Охота на тени (И твоё сердце)

— Разговор, конечно, завораживающий, но почему нельзя было проделать всё это у меня? Там хотя бы выпить можно. — Сейчас девять утра. — А где-то уже наливают «два по цене одного». (с) Магнус Бейн/Клэри Фэирчайлд

***

07.02.2021 Нью-Йорк, Заброшенная Церковь Благословенных Воскресенье, 18:02

Приглашённые гости постепенно подтягиваются в главный зал Института, где их перехватывают разодетые на лучший манер Хёджин и её семейство. Встреча в какой-то мере анекдотична: с каждой прибывшей делегацией от достопочтенной ячейки общества отваливается ровно по куску. Дженни ненавязчиво усвистывает в сторону группы вампиров, пришедших вдесятером небольшой компанией, Чонгук откалывается, стоит фиолетовому телепорту выплюнуть из себя представителей магов, и только Юнги остаётся стоять на месте, ревниво посматривая в сторону Чимина и симпатичного представителя фей, о чём-то с ним говорящего. Хёджин прослеживает взгляд сына и вопросительно вздёргивает бровь: — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — Не понимаю, о чём ты, — быстро изображает на лице удивление Юнги. — Да брось, ещё немного, и ты просверлишь в нашем новом охотнике дырку. О да. Буквально позавчера прошла инициация, в результате чего Чимин стал полноправным охотником, окончательно закрепив за собой новые обязанности и место в Институте. Лучшей подруге и другим студентам с преподавателями в примитивном университете пришлось соврать, что он переводится в Англию, а с матерью и дедом состоялся откровенный, но далеко не самый спокойный диалог. Мать повергло в состояние тотального шока одно только заявление про существование вампиров, оборотней и неких охотников, а вот дед оставался донельзя спокойным. Оказалось, он сам был охотником, и этот ген передался Чимину по отцовской линии. Мама долго сомневалась, а не сошли ли все в её семействе с ума, но демонстрация парочки трюков с рунами быстро убедила её в обратном. Они расстались на довольно тёплой ноте, правда, с Чимина содрали обещание регулярно звонить и периодически наведываться на обеды, а ещё всегда надевать шапку и не дружить с вампирами, потому что после просмотра «Сумерек» они кажутся миссис Пак подозрительными наркоманами. Чимин тогда принял целую кипу наставлений с философским смирением. Теперь же он обсуждает с приветливым феем политическую повестку: оказывается, у фей монархический строй, и прямо сейчас на престол восходит новая королева — Дуа. — Интересное имя, — отмечает Чимин, на что фей охотно поясняет принцип конструирования их имён: минимум две гласные на один согласный звук. Самого словоохотливого фея, кстати, зовут Нэитаон. Он, к слову, порядком развлёкся, наблюдая за тем, как парень пытался выговорить его имя. — Хм, кстати, всё хочу спросить, — начинает Нэитаон или «можно просто Нэй». — Что это за парень рядом с Верховным магом? Он тоже маг, но слабенький? Не чувствую в нём особой магической силы. — А, Чонгук? — Чимин переводит взгляд в ту же сторону. И верно: рядом с Тэхёном стоит, что-то воодушевлённо вещая, Чон Чонгук. Сам маг смотрит на него с щемящей нежностью, что не может не вызвать приступ умиления у Чимина, поглядывающего на них со стороны. Вот только почему фей думает, что Гук — маг? Насколько Чимин может понять, исходя из своего небогатого опыта общения с паранормальщиной, и оборотни, и вампиры, и маги безошибочно определяют вторичную расу существ, стоящих перед ними. Неужели у фей это работает как-то иначе? — С чего ты взял, что Чонгук маг? — спешит развеять свои сомнения Чимин. — Он такой же охотник, как и я. Ну, конечно, поопытней, посильней да и чистокровней, но всё же. — Хм, как странно, — прикусывает губу Нэй. — Понимаешь ли, редко встретишь бессмертных охотников… — Бес… Чего?! — восклицает Чимин, смотря на нового знакомого осоловелыми глазами. — А ты не знал? — удивляется Нэй, после чего, заметив шок на лице собеседника, смущённо поясняет: — Понимаешь ли, обычно такие вещи не видны другим расам, да и своим собственным тоже, но у фей повышенная чувствительность к сущностям, плюс моя специализация тесно связана с ментальной магией. Я вижу не только вторичную расу, но и примерную продолжительность жизни, способности и силовой потенциал. Я потому и решил, что он маг-новичок, потому что бессмертие-то есть, а магия не ощущается. — Вот же жук, — возмущённо выдыхает Чимин. — А главное, ни словом не обмолвился, что стал бессмертным, и каким образом — тоже. — Ну, если тебя интересует именно это, то там вариантов, в принципе, немного. Если не обращаться в вампира и не раскрывать в себе магический потенциал, то есть лишь один способ обрести бессмертие, и он не имеет ничего общего с примитивными сказками. Бессмертие можно получить в дар от высшего существа: таковыми являются духи природы или… демоны. Но если духи награждают людей за помощь и делают это, в принципе, бесплатно и по своему желанию, то демоны обменивают вечную жизнь на что-то равноценное. Кусок души там, ещё что… — А ты не можешь на глаз сказать, что имело место быть у Чонгука, и что он отдал взамен на бессмертие? — заинтересованно уточняет Чимин. — Боюсь, ты слишком высокого мнения о моих способностях. Сказать точно может помочь только ритуал, но лучше потряси своего друга — ритуалы трудоёмки и отнимают много сил у того, кто их проводит. — Лаадно, — будто в трансе отзывается Чимин, после чего, ловко лавируя между собравшимися, добирается до парочки, переместившейся на диванчик в отдалении и что-то живо обсуждающей. — Кхм-кхм, — деликатно покашливает он, привлекая к себе внимание обоих, — Чонгук, ты не мог бы отойти со мной на минутку? Нужно кое-что обсудить. Чонгук смотрит на Чимина вопросительным взглядом, силясь прочитать по глазам, что ему нужно, но, не найдя в них и намёка на ответ, послушно кивает, вставая с дивана и сопровождая это нехитрое действо поглядыванием на Тэхёна, а точнее — на его подозрительный прищур. Парни отходят в уже почти легендарную кладовку, с которой начался новый виток в отношениях мага с охотником; Чонгук невольно вздрагивает, вспоминая скандал, к которому привело их здесь совместное нахождение, но быстро успокаивает себя, напоминая, что бояться ему уже нечего. Хёджин смирилась, ну или мастерски сделала вид: в любом случае, они могут беспрепятственно строить отношения столько времени, сколько им отведено. Столько, сколько Чонгуку отведено. При этой мысли Гук печалится, а налёт праздничного настроения спадает с него, как скорлупа, вылупляя что-то чертовски неуверенное и уродливое в своей панике. Он не может не возвращаться к вопросу бессмертия Тэхёна, как не может не думать о том, сколько таких вот Чонгуков у него будет, когда Гук состарится и умрёт. Эти утопические мысли грызут его с самого разговора с Тэхёном, а потому следующие слова Чимина, вынужденного вновь привлечь к себе внимание, повергают его в шок. — Почему ты не сказал нам, что ты бессмертный?! — накидывается на выпучившего глаза охотника Чимин. — Очень смешно, — фыркает Чонгук, немного приходя в себя и смотря на Чимина со смесью обиды и осуждения: нашёл когда шутить на такую щепетильную для него тему. — Я серьёзно, Гук, что ты отдал в обмен на бессмертие? Или ты всё-таки спас духов, и они тебя так отблагодарили? — Ничего не понимаю, — вынужден признать Чонгук, в своих суждениях запутавшийся окончательно. — Ты с ума сошёл от счастья после инициации? Какие духи, какое бессмертие? Никому я ничего не отдавал! — Н-да? Ну, мой новый друг-фея, который, к тому же, специалист по ментальной магии, так не считает. Он поначалу вообще решил, что ты начинающий маг, потому что не почувствовал в тебе силы, но увидел бессмертие. — Значит, твой новый друг-фея тоже су… — Чонгук осекается. В голову ударяют воспоминания о странном завершении встречи с отцом Тэхёна, о дикой боли, а потом — таком же диком наслаждении, заставляющем чуть ли не сойти с ума и распасться на атомы от облегчения после неприятных ощущений, пронзивших всё тело. Тогда мужчина так и не объяснил, что сделал с ним, но должен же был быть в его действиях хоть какой-то смысл? Так что, если… — Не может быть, — поражено выдыхает Чонгук. — Что не может? — цепляется за фразу Чимин, в котором не на шутку разыгрывается любопытство. — Ты что-то резко вспомнил? По глазам видно. Чонгук вздыхает и решает, что раз Чимин поделился с ним столь ценной информацией, то заслуживает знать правду. Опуская детали, охотник скупо пересказывает ему события, развернувшиеся две с лишним недели назад, объясняет, каким образом он вышел на контакт с могущественным демоном и что при этом чувствовал. Чимин слушает внимательно, не перебивая, и только под конец повествования начинает осторожно задавать наводящие вопросы. После череды охов, вздохов и выражающих удивление междометий, Чимин говорит фразу, которую Чонгук боялся услышать больше всего: — Нужно немедленно рассказать обо всём Тэхёну! — Да он меня в консерву свернёт, если узнает! — обречённо возражает Чонгук, перед мысленным взором которого встаёт Тэхён, укоризненно качающий головой, мол, я был лучшего о тебе мнения, а оно вон как оказалось на самом деле. — После того, как я почти три недели скрывал от него, что успел пообщаться с его отцом, которого он не очень-то и жалует, да и ещё и подцепил от него непрошенный дар, сулящий мне целую кучу проблем, как думаешь, по шкале от одного до ста, на сколько в ярости он будет, когда узнает? — Едва ли на десяточку, сладкий, — раздаётся со стороны входа в кладовку. — И давно ты здесь? — севшим голосом интересуется Чонгук, наблюдая за тем, как выскользнувший из тени Тэхён, грациозно поправляя манжеты, надвигается в их сторону, аки ураган. — Достаточно, чтобы вникнуть в суть дела. Понимаешь ли, то, что для тебя это может обернуться неприятностями — крайне меткое замечание, ровно до тех пор, пока нам неизвестно, что именно забрал мой отец в обмен на бессмертие. — А его можно будет в случае чего, ну… Вернуть обратно? — неуверенно спрашивает Чимин, получая грустную улыбку и отрицательное покачивание головой в ответ. — Мне очень жаль, Гук-и, что этот дар тебе фактически навязали, даже не спросив твоего мнения, но он необратим. Вполне в стиле моего отца: с наивностью ребёнка расшвыриваясь магией и абсолютно не сознавая последствий, считать, что он оказывает всем великое благо. — По-моему, он не такой уж и плохой, — осторожно замечает Чонгук, безоружно приподнимая брови и пожимая плечами. — Мне кажется, вам нужно просто нормально поговорить. — О, мы поговорим! — соглашается Тэхён: при этом в его глазах загорается нехороший огонёк. — Когда-нибудь, лет через сто. Тем не менее, нам всё ещё нужно узнать, что именно он у тебя отобрал. Версии варьируются от здоровья и красоты до силы и каких-то уникальных способностей, поэтому чем раньше мы хотя бы будем поставлены в известность о проблеме, тем быстрее мы сможем придумать, как её минимизировать. — Здоровье, сила и уникальные способности? — жалобно блеет Чонгук, мигом рисуя в голове картинку с мускулистым Чимином, который вертит его, тощего и слабого, на кончике мизинца, злобно при этом хохоча. — Да ладно, солнце, если ты за две недели никаких изменений не заметил, значит, всё не так страшно. Предлагаю быстро телепортироваться ко мне, посмотреть, что же там такого пропало, с помощью ритуала, а потом вернуться обратно, угу? — Но разве ритуал не отнимает много сил у проводящего? — уточняет Чимин, вспоминая слова нового друга. — Поверь, — усмехается Тэхён, кривя губы, — общение с моим отцом отнимает их ещё вернее.

***

07.02.2021 Нью-Йорк, Элитные Апартаменты в Бруклине Воскресенье, 19:45

Тэхён сгибается пополам, силясь сдержать рвущийся из него хохот. В своих попытках мужчина терпит сокрушительное фиаско: глупое хихикание всё равно вырывается из груди, перерастая в сардонический смех и не на шутку пугая Чонгука, так и стоящего в ритуальном круге, и Чимина, пришедшего оказывать моральную поддержку. — Это… Господи… Я не могу… — бормочет Тэхён в перерывах между смехотворной в прямом смысле этого слова истерикой. — Чонгук, ты же не… хочешь детей? — Что? Нет! — кривится Чонгук, живое воображение которого тут же отображает горы пелёнок и детских примочек, наполняя барабанные перепонки звуком душераздирающего младенческого вопля. Нет уж, дети совсем не его стихия, и Чонгука невыразимо радует тот факт, что Тэхён так и не обзавёлся ими за сотни лет своего существования, что снижает риск того, что он захочет кого-то завести и с головой потопить их в бытовухе. Конечно, у детей есть немало приятных аспектов, ради которых их и рожают на этот свет, но в понимании Чонгука все они нивелируются бесконечным перечнем рисков и сложностей, встающих на пути юных и не очень родителей. Детей заводят, когда жизнь кажется до зуда в зубах благополучной и лёгкой — так считает Гук, жизнь которого уж точно не подпадает под это определение. — Кстати, а почему ты спрашиваешь? — настораживается он, искоса поглядывая на Тэхёна. — Помнишь, я говорил, что отобрал мой отец, чтобы спасти мне жизнь? — Ну да, ребё… Да ладно? — приподнимает брови Чонгук и тоже начинает глупо хихикать. — Итак, теперь никто из нас не заделает ребёнка на стороне? Смех мага больше нервный, в то время как у Чонгука он отдаёт заметным облегчением от того, что не пришлось расставаться с чем-нибудь по-настоящему для него ценным. В конце концов, даже если он изменит свою позицию касательно детского вопроса, мало ли сирот в Америке, да и по всему миру, которые нуждаются в их ласке и заботе? Что вообще значит кровное родство, если они с Тэхёном, совершенно чужие люди, за какой-то месяц вросли друг в друга, пуская корни в самое сердце и оплетая его в причудливый растительный узор? Они смеются, облокачиваясь друг на друга — Чонгук-таки покидает круг, — пока Чимин смотрит на них с тем невыразимым умилением, которое появляется у всякого, стоит посмотреть на людей, созданных для того, чтобы быть вместе. Разумеется, их уже хватились на банкете, но кого это волнует, и кто осмелится их прервать? Тэхён и Чонгук заслуживают немного времени для себя, учитывая то, что им пришлось пережить за последние недели. А, впрочем, теперь в их распоряжении всё время этого мира.

***

07.02.2021 Нью-Йорк, Заброшенная Церковь Благословенных Воскресенье, 22:32

Вечер плавно перетекает в состояние весёлой оживлённости, близкой к скорому спаду: гости балансируют между кондицией порядочного, но лишь способствующего увеселениям опьянения, и совсем уж неприличной дозой алкоголя, после которой впору падать носом в салат. Благо, почти всем присутствующим уже перевалило за пять десятков, не считая сторону принимающих, то бишь, смертных существ. Не то чтобы за это время кто-то научился воздерживаться от чрезмерных возлияний — ничуть нет, — но опыт довольно продолжительной жизни, для многих действительно состоявшей лишь из развлечений, научил присутствующих как можно дольше растягивать состояние «уже в стельку, но ещё не в говно». Чимин такому может только позавидовать: не желая по возвращению впутываться в семейную драму Ким-Чон-Ан-Ли-Мин, которая непременно должна была развернуться, стоило только Чонгуку анонсировать своё нежданное-негаданное бессмертие, Чимин решил, что наиболее оптимальным вариантом коротания оставшегося вечера будет размеренный отдых в компании самого себя, вкуснейшего сыра, привезённого феями как гостинец (если, конечно, вообще бывают гостинцы весом в 200 кг!) и бокала-двух недурственного маговского вина. Стоит ли говорить, что и без того размытое выражение «бокал-два» быстро переросло в «три-четыре-пять», и уже где-то на этапе высушенной бутылки Чимин сладко посапывал, трогательно подложив руку под подбородок и устроив голову на столе? Юнги, несомненно, умилился, глядя на свернувшегося в три погибели младшего, но это не удержало его от отнесения в комнату не такой уж и лёгкой ноши, сбрасывания Чимина с небес на землю в прямом смысле этого слова, а также ультимативного требования срочно почистить зубы, снять цветные линзы, чтобы наутро не болели глаза, и только потом укладываться в кровать с чувством выполненного долга. — Сотрап, — бурчит Чимин, но послушно выполняет требования, на все последующие реплики Юнги продолжая гундеть что-то о том, что с террористами переговоров не ведёт. — Ну вот, ребёнок уложен в кроватку и укрыт одеялком, — отчитывается Юнги, возвращаясь в зал и ловя на себе вопросительные взгляды, после чего, не удерживаясь, смотрит в сторону Чонгука и добавляет: — Ну, один из. — Эй, это кто ещё ребёнок! — закономерно следует возмущённый гомон сбоку. — То, что ты бессмертный, не исключает того, что ты ребёнок, — флегматично отзывается Юнги, с лёгкостью уворачиваясь от летящей в него салфетки. — Как предсказуемо. — Чтоб мне эти братско-сестринские отношения, — фыркает Дженни, но улыбается, глядя на перепалку братьев, равно как и все остальные. Помимо уже знакомых нам охотников за столом сидит не менее знакомый Тэхён, ненавязчиво вклинившийся между Чонгуком и Хёджин. Заметив, что между Юнги с Чимином что-то происходит, она-таки вывела сына на чистую воду, но после подготовительной почвы в виде Чонгука и воспоминаний о том, чем закончилась её попытка вмешаться, отнеслась к новостям о вторых гомосексуальных отношениях в семье с философским смирением. К тому же, в этот раз над ней не довлел расовый признак: Чимин такой же охотник, как они все, в перспективе обещающий построить неплохую карьеру. Тем не менее, из трёх потенциальных зятьков больше всего ей всё-таки нравится Тэхён. — Миссис Ан, — раздаётся над ухом приятный голос, а перед лицом, как по мановению волшебной палочки, появляется стакан с морсом. А вот и третий, неучтённый зять, от которого Хёджин было в пору не то что возмутиться или окончательно разочароваться в мироздании, но нервно захихикать так точно. Причём, что примечательно, Дженни его не представляла — он пришёл сам, и так же самостоятельно заявил о том, что они, вообще-то, недавно официально начали встречаться, и у них всё серьёзно. Судя по лицу Дженни в тот момент, согласиться на такое она могла только лишь потому, что настырный вампир — а в Чонине определённо прослеживается это качество, — взял её измором, но Хёджин усмехалась и сейчас, и тогда, потому что как никто видела, что всё раздражение Дженни фальшивое и напускное, несущее в себе цель не столько держать Чонина на коротком поводке, сколько скрыть от него, что он на самом деле для неё значит. «Итак, — подытоживает Хёджин, прихлёбывая морс и благодарно кивая Чонину, не забывая одним ухом слушать, о чём говорят за столом, — Союз Дженни не идеален по происхождению, Юнги — по ориентации, а младшенький, надежда семьи, как всегда переплюнул всех и вобрал в своих отношениях и то, и другое. Столько лет печься о доблести, чистоте семейного круга, чтобы… » Хёджин невольно прерывает мысль, отвлекаясь на лицезрение о чём-то оживлённо спорящих Дженни и Чонина. Впрочем, назвать это ссорой не поворачивается язык — оба выглядят до того счастливыми и довольными своим положением, что хочется дать себе затрещину только за мысли о какой-то там «чистоте семейного круга». Имеет ли это значение, когда в глазах вечно холодного и отстранённого Юнги начинают с треском рассыпаться и таять многолетние ледники? Имеет ли это значение, когда вечно сильный и независимый Чонгук может хоть ненадолго отпустить себя, не держать лицо перед кем-то, зная, что тот много сильнее его, а потому никогда не осудит за минутные терзания? Тем более, что Чонгук тоже невероятно сильный, и у него ещё будут века на то, чтобы продемонстрировать это всему миру. Имеет ли это значение, когда Дженни, всегда у себя на уме и вообще чёрт знает, о чём думающая, предстаёт перед собственной матерью, как на ладони, понятная и приятная глазу в своём неприкрытом счастье, впервые за много лет, потраченных на то, чтобы вырастить её железной леди по подобию матери? Сейчас Хёджин, сидя в их обновлённом семейном составе, видит то, чего не могла увидеть столько лет. Все её дети росли, как ей было нужно и как она того требовала, независимо, гордо и с достоинством семьи Главы Института. Все насмешки разбивались об их крепко сбитую броню и чёткие идеалы, но эта броня и эти идеалы держались на гвоздях, вбитых в собственную кожу, которые ранили тело, одурманивали разум, и её гордость, как родителя, в итоге шла по миру в защитной стойке из внутренней идеологии, отстранённая и глубоко внутри не имевшая в жизни достойного смысла, чтобы сражаться. У них всё было как бы на автомате: любовь к роду, к семье, к Институту. Они не имели представления о чём-то безусловном и неконтролируемом, о чувстве, которое не надо объяснять или внушать, как единственно верное и не подлежащее сомнениям. Поэтому, стоило этому чувству появиться, как оно захлестнуло их с головой, поселяя в глазах радостный блеск, а на лице — искрящуюся улыбку. Никто не знает, как и когда это закончится: сегодня, завтра, через десять лет или уже у смертного одра, со скандалом ли или счастьем. Никто не знает, как сложится вечность Чонгука и Тэхёна: будет ли она поделена на двоих, или великое множество времени, отведённое им, они проведут порознь. Усыновят ли они в итоге кого-нибудь, чтобы создать благонадёжную ячейку общества по всем параметрам, или же так и будут шагать по земному шару рука об руку, не испытывая потребности в ком-то ещё. Никто не знает, как сложится судьба Чимина с Юнги: перерастут ли их отношения ту трепетность и робость, присущую любому серьёзному чувству, или так и замрут на одной точке, ни к чему не приведя и обрываясь на середине, как манящая разум песня, записанная на заедающую пластинку. Что в итоге случится с Чимином и его карьерой, как охотника, не разочаруется ли он в своём выборе, и не случится ли так, что долгими зимними вечерами он будет задумчиво ступать по паркету, вспоминая танцевальные движения и оплакивая в особо удачном па свои прежние мечты? Неизвестно и то, что будет с отношениями Чонина и Дженни. Перейдут ли они в стадию самокопаний и щемящей тоски, которая, пусть и недолго, но сопутствовала отношениям Чонгука и Тэхёна, как смертного с бессмертным? Хватит ли у Чонина духа, чтобы наблюдать, как с каждым десятилетием угасает любовь всей его жизни, и хватит ли у Дженни мужества, чтобы, подобно гордой кошке, коею она всегда была, в самый ответственный момент вспорхнуть на подоконник, махнуть на прощание хвостом и уйти? Этого не знает никто. Но прямо сейчас они здесь, и они счастливы. … Cause you’re nobody, till somebody loves you.