затем сдать экзамен. Учебник действительно хороший, но как уже говорилось выше, я лишился вдохновения. И теперь эта книга таит в себе мои материальные сбережения. А учитывая мой аскетизм, внутри находилась довольна солидная сумма. Родители высылают мне деньги, не подозревая, что они уходят чрезвычайно медленно. На самом деле, мне хотелось в какой-нибудь день просто вернуть всё, что удалось накопить, обратно.       Я вынул несколько купюр и положил книгу на место. Вор бы сразу догадался, где находится тайник. Почему-то во всех криминальных фильмах что-либо скрыть пытаются именно в книгах. Но меня не волновало ограбление, я был отягощён тем, что придётся выйти наружу, встретить людей, а некоторым даже что-нибудь ответить. Необходимо было привыкнуть к обстановке и я решил начать с окна, — «может, если посмотрю немного на улицу, то вскоре привыкну?». По обычаю, к окну я подходил медленно, ведь всякий раз, когда доводится смотреть вниз, меня слегка затягивает к краю, словно что-то зовёт шагнуть в глубокую пропасть. Осторожно отодвинув штору, я осмотрел чёрный оскал дороги с затёртыми белыми полосками, — «странно, ни одного автомобиля. Хоть сейчас, должно быть, утро — обычно в это время машины носятся ревущими безумцами, взвизгивая на поворотах. «Может сегодня не приёмный день?. Но на парковках автомобилей хватает и на этом ладно». Также, я заметил, что вовсе не слышу какого-либо постороннего шума. Обычно в любое время откуда-нибудь да раздавались раздражительные голоса соседей. Один, знаю, что пьёт и любит отлупить неверную супругу. Где-то подо мной, скорее всего, живёт некая оперная певица в отставке, чей преисполненный грусти вокал можно услышать ближе к вечеру. Надо мной, естественно, живут совершенно непорядочные дети, которые и дня не могут без беготни из одного конца квартиры к другому. Обычно вечером приходит отец и с криком отправляет их по кроватям. За стенкой живёт оборотень, что весь день блаженно тих, но лишь приблизится полночь, в его квартире соберётся шабаш, дрыгающийся и смеющийся под немелодичную музыку. Сейчас же, исчез весь человеческий шум. Словно все переехали или, наконец-то, застрелились. Но то, что молчал дом, ещё можно было как-то представить, а вот тихая улица внушала недоверие. Я помню, когда-то в детстве, подобное уже случалось. В город приезжал какой-то важный политик, да настолько важный, что перекрыли все улицы. Никаким автомобилям ездить не разрешалось, а нарушение «комендантского часа» каралось судебными разбирательствами, — «может к нам приехал милостивый государь?». Оставался ещё вариант, в котором я оглох, ослеп или обезумел от долгого сна, а может, от такой загробной жизни. Но это не имело важности, в сравнении с проблемой моего желудка, поэтому я поторопился собраться.       Для начала я зашёл в уборную. Обычно меня невозможно застать за разглядыванием зеркала, ведь заботится о внешнем виде я прекратил с тех пор, как решился жить один. Но сегодня был особенный, ранее не происходивший, случай. После сна, что длился больше суток, мне необходимо было узнать, тот же ли человек отражается в стекле, что и раньше? Вопреки багровым пятнам вокруг глаз и редкой кучерявой бороде, заблестевшей от жира, отражение оставалось моим. Я обратил внимание на длинное худое лицо с прорезавшимися скулами. Появились носогубные складки, которые раньше были совсем незаметными. Казалось, что лицо значительно постарело. Ну, а тело оставалось по-прежнему ребристым, будто с вырезанным желудком. Таз сильно выпирал по бокам, каким-то волшебством удерживая на себе туловище. Мой внешний вид был прямым отражением психологического состояния. Наверное, так и должно быть — достаточно взглянуть на человека, чтобы понять его внутренний мир. С красивой душой и тело будет выглядеть свежо и приятно. Вероятно, верно гласит поговорка: «в здоровом теле здоровый дух». Пока я рассматривал себя, никак не мог понять, что со всем этим делать, — «причесаться что ли? Такое впечатление, что волосы уже живут собственной жизнью. Ну, а с лицом то… С ним что мне делать? Даже не знаю, как его сделать свежее или вообще скрыть. Скорее всего, одного лица будет достаточно, чтобы охранник попросил меня показать карманы». Множество рассуждений находилось в изнасилованных болью мозгах, но я так и не причесался; даже не попытался омыть лицо — просто набросил на себя мастерку с капюшоном, сложил сжатую купюру в штаны, зашнуровал кеды и стал пробираться к выходу.

***

      В городе жара пахнет по особенному: солнце мучает асфальт и он безмолвно выплёвывает в воздух яд с мрачным запахом битума. Вернувшись летом с деревни, можно ощутить критическую разницу двух различных сред. Если за городом дождь благоухает насыщенной сыростью, то в городе — смердит встревоженной резиной. Но, тем не менее, этот воздух мне роднее — мистический эфир, без которого не выжить. Я шёл и воодушевлённо вдыхал запахи серых стен многоэтажек, потрескавшихся на солнце шин, испарения асфальта и заводских труб, что шумели где-то за десять километров от меня. «Эти трубы всегда так громко дышали?», — вдруг остановился я, озираясь вокруг. Не столько пугало совершенное отсутствие людей, как их бесшумность. Городская улица не имела ничего общего с тем, что известно мне. На площадках не играли дети, у баров не толпились мужики, скамейки у подъездов одиноко погрязли в грунт, а по дороге не проносились автомобили. Казалось, что я просто смотрю на картину пустого города где-то в музее искусства. Жуткого искусства, которое медленно насыщает чрево недоверием или даже страхом. Будто я и вовсе один. Странно, об этом были все мои мечты: жить в мире, который создан для меня одного или просто не быть человеком, а, к примеру, воробьём. Захотел — улетел, захотел — прилетел, никто ничего от тебя не требует, не возлагает каких-либо надежд. Может это просто жажда свободы, — «но так не бывает, — мысль вернула разум, — я не могу быть один в большом городе, который существует лишь за счёт работы целого миллиона людей. Здесь что-то не так. А может я погорячился, не успел всё осмотреть и уже брежу. Сперва зайду в универмаг — если там никого нет, значит, человечество более не существует».       Дорогу к супермаркету я знал безукоризненно. Если бы кому-то довелось провести надо мной эксперимент, суть которого состоит в том, чтобы завязать мне глаза и пустить по городу, то, скорее всего, я дошёл бы именно до супермаркета. Всё из-за того, что это единственный маршрут, по которому я совершаю своё нехитрое паломничество. Человеку нужна пища, чтобы жить и лишь подобный факт, заставляет выбираться из дома, хотя бы раз в неделю. Сам супермаркет располагается на первом этаже местного универмага, который прячется за широким шоссе. Чтобы добраться до дороги от моего дома, приходится пересекать около шести высотных зданий, что симметрично стоят по обе стороны, в свою очередь, также разделённые дорогой, но намного меньшей. Высотки оставались позади, а значит я уже смотрел на светофор, ожидая сигнала, но в этом явно не находилось смысла: на горизонте не проявлялось и намёка на какой-либо автомобиль. Город по-прежнему молчал, если не считать далёких заводских труб. Я был подавлен голодом и головными муками, так что не прибегал к попыткам осмыслить состояние окружающей среды, но, тем не менее, дрожь подкашивала ноги на каждом шагу. «Здесь что-то не так», — твердила нервная система, судорожно поддёргивая мои конечности. Дождавшись зелёного, я пошёл, недоверчиво осматриваясь в сторону предполагаемого движения автомобилей. На середине мне пришлось остановиться — широкая дорога имела безопасный островок, чтобы пешеход мог переждать, пока зажжётся удовлетворительный сигнал на следующем светофоре. Слабость медленно душила меня, вцепившись в пустой желудок; так сотрясала тело, что я уже был готов, по выходу из магазина, упасть на ближайшую скамью и отобедать, впервые за несколько дней. Пока мечты о хлебе сдерживали сознание в теле, шоссе оказалось за спиной, а мне оставалось всего несколько шагов до универмага.       «У входа тоже нет толпы», — обратил я внимания на широкие стеклянные двери здания, которые были, как не странно, открыты. Обычно эти двери открываются и закрываются автоматически, как только почувствуют приближение человеческой массы, но теперь они стояли словно сломанные — очередная причина волноваться. Волнение лишь удвоилось, когда я вошёл внутрь. Здесь также было безлюдно и тихо. Разум тут же стал подсказывать мне известные фильмы фантастов, в которых случалось нечто подобное, но мой отточенный несчётными зимами скептицизм отказывался во что-либо верить. Я шёл дальше вглубь супермаркета, между витрин и полок с осиротевшими товарами. Взяв несколько из них, мне довелось убедиться, что просрочки нет, а значит, человечества не стало совсем недавно. «Но что могло случиться? Я проспал целое вымирание? — мозг стал транслировать свои теории, — может всех эвакуировали? Например, из-за военного вторжения или какой-нибудь техногенной катастрофы. Может тут была эпидемия, и я её удачно проспал. В конце концов, не могли же люди исчезнуть по одной лишь моей воле. Их должны были куда-то упрятать, например, в бомбоубежище. Значит, началась ядерная война, но почему тогда я не умер? А кто, собственно говоря, утверждает, что я жив? Мёртвый не узнает, мёртв ли он. Тогда это всё мои воспоминания или попросту рай, созданный творцом лишь для меня. И сколько у меня осталось времени, вечность или краткий миг?», — шуршание и какой-то низкий шепчущий голос прервали мои мысли. Сложно было уловить его, но казалось, будто это мужской тембр. Низкий и тихий, как храп медведя. Звуки кратко донеслись с конца супермаркета, вынырнув из двери склада, на какой-то миг я почувствовал радость или любопытство. Но вскоре чувства отошли вглубь чрева, а ноги сами понесли меня к складу. Возможно, я ощущал настолько сильную тревогу, что, даже учитывая своё негативное отношение к человечеству, мечтал встретить хотя бы одного представителя этого биологического вида. Мне казалось, что тогда я был готов, при встрече с кем-либо, упасть на колени, впервые заплакать, обнять и начать рассказывать все потайные мысли, которые удалось бы вырвать из себя. Отчаянное чувство вины, одиночества, наконец, стыда, владели разумом, но лишь открыв дверь склада, я лишился прежних рассуждений. Тьма и тишина заполняли пространство, постепенно переселяясь в мой рассудок. Здесь тоже никого не было и уверенность в том, что слышался именно голос, испарилась за секунду. Я ползал среди коробок и пакетов, выслеживал движение в полумраке, старался уловить малейший звук. Подобную тишину даже невозможно представить. Наверное, нечто подобное слушает покойник, чьи уши уже давно сожрали микроорганизмы. В горле возникла пробка, ставшая барьером для воздуха, и мне никак не удавалось отдышаться. Я не смог выдумать ничего иного, кроме как выбежать обратно на улицу.       За раскрытой, сломанной дверью универмага, я склонил голову над тротуаром, стараясь отдышаться. Воздух стал куда прохладнее и слегка покалывал горло, пока лёгкие старались наглотаться кислорода. От таких усилий взбунтовалась кровь, принявшись бесноваться по всему телу, накаляя его, что спровоцировало спину тут же выдать пот. Стало ещё холоднее, когда влага просочилась в одежду и намочила ткань. Нездоровые размышления заняли весь мой горизонт и я не знал, куда идти дальше, чем теперь заниматься, кого стоит избегать или чем забить образовавшееся свободное время. К тому же, сложно было убедить себя в том, что кроме меня, в этом мире никого нет. Увиденное казалось бредом, а может безоговорочно являлось им. Захотелось зарыдать и прокричаться, но стыд, всё ещё, останавливал слова в пределах мысли. Я снова постарался вспомнить, сколько суток длился сон. Пытался считать часы, но понимал, что, таким образом, так или иначе, упущу истинную цифру. «Возможно, я и не спал, — всколыхнула меня догадка, — может я умер?». Самое простое объяснение, которое не требует доказательств, ведь те, кто верят в загробную жизнь, обычно считают вселенную непостижимой для ума, как бы не старались поколения учёных. Конкретно в этот момент, я был готов стать последователем этой веры и наречь ответом всякому вопросу Бога. «За поворотом есть храм», — добавилась идея к размышлениям о религии. Я часто видел пёстрый храм, пока ходил за покупками. Его стройные башни замораживали мой взгляд, не давая сдвинуться зрачкам. Возможно, на самом деле, я прятал свой взгляд от прохожих, фокусируясь лишь на нём, но дом господний успел стать для меня чем-то родным и важным. Мне никогда не доводилось посещать его, а теперь представилась возможность.       В детстве присутствие святого духа в храме внушал мне запах воска. Сложно объяснить ребёнку, каким образом существует то, чего нельзя увидеть или ощупать, поэтому я воспринял Бога, как дым с приятным ароматом церковных свеч. Отыскать вход оказалось не трудно, а вот чтобы решиться переступить порог потребовалось время. Всё дело в том, что я не так религиозен, как просто верю. Не считаю общепринятые традиции святыми и не думаю, что мы чтим именно те законы, которые предоставил нам Бог. Полагаю, правил не существует и каждое создание вольно делать всё, в чём не откажет ему собственное тело. Господь же не станет вмешиваться, тем более, навязывать какие-нибудь ограничения, ведь Он (а) — вездесущая, могущественная сущность, которой не важны такие ничтожные мелочи, как жизнь с её законами и традициями. Так я считал, но всё же, изобразил на себе крест перед входом и скинул капюшон, оказавшись внутри. Свечи всё также пылали, насыщая пространство святым духом. Значит, кто-то зажигал их, а может, в этом ирреальном мире, огонь долговечен, как солнце. По левую руку стоял прилавок, где раньше можно было приобрести эти самые свечи. Теперь же человечество исчезло, а значит, никто не удавится жадностью, если я возьму одну для себя. В нескольких метрах от прилавка слабый свет лампады еле освещал мрак господнего дома. Над лампадой возвышался тёмный силуэт женщины во весь рост. У него я и зажёг свою свечу: сначала фитиль, а затем тыльную сторону, чтобы уложить её на кандило. Образ сжимал в правой руке крест, а в левой поддерживал храм; чуть в стороне, на полотне, были записаны неразборчивые буквы, которые с трудом удалось разоблачить, как «Святая-Кн. Ольга». Дальше простиралась стена, где на равной отдали стояли другие иконы с лампадой для каждой из них. Я бродил среди силуэтов, на жуткое удивление, спокойно, вопреки всему безумству, что разрослось вокруг. Если бы позволил себе вникнуть в мистицизм явившейся ситуации, где один человек волен творить всё, что противоречит традициям и морали в пустом храме, который теперь мог защитить, наверное, лишь Бог — я лишился бы рассудка. Возможно, по этой причине, инстинкты свернули обхват моего разума до бессознательного состояния, чем-то напоминающего ту самую секунд, в которую засыпает человек. Никаких мыслей не было, я рассматривал икону за иконой, как постепенно убывающую картину, словно падение не на землю, а в само небо. Но вскоре взгляд привлекло нечто непонятное или даже безобразное. Освещение не позволяло мне верно уяснить, что именно не так в иконе, у которой застыли мои ноги и пробудилось сердце. Я видел, скорее всего, мужчину и почему-то счёл его знакомым, хоть и не удалось вспомнить, где бы мог встретить нечто подобное. Тонкое, длинное лицо казалось неправильным. Глаза чёрные и маленькие, направленные в небо, словно закатывались внутрь черепа. Если остальные образы были написаны, примерно, одним оттенком, то кожа этого святого имела тон темнее, а где-то вовсе серый. Его тонкие руки с нелепыми длинными пальцами сложились в крест на сердце или там, где оно должно быть. Почему-то я решил, что это создание не должно иметь сердца. Работа вызывала отвращение своими пропорциями, цветом и композицией, а имя на полотне стёрлось, оставив от себя несколько бледных полосок. «Икона не отсюда, — зародился вывод, — её не должно быть здесь, как и меня». Моё состояние изменилось: вновь пробудилась паника, обострилось недоверие. Собственные шаги в пустом помещении становились громче, а стены многократно отбивали звук, создавая холодное, тихое эхо. Сознание трепетало от мрака, которым насытился храм. «Кто зажёг свечи или почему они до сих пор горят?», — я начал зацикливаться на самых простых вещах, наверное, чтобы вновь не замечать самый критический ужас — в городе никого нет, храм пуст, человечество исчезло совсем недавно.       Я медленно подходил к видимому концу зала, где находился иконостас. Численное множество образов сияло золотом, отражая слабые огоньки лампад, мешавшие рассмотреть святые имена. Чем ближе я оказывался к ним, тем более сбитым и сырым становился запах; казалось, что где-то рядом залежалась мокрая земля. Ноги обволакивало тепло, а у макушки — наоборот бегал холодок, старавшийся спуститься вниз по спине, уподобившись тонким леденящим пальцам. Слева от иконостаса находился увесистый, напоминающий гроб ящик. Кованый из металла, окрашенного в благородные цвета, с обтянутой алой тканью крышкой. Я знал, что этот объект принято называть ракой и что внутри должны храниться мощи святых. «Раз уж никого рядом нет, — задумался я, — почему бы не посмотреть, что осталось от давно исчезнувшего в летах истории человека?». Внезапное любопытство обрадовало меня, выводя из состояния подавленности и ужаса. Я давно, ещё при прошлой жизни, хотел узнать — в каком виде хранятся остатки святых, — «сожгли ли их или придали мумификации, прежде чем отправить покоиться в раке? А может там просто пустота, которой приписали значимость древние мистификаторы?». В любом случае, ответ был под рукой и, наверное, не столь важно реально ли всё, что открывалось моим глазам в этом храме. Я приготовился увидеть истощённый, трухлявый, полопавшийся труп без глаз, ушей и носа, с омерзительным смородам разложения. Хоть это и взволновало меня, но никак не могло помешать любопытству. С насторожённостью человека, ожидающего встретить гадюку в кустах, я слегка приподнял крышку, а затем, не сумев что-либо рассмотреть сквозь открывшуюся щель, сбросил её на пол. Раздалось громкое эхо. Шёпот прошёлся по храму, словно сообщив каждой свече тревожную весть. Я согнулся над ящиком и всматривался в его дно. Там не лежал мертвец или его прах; но и пустоты не было. Укутанный в ткани, на дне дремал необычный клинок. Кинжал, если можно так называть странный изогнутый инструмент. Он сгибался подобно серпу или когтю и имел внушительный размер, равный расстоянию от ладони до локтя. Неудобная рукоять не позволяла уместить не себе мизинец, что заставляло оттопыривать последний. Лезвие заострялось с двух сторон и имело еле заметные зубья, напоминающие пилу, а сам материал, из которого его изготовили походил на хрусталь. Материал настолько прозрачный, что можно смотреть сквозь него, но так казалось лишь сначала. Внутри оружия скрывались какие-то знаки: чёрточки и окружности/полуокружности поразительной точности. Если рассматривать один фрагмент, невозможно догадаться, что он несёт какую либо информацию, а вот полностью рисунок напоминал знаки, символы или руны. Я, как мог, взялся за рукоять и сделал несколько пробных взмахов, надеясь понять, каким образом использовался кинжал, но он оказался не способным для режущих, рубящих и пилящих ударов. Им невозможно было ранить кого-либо, кроме себя. «Оружие самоубийцы, — иронично усмехнулся я, — значит, в раке покоится ножик святого, который пырнул себя в грудь». Я почтительно сложил инструмент обратно в раку, накрыв его тканями, а затем крышкой. Тишина сдавливала мои рёбра; царапала низ живота; выкручивала мышцы, равняясь на судорогу; селилась в мой рассудок. Я внезапно захотел, чтобы всё закончилось. Уснуть или наоборот проснуться. Даже здесь, без отвратительных людей, страдания возвращаются ко мне. «Нужно бежать, скрыться, здесь что-то не так. Тревога, уходи прочь», — вопили инстинкты.

***

      Мне стало душно ещё перед образом святого, чьё имя стёрлось, а лицо показалось иллюзией в этом реалистичном, но пустом мире. С того момента нечто отталкивало меня от храма и заставляло бежать. В итоге мне пришлось следовать за инстинктами, которые увели меня на другую сторону дороги. Я выбежал будто из пожара, кашляя и задыхаясь. В глазах периодически возникала темнота — по всей видимости, сознание пыталось выйти из тела. Возможно, голод добивал организм, подкашивая мои ноги. Универмаг находился уже далеко, и идти к нему больше не было желания. На самом деле, я испугался. Когда вышел из магазина, почувствовал на себе чьё-то внимание. Лишь в храме неизвестный преследователь оставил меня, но теперь я вновь ощущаю взгляд со стороны. Здесь нет людей и встреча с кем-либо принесла бы спокойствие, но за мной следит что-то иное. Я не видел его, не представляю, кто он, но уверен, что не человек. Он крался бесшумно, словно не имел ног, скрываясь за столбами, деревьями, стенами или просто сливался с тенью. Иногда казалось, что это фантазия, а когда боковое зрение замечало некое движение, страх не давал повернуть голову. Стало намного холоднее, чем раньше. Мороз напоминал зимний, и моя одежда никак не могла согреть в такую погоду. Ничего не оставалось, кроме как идти домой за теплом. Спрятаться в кровати и закрыть на всё глаза: на пустой мир за окном, оставшийся без людей; холод, пришедший не по сезону; на это существо, что следует за мной.       Мороз пробирался в мышцы, от чего их начинало трясти. Шея и плечи сжались от ветра, задрожала нижняя губа. Я старался растирать тело, но толк от этого был минимальным. Уже виднелась детская площадка: горка, карусель и три качели. Так необычно видеть подобное место пустым. В тёплый сезон взрослые с детьми сидят здесь до одиннадцатого часа, а ночью остаются пьяницы. Площадка никогда не пустует — кто-нибудь да найдётся в её приделах, но не теперь. Внезапно взвизгнули ржавые трубы качели, и я застыл, наблюдая как те качнулись. Небольшой, медленный рывок вперёд и быстрый назад. Мгновенно вспомнилось, что за мной наблюдают. Площадка всё ещё не пустая. Меня отдёрнуло в сторону, и последние силы я решил потратить на бег, — «бежать подальше от него, домой, в кровать. Окунусь с головой под одеяло, и просто не буду смотреть, не буду слушать. Не хочу думать, предполагать, ещё больше пугать себя». Как не срывался вперёд, ноги передвигались медленно, иногда замирали, спотыкались или путались. Я боялся смотреть назад, ведь там нечто необъяснимое неоднократно настигает меня. Ему не нужно спешить, чтобы догнать и лишь позволю себе остановиться, он тоже станет рядом. «Молчит, смотрит, — безумно роптал я, — чего ему нужно от меня?», — на глазах загорелись слёзы.       Я перестал замечать что-либо; даже не помню, каким образом вошёл в подъезд — открыл ли дверь ключом или отдёрнул силой. Не более отчётливо отразилась в воспоминаниях лестничная клетка. Были стены синими или зелёными, потрескавшимися, измученными или совсем новыми, какого материала стоял вход в тамбур, и насколько ухоженно выглядела обстановка, — я не в состоянии сказать. Уверен лишь в том, что освещение имело слабый, мнимый тон, который можно застать в погребных помещениях. Я не позволял себе тратить время на осмотр и анализ, хотелось скорее сбежать в свою комнату — некая уверенность в том, что туда никто не сможет проникнуть, фанатично овладела сознанием. Я, не задумываясь, вызвал лифт, а когда его двери разошлись, застыл от недоверия, — «а ходят ли тут лифты и если да, то правильно ли?». Мне удалось оставить преследователя позади, и жертвовать подобным результатом было бы глупо, поэтому я, вопреки осторожности, зашёл в лифт, а затем зажал кнопку с номером своего этажа. Подъёмник затрещал, потом дёрнулся, слегка сбив меня с ног, и стал подниматься с глубоким звучанием баса. Когда хор окончил партию, а двери вновь разошлись по бокам, предо мной явился этаж. Такой же как и первый, скорее всего — моё внимание всё ещё оставалось безучастным. Я даже не посмотрел на вход в тамбур, который, по какой-то причине, стоял открытым. В глазах прояснилось лишь тогда, когда мне удалось войти в распахнутую квартиру. Что-то перевернулось в желудке, а лёгкие сжались и опустели. Предо мной стояла чистая, уютная прихожая с новыми обоями. Чужая прихожая. «Но почему? Не тот этаж? Нет же, дело не в том. Это другой дом, чужой подъезд», — я начал вспоминать весь путь от храма. Дело в том, что мне никогда не приходилось ходить домой другим маршрутом; лишь от универмага к подъезду. Покинув храм, я тут же перешёл дорогу и не заметил, как заблудился. Теперь мне неизвестен путь ни к храму, ни домой.       Серые стены высотных зданий отныне пусты. Из окон не вырвется домашний запах пищи, никто не скинет на голову обгоревший бычок или увесистый плевок. Город бледнел или белело в моих глазах. Я шёл по безлюдным улицам растерянный и напуганный, — «куда идти, где мой дом? Почему мне не у кого спросить? Где эти проклятые люди? Когда они не нужны, донимают, а когда беда, так сразу никого нет. Ох, да будьте прокляты вы, я вас всех ненавидел. Чтоб вы мучились, как я сейчас. Чтоб бродить вам по пустому холодному городу. Почему я? Что я сделал, чтобы так издеваться надо мной? Не хочу мёрзнуть, не хочу видеть его, не хочу умирать». Повороты скрывались за поворотами, деревья тонули в горизонте, ориентиры сменялись один за другим и лишь отвернувшись от них, я уже не мог вспомнить, что именно видел. Холод проникал всё глубже, будто селился в сами органы и каждый шаг удавался с трудом. В конце концов, я присел у колеса на пустыре. Может это был не пустырь, а стадион, но вспомнить уже не удастся. Тело дрожало, всё ещё стараясь согреть хозяина. Голова запрокинулась назад и мысли мои стали затухать. Исчезли страх, паника; затупились озлобленность, воля. Впервые я прекратил себя проклинать. Мне было безразлично, что вокруг происходит, где я нахожусь, кто стоит возле меня, молча рассматривая мои глаза. Рассудок не ощущал тяжести, безмятежно воспарив над землёй. Наверное, я даже улыбался. Вскоре прекратилась дрожь. Дыхание стало медленным и редким. Я забыл себя. Забыл того ничтожного человека, что спрятался от всех настолько глубоко, что очнулся в мире без жизни. Какой-то неестественный низкий звук необычайно громко заревел надо мной. Что-то напоминающие гул самолётов, ветер проходящий сквозь трубы или зов кита. Казалось, что со мной говорит исполин, способный докричаться до солнца. «Солнце, — заметил я, — движется». Казалось, что звезда то отдаляется, то приближается, поджигая мою кожу. Оно ослепляло жёлтым, почти белым, огнём, который пульсировал подобно сердцу. Но вдруг пламя перешло на меня. Безумная жгучая боль вывела разум из апатии. Я стал снимать с себя горящую одежду, но это не помогло — огонь был уже внутри тела. Возможно, я пытался кататься по земле, чтобы потушить себя. От мучений сжались мышцы, конечности скрутило судорогой, а затем пронзающий удар в грудь расколол сердце.

***

      Я проснулся. Скорее всего, давно, но заметил лишь сейчас. Одеяло прилипло к потному телу, раздражая мои нервы. Грудь, спина и рёбра вздыхали от тупой боли. Лежать было совсем неприятно, но вставать я не спешил. Хотелось вспомнить сон, но он уже потерялся из виду и унёс с собой ту информацию, которую так навязчиво транслировал мне. Где-то была статья о том, что не следует сразу же вставать с кровати, как только ощутили пробуждение: стоит немного полежать, подумать, вспомнить о том, что видели. На моём опыте не было такого случая, чтобы я, проснувшись и подумав, вспомнил сон благодаря собственной воле. Я вспомню его потом — например, когда посмотрю в окно. Что-то да напомнит о мире грёз, ведь он, бесспорно, связан с реальностью. Всё что мы видим, закрыв глаза — это лабиринт наших мыслей, опыта и страданий. А значит, нет смысла задумываться об этом. Беспокоит больше тот факт, что я проспал больше суток. Насколько тяжело это могло отразиться на организме? Но скорее всего, кроме голода и боли в рёбрах, голове, ничего не заработал. Голод сейчас доминирует над всеми ощущениями. Впрочем, если у человека есть аппетит, значит он здоров.       Я поднялся. В глазах потемнело, а когда тьма прояснилась, засверкали искры. Пара глубоких, болезненных вдохов вернули чистое зрение. «Стоит сходить в магазин, дома ничего не осталось», — я потянулся к книжной полке. Учебник по математике застрял среди литературы, и мне пришлось расчищать местность, периодически дёргая его за конец. Что-то позади мешало, раздражая меня всё сильней. В итоге, я со злостью схватил книгу и выдернул вместе со всей полкой. Содержимое полетело вниз, и я сам опрокинулся, ударившись спиной об пол. Где-то за окном сигналили автомобили, взвизгивая на поворотах. Кто-то из соседей включил режим мастера, гоняя перфоратор. Дети тоже что-то кричали, как всегда. Наверное, тихо лишь в моей квартире. Я поднялся, собираясь вернуться к учебнику со сбережениями. Что-то сверкало среди содержимого полки. Ко мне вернулись воспоминания из сновидений. Пустота, холод, боль. Среди книг лежал клинок с прозрачным лезвием из того самого несуществующего храма. Я поднял его, чтобы убедиться, реальность ли это? Холодный и тяжёлый кинжал не мог быть иллюзией. Он в моих руках. Он настоящий. Значит, моё время пришло, я знаю что делать.