На военном фронте 40-ых...

***

      Быстрый и чёткий, словно от стука часов, эхом раздался звук щелчка в замке двери, даже без уважительного жеста — стука костяшкой, предупреждая хозяина своей коморки о том, что гость прибыл и вторым ключом ему отворяют дверь. Щелчок раз, щелчок два и неприятный скрип ударил по ушам, когда петли заскрипели при трении о друг друга. Высокая фигура предстала в дверном проёме перед теми кто был внутри, пока что скрыв за своей спиной гостя, прибывшего по личному делу, касаемо будущего, политики и сферы экономики. Сам же юноша выглядел обычно для простого народа, но как бывало, среди дворян, что уходили в службу с головой, рождались и привлекательные на глаз молодые и с горячей кровью парни, внешность которых завораживала всех. Золотисто-белые пряди волос плавно упали на лицо в кратком поклоне, скрыв глаза от своего правителя, пускай и имели короткую длину, при этом грациозная, как у пианиста с длинными аккуратными пальцами, кисть руки опустила фуражку с макушки пониже и закрыла ею лицо на половину. От чего этот, казалось, запоминающийся образ, уже запоминался более размыто, хоть и телом тот был сложен будто наследник престола — широкая грудная клетка, словно не сочетавшаяся с тонкой манящей талией; довольно гибкий торс, что шло плюсом в бою, с уклоном в ловкость и уклонение от ударов, а также мягкое вальсирование, которым можно было привлечь взгляды многих дам; прибавкой ко всему шли и будто балетные ноги с развитой мышечной массой, имевшие как эстетичную тонкость, так и завлекающую длину их обладателя, пусть возникали вопросы, как этот высокий «танцор» вообще попал в ряды армии. К слову форма на нём сидела мягко, как бы обнимая и показывая все приятные глазам изгибы тела. Мягкий на слух бас волной мурашек пронёсся по спине, оглашая имя пришедшего, а после этот юноша бесшумно скрылся из виду, впуская иностранца в кабинет.       Заграничный гость плавно ступил вперёд на место ушедшего военнослужащего, расплылся в улыбке, от чего поднятые краями губ скулы прикрыли немного и так не широко раскрытые глаза, что были закрыты наполовину верхними веками. Аристократ поправил шляпку и снял её, прижав к груди, после чего поклонился в знак уважения, а когда услышал звук закрывшейся двери, выпрямился и надел головной убор на гладко прибранную голову. Лишь тогда он льстиво и с заметной неприязнью обратился к главе этих земель. — Gordon Bennett*, сударь! Ты всё ещё возишься с этим Jammy*? — со смешком указав тростью на юношу, мужчина кратко глянул на объект своего внимания, прежде чем уже ступить ближе к тому, к кому явился лично и без послов, затем продолжил, но уже тише, тем не менее это не помешало юнцу запомнить то, что сказал старший далее. — Ты же понимаешь какое будущее нас ждёт, если не избавить мир от него? И это будет твоя ответственность за эту ошибку. Не обрекай себя на эти мучения…избавься от него.       Минута молчания становилась напряжённой с каждой секундой, особенно от спокойного выражения лица мужчины, который терпел всю эту речь в свой адрес. Так казалось со стороны для всех присутствующих, но сдержанность и уважение легко спутать с необычайнным спокойствием, особенно, когда речь идёт про аристократа с холодным и жёстким нравом по отношению к своим территориям и всему, что его окружает, даже дети. Но были и исключения, когда эта маска государя плавилась от тёплых чувств на едине с кем-то из родных, кем он дорожил и любил. — Конечно игрушка из него занятная, тут не поспоришь. Но неужели вы его оставили в качестве домашнего питомца? — повернув голову в сторону наследника с насмешливым оскалом, резким движением британец схватил императора за лицо, до боли давя пальцами на щеки. На осуждающий и холодный, как северный мороз, взгляд, воплощение отдёрнул руку и тут же оттряхнул её, будто испачкался в чём-то. Не отрывая взора с этого русского хищника, некогда бывшим шумным мальчишкой на царском перу, гость сглотнул и нервно посмеялся, добавляя, когда заметил как потемнели белки прекрасных голубых глаз, оставив «светиться» недовольством лишь радужку. — Н-неужто вы прониклись чувствами к нему? — Сударь, при всём-сЪ уваженїи, слѣдите за манѣрами. Ѧ ꙋже не тотЪ цесарскїи «отпрысокЪ», чтобЪ развлекать да всѧкїе потѣхи чинить прѣдЪ Вамї и подобнымЪ їз Европы.³ — строго цыкнув, русский брензгливо погладил свой мундир и узоры, вышитые на нём, а также с глубоким вздохом пригладил густые пряди золотисто-белых волос. Видеть англосакса не было сил, но стоило его попридержать ещё на ночь, дабы обговорить уже личное и наболевшее наедине, без сына. — Прошꙋ, не создавать впрѣдь ни сѣбе, ни мнѣ проблѣмъ. НравЪ мои знакꙍмЪ ВамЪ и болѣ прѣдꙋпреждать Моё Царское Величество не бꙋдетЪ ВасЪ о послѣдствїѧхЪ.⁴       Последствия, о которых шла речь, имели буйный характер и могли нанести большой урон не только Европе, но и самой империи. Такой риск иностранец не мог допустить, а потому предпочёл не испытывать зверя внутри такого хорошего стратега России.       Мужчина, имея дело со своим гостем не в первый и не последний раз, хорошо чувствовал и видел этот очевидный и банальный звериный страх в тёмных, как маленькие угольки, глазах. Страх, что тебя покорит, поглотит полностью и не подавится кто-то, кто в разы превышает мощью и авторитетом. Он был знаком и самому царю-императору, ведь в детстве сам был жертвой, которую одним только взглядом и словом давили. — Милсдарь Вы мой, если вам вскружили голову чужой лестью, то молю Вас выбросить её из головы и прислушаться! Не уж то Вы слепы перед будущем своего государства, своей империи?! — картавый возглас короля отдался писклявым эхом, как только его щёку обожгла белая хлопковая ткань чужой перчатки, что тут же отбросили на пол, будто та была половой тряпкой. И на свету тут же показалась ладонь императора, имевшая запоминающийся медовый оттенок ладони, что чернел на пальцах, а когти были окрашены в золотистый, подобно тому, что имелся на губах Его Величества. — Пасть вЪ моихЪ палатахЪ не раскрывай шавка. — когда же заморский король по инерции скрутился в сторону, приложив одетую в такую же белоснежную ткань свою ладонь, то побоялся даже поднять взгляд, чтобы ещё больше не разгневать итак недружелюбно настроенного правителя. Горделиво и уверенно стоящий перед чужаком своих земель он опустил веки, не сменяя взгляда, и перевёл яркие, как огоньки холодного пламени, глаза на мальчишку. — Встань, Григорїи, и…

***

Многолетнее кресло издало неприятный на слух звук скрип, чем оправдывал свою старинность, когда с него, поднялось тяжёлое тело, что ростом походил, в глазах британца, на сурового медведя. Даже на миг иностранец дрогнул, увидев, как пар из чужого рта медленно устремился к потолку и рассеялся на полпути, от чего довольно шумно сглотнул ком в горле. — Покинь мой кабинет. — раздавшаяся эхом хрипловатым басом фраза, совместно с морозным и таким знакомым иностранцу взглядом, заставили застыть и не дёргаться обоих присутствующих в кабинете. — Сударь, т-товарищ. Гри… — даже не пискнув, король сделал верное решение, когда отошёл немного назад, прижав к себе свою дорогую трость. Ведь ещё миг и кто знает, что бы сделал этот потомок некогда мощной и великой империи. — Не смей называть меня так! — с нечеловеческим рыком прикрикнув на своего «сотоварища», мужчина с ещё бо́льшим недовольством хмурился и прожигал дыру в собеседнике, пока не стал потихоньку остывать, мысленно успокаивая себя, — Если явился сюда шутить и дружбу со мной водить, будто я мелкий мальчишка, ты сильно ошибаешься. — итак возвышаясь над бедным англосаксом, вождь с осуждением смотрел в чужие глаза, казалось не моргая, при этом морально давя его. В голове закрадывалось очень много слов, которые желали вырваться, задавить, задушить и уничтожить неприятную глазам личность, только терпение и уважение, которым его обучили в детстве, сдерживали всю тёмную сторону его характера.

***

      Тем временем в комнате отдыха, что совсем рядом с выходом из букера, во всю кружил азарт. «Служба службой, а перерыв по расписанию!» — как бы это оправдали бойцы красной армии, только влетело бы им за такие слова по первое число. Ещё долго им бы пришлось отбывать своё наказание в ночном патруле или несколько недель помогать с тоннами овощей в столовой, очищая их от кожуры, если не заставят готовить вместе с Серебряновым Сергеем. Хотя некоторые рядовые бы выбрали отработать в столовой, где халявно угостят, нежели стоять в наряде*. Но есть и исключения, как самые опытные бойцы, которые предпочли бы охранять таких трусливых солдат, что предпочтут уйти в тыл, чем отстоять честь за себя и тех, кто рядом. Бросая карты рубашкой вверх, ребята хлестали их в колоду с битой, словно рабочие с завода. Эхом раздавались по скромному помещению, с характерным звуком, периодичные шлепки азартной игры, с последующими комментариями от тех кто сидел вокруг небольшого деревянного столика. Сама комната отдыха тех, кто сменяет на посту охраны имела под собой небольшое помещение с двумя двуярусными советскими конструкциями с пружинами, поверх которых стелились матрацы и постельное для удобства; посреди комнаты расположился стол круглой формы, на нём обычно обедали, могли готовить и заваривать чай из трав ли шишек; но чаще всего разыгрывали партии в дурака, пьяницу или свинью. По краям от него всегда стояло 4 табурета, «Слишком жирно будет вам со спинками, не дворяне, и так посидеть сможете» — как бы выразился любой давно служивый красноармеец, если бы кто-то из молодых спросил про «нормальные» стулья. В общем, рядовые не жаловались, главное есть место где посидеть, только в этот раз выпала им честь ждать свою очередь в патруле и охране вместе с очень важным сослуживцем, который как тень следовал за их правителем и дослужился до уважаемого чина, а после войны ему ещё обещали выдать повышение в звании и награду.       В компании игроков набиралось трое ребят с чином младшего лейтенанта, под присмотром четвёртого, своего старшего и отвечающего за них головой — генерал-майором. Юноши от природы имели громкие и басистые голоса, совсем зелёные, но повидавшие некоторые краски войны, а на ком-то даже имелись шрамы от гранаты, коктейля Молотова, пуль разного калибра и ножевые неглубокие раны. Всю палитру «боевых наград» носил на себе старший из друзей, широкоплечий брюнет, что запомнился многим из отряда чисто изумрудными глазами, смотрящими в душу, и заячьей губой. Он выглядел немного устрашающе из-за шрамов на лице и руках, таких как: маленькая царапина, переходящая с виска на лоб и ещё одна, что рассекла ему губы у края рта; на запястьях красивым узором сохранились следы от плена в одном из лагерей, также на предплечьях красовались ножевые шрамы и ожоги. Это была небольшая доля, которую парень мог показать своим соратникам, также болезненно в голове и сердце отдавались воспоминания о муках, перенесённых им в те месяцы, что по сей день он молчал о них. Между собой юношу прозвали «Колкая Цыпа», из-за фамилии Цыпочкин и красивым на слух именем Николай. Так и слышалось по коридорам порой от их тройки друзей: «Колкая, а расскажи…!», «Цып, помоги отнести…!», «Цыпа, а давай в карты!».       Неловким, но с хорошей интуицией, выступал юноша с каштановыми, вьющимися волосами, за которые он привлекал внимание у юных девушек из деревень, мимо которых они проезжали или останавливались. Также он ни раз участвовал в отряде, когда приходилось выходить на охоту на зверя в лесу или же уходить в разведку, дабы враг их не нашёл и не забрал пленника. Шрамов на теле тот не имел, лишь щетину на лице, из-за которой ему прибавляли несколько лет и путали с опытным бойцом. Чудом, если не удачей, Андрей, так его звали, влился в дуэт азартного и активного болтуна и предосторожного, опытного солдата. По фамилии его звали редко, только тогда, когда обращался старший по званию или же из товарищей, дабы привлечь внимание.       Озорник, а по совместительству инициатор всех партий в различные игры, как в анекдоте, являлся рыжим парнишкой, у которого и закурить найдётся и пара анекдотов в кармане. Удивительно, что он остался в отряде после всех проделок во время вылазок на разведку! Сколько бы ему не делали словесных выговоров, сколько бы не отправляли стоять в наряде, сколько бы не отправляли к Серёже чистить картошку, он всегда находил общий язык со всеми, предлагал сыграть, рассказывал истории из жизни в деревне и городе, шутил. Ходил даже слух среди остальных солдат, будто Юрка этот обыграл самого их вождя в карты и из-за этого остался в живых, а не расстрелян.       Дружба их длилась уже больше трёх лет и по сей день. Пока другая группа ребят охраняла укрытие от все возможных раскрытий, диких зверей и т.п., в стенах небольшой комнаты именно эти трое забавлялись очередную карточную партию. Терпел их шум и гам один из старших, со званием генерал-майора, что и выходил чаще всего с ними в эти самые патрули и небольшие походы. Бывало мужчину заменял кто-то менее высокого звания, пока он занимался макулатурой, помощью в медицинском пункте или заменял Власика на посту охраны в кабинет главы государства, он же и мог открывать дверь внутрь. Из увлечений генерал-майор предпочитал книги и тренировки с оружием, как он говорил порой: «Всегда полезно заново обучаться тому, что ты уже знаешь, и подкреплять эти знания с новыми, чтобы сбить врага своей неординарностью». Поэтому чаще всего его и видели либо на службе, либо в библиотеке среди шкафов с книгами, а когда он шёл по коридору, можно было уже по темпу стука от каблуков понять, что это идёт тот самый Андрей Николаевич, человек с огромным опытом в войне, как физическим, так и теоретическим. Среди своих высших сотоварищей ему дали прозвище «Рейка», но из-за осуждающего взгляда Советов было принято решение дать позывной «Канарейка». Но была ещё и интересная слабость у мужчины к танцам, если где-то заигрывала мелодия, он был первым в очереди, кто готов к этим пляскам. Вальс? Яблочко? Полька? И все губы и щёки с внутренней стороны уже искусаны, на ладонях, даже сквозь белые перчатки, что никогда не снимались, оставались заметные следы от пальцев. На данный момент Канарейка зачитывался очередной книгой из библиотеки и проверял сколько сейчас времени по карманным часам, чем удивлял всех своим раритетом. Произведение в тонких руках захватывало всё внимание, а на обложке так и читалось: «С. А. Есенин. Стихи». — Жёлтый хвост упал в метель пожаром, на губах — как прелая морковь… Пахло инеем и глиняным угаром, а в ощур сочилась тихо кровь. — отвлёкшись от игры на этот самый миг, все трое друзей хорошо знали, что в такой момент лучше замолчать и послушать, ведь за неуважение могли последовать и последствия. По всей комнате эхом пронеслась тишина, а за ней и мелодичный и приятный на слух голос, который старший редко когда позволял услышать другим. На вопросительные взгляды своих младших мужчина тут пояснил и закрыл глаза, вместе с книгой. — Сергей Есенин, строфа четвёртая из произведения «Лисица». — Генерал-майор, а вы не говорили о таком таланте читать стихи. — подчеркивая приятный голос, картёжник заинтересованно поднял брови и заострил своё внимание на высокой фигуре, расположившейся на кровати. Каждый третий наверняка знал или слышал, что мужчина страсть как любит кресла, что в столице, в его личном кабинете специально поставили три таких. Но в случае с бункером, тот всегда занимал кровать, если кресло отсутствовало. — А вы случаем не читали то произведение, ну, там ещё на французском было и про любовь что-то писалось? — Толстой «Война и мир»? Я читал, да. Красивое произведение, особенно в оригинале. — потрескавшиеся слегка алые губы расплылись в краткой ухмылке, а ведь когда-то они блестели даже в тусклом свете. Приподняв веки, дабы видеть косым взглядом собеседников, старший продолжил, пока откладывал сборник любимых стихов рядом с собой. — Воистину, прекрасное произведение. — П-правда, что вы всю библиотеку нашу прочли? — хоть и с долей природной неловкости и стеснения, тёзка старшего тоже подключился к разговору, поинтересовавшись слухом, который распускали остальные бойцы. — Частично. То есть, си… это правда, что я прочёл каждую книгу в библиотеке, но не в бункере, а в Ленинграде. Она находится на пересечении Сенной и Невского проспекта. Там буквально каждая стена пропитана многовековой историей… — поймав себя на том, что язык повернулся сказать по старой привычке, мужчина быстро исправился, прокашлявшись в кулак. — Готовьтесь, чрез четверть часа нам до́лжно сменять сторожевых. — с этими словами серебряные часы с выгравированным узором на крышке ловко скользнули по перчатке, показав время их владельцу, а после вновь были спрятаны во внутренний карман кителя.       С характерным скрипом пружин светловолосый мужчина поднялся с кровати и опустил козырёк на глаза, после чего с серьёзным лицом покинул комнату и нахмурил брови, когда закрывал дверь на ключ. Мысленно успокаивая себя, что так будет для них лучше, генерал-майор со вздохом убрал ключи в карман кителя на груди. В ответ на вопросы с другой стороны двери также спокойно и кратко ответил, понимая на какой риск идёт. — Не паникуйте и будьте тихими, вас не тронут. Я гарантирую. — на практике подобное приходилось совершать русскому не раз и не два, но и жизнь не была такой сладкой, чтобы жалеть солдат, плакать, сочувствовать в такой ситуации. Пришлое кололо в спину и в голову воспоминаниями о старом, напоминая о том, кем он является и являлся. После минутной слабости, во время которой мужчина сверлил взглядом металл перед глазами, наконец сделал несколько шагов от двери и, как было странным со стороны, перекрестился и перекрестил дверь. — Отче наш, сохрани детей своих и упаси от греха смертного. Аминь.       Из окон в комнаты периодически пробивались лучи света полной луны и, предчувствуя беду, скрывались за серыми, густыми облаками. Тайга только подыгрывала своими жуткими тенями на снегу и лесными звуками. То сова где-то взмахнёт крыльями, от чего хрустнет ветвь, то среди деревьев проскрипит тихонько сугроб под лапами не то лисы, не то волка или вовсе зайца. Засохшие стволы деревьев казались в этой полутьме загадочными существами, кошмарными образами и монстрами, которых любит рисовать людское воображение. Тёмные пятна на берёзовой коре вовсе казались глазами этого мрака, которые наблюдали за каждым шагом тех, кто бродил по лесным тропам в поздний час.       Пока лес притягивал своей таинственно-завораживающей тишиной, сам бункер привлекал внимание своим заброшенным видом. Невзрачные, серые, бетонные стены отпугивали отсутствием какой-либо живой души, а посторонние звуки и вовсе нагоняли звериный страх. В военные дни это не так сильно пугало, как ужасы, творившиеся на фронте. Но молодых ребят, недавно получивших погоны и каски, до мурашек доводили и такие мелочи жизни, как лишний скрип металлической двери, что доводил до ужаса, если не вскрика. Ритмичный стук каблуков эхом раздавался по всем коридорам, от чего содрогался воздух в пустых коморках солдат и уже закрытой столовой, в которой свет более не горел, а повар и вовсё ушёл отсыпаться перед ранним утром. Отдаляющиеся шаги в сторону входа немного утешали, если к ним прислушаться, но когда добавился мужской голос с лёгким акцентом, стало уже не так успокаивающе. Приглушённое напевание могло напоминать какую-то мелодию, которую бы понял кто-то конкретный или же у напевающего было хорошее настроение после тяжёлого дня. Мелодичность в напевающей песне, как по щелчку пальцев, испарилась, как только в стенах бункера раздался полукомандный бас. Иностранный акцент уже выразительней прорезался через стены комнат, нарочно не скрывая себя, как и его обладатель. — Uns führt der Florian Geyer an trotz Acht und Bann! Den Bundschuh führt er in der Fahn' hat Helm und Harnisch an. Spieß voran, drauf und dran, setzt aufs Klosterdach den Roten Hahn! —под свой определённый ритм твёрдые каблучки выбивали об пол заразительный стук, чуть ли не призывая к танцу солдат со слабой волей к танцам. Шаги можно было сравнить с подскоками юнца, спешившего с хорошей оценкой к родителям, дабы получить похвалу. —Bei Weinsberg setzt' es Brand und Stank, heia, hoho, gar mancher über die Klinge sprang, heia, hoho! —подскоки сменялись периодически на подстукивание об бетон, как чечётка, а также по шагам было не трудно распознать излюбленное этим парнем «раз, два, три и раз, два, три». Вальс, классический ромб и квадрат одиночного вальса в пустом и холодном коридоре. Помимо генерал-майора с таким интересом не каждый знал и увлекался классическими бальными танцами, а если и умел танцевать их, то вероятнее всего их насильно обучали этому в детстве. — Spieß voran, drauf und dran, setzt aufs Klosterdach den Roten Hahn! Geschlagen ziehen wir nach Haus, heia, hoho, unsre Enkel fechten's besser aus, heia, hoho! — Внезапое напевание уже громче раздалось по коридорам, кошмаря этим ласковым голосом, как у юной девицы, зелёных солдат и самых чутких снайперов. Не стоит думать, аки «обычная песенка»  на немецком припугнёт только молодняк в рядах советского отряда, некоторые егеря, бывалые в самом кровавом бою бойцы, даже парочка-тройка комнат, где отдыхали старики, с ужасом поднялись с постели. Кто-то лишь открыл глаза, но есть и те, кто спрятался под одеяла с ворчанием, отсылаясь на галлюцинации. Парочка ребят в комнате, той, что напротив столовой, вообще подумали на призрака убитой девушки этого места. Чем ближе к выходу, тем тише и нагнетающе мелодия становилась из уст поющего. Так и с лестницей, по которой бесшумно и без спешки поднимался солдат, пока не достиг белого образа тайги с высокими соснами, гибкими берёзами, изящными елями и луны, освещающей все тропы и следы от животных на сугробах. — Spieß voran, drauf und dran, setzt aufs Klosterdach den Roten Hahn!       Обсыпанная блёстками снежная вата никак не ослепляла, лишь больно резала глаза своей яркостью в свете полнолуния. Три полусонные, как мухи, молодые люди с автоматами, у кого в руках, а у кого за спиной, уже не имея сил ждать окончания поста, подкашивались. Вернее подкашивались двое, а один из них уже дремал в сугробе рядом со входом. Этот конопатый боец стал первым, у кого с лёгкостью вытащили огнестрельное оружие, холодного тот при себе не носил, похоже всегда надеялся лишь на пули. За все годы своей жизни мужчина не впервые видел подобное, но и ранить такого слабака не было и мысли, что уж говорить о желании. Тем не менее остальных двух, что стояли спиной вышедшему к ним из тьмы старшему по званию офицеру, вырубили прикладом по шее. Спящего и двух ребят бессознания пришлось оттащить глубже в лес, дабы их не заметили, а ещё те бы потерялись, как очнулись бы, наверняка к утру.       Пусть кроны елей, сосен, мощных и тонких лиственных деревьев освещались луной, несмотря на яркость света, тени от этих высоких стволов отталкивали своей глубокой, как морское дно, тьмой. Тьмой, которая манит к себе и поглащает от одного взгляда на неё. Ведь никогда не предугадаешь, что или кто там скрывается.       Голосом этой мглы всегда была оглушающая тишина и изредкие шорохи где-то вдалеке. То филин вспархнёт с дубовой ветви, то белка пискнет в испуге и спрячется в дупло, то одна из пернатых жительниц леса просвистит что-то своим подружкам. Так и сейчас, после небольшого порыва ветра с верхушек слетели множество снежинок, сверкающих в свете луны, что так по-сказачному сочитаются с той звонкой птичьей мелодией. С минуту приятное пение кедровки, с ноткой напряжения, распространилось по всему лесу. Но подозрение у уже не спящих солдат вызвало местонахождение этого источника прекрасного свиста. Кедровка, что спустилась с дерева поближе к ним? Так ещё и поёт вблизи от бункера. По докладам и отчётам разведки об обстановке в тайге, в радиусе трёх километров, не было и слова о певчьих птицах, медведях или волках. Проснувшиеся красноармейцы больше всего напряглись со всей чертовщины, что происходила в эти минуты. Сначала песня, потом черти скачут в коридоре, а теперь и кедровка засвистела. — А я говорил! Говорил! Это вся чертовщина нам за то, что мы пленили самого предводителя нацистов! — возмущению одного из стариков не было предела, он с начала прошлого месяца ещё говорил всем, что слышал по ночам странные шорохи. — Да мыши это всё шуршали, дед. Не кипешуйтесь, как в первый раз словно. Не мальчишка же вы. — офицер, спавший на соседней койке, не придавал значения слухам, а потому проснулся только после чужих слов. — Сейчас успокоится и улетит, возможно просто попутала кедровка дерево или своих ищет. — А как ты оправдаешь этот женский голос? Сопляк, вместо того, чтобы дрыхнуть, пошёл бы и проверил! — А вас, Виталий Леонидович, попрошу не вмешиваться в спор. Возможно кто-то из младших решил пошутить, а вы и заводитесь с этого и верите в небылицы о призраках и духах!       Как резко мужчины начали свои споры по поводу происходящего, так быстро и притихли, как только услышали стук в их металлическую дверь. А после и вовсе по коридору раздалось эхо от шагов. Что странного в обычных звуках от берц? Странным был не то чтобы сам звук шагов, а его количество, после уверенного и звонкого каблучка преследовалась череда самых разных видов: осторожных, размеренно-спокойных, спешащих, подражающих первому, шоркающих, был даже храмающий. Мужчина положил свою ладонь поверх старческой, поскольку старик уже спешно начал надевать штаны с армейским ремнём на поясе и бежать с оружием на врага, как и обучали их, но это было бы большой ошибкой. Неизвестно ещё было кто это спускался, с кем они спустились и сколько сейчас человек находится за дверью. От ещё одного резкого стука прикладом об металл вся комната в такт дрогнула и притихла. — Es wurde befohlen, ohne unnötige Geräusche in den richtigen Raum zu gehen. Was verstehst du nicht, Würmer? [Было приказано, без лишних звуков дойти до нужной комнаты. Что вам не понятно, черви?] — строгий немецкий бас рыком пронёсся по всей территории этого подземного этажа, подчёркивая акцент говорящего. Будто тот, кто вёл их прекрасно владел языком получше самих немцев, но с долей некой древности. — Wenn jemand den Befehl missachtet, nehme ich ihm persönlich das Leben. [Если кто-то ослушается приказа, я лично его лишу жизни.]       Последующие минуты прошли очень напряжённо. Последняя фраза припугнула сразу всех, кто её услышал и понял суть сказанного. Страшно было всем, как «тихо» проникшим нацистам, так и армейцам, что проснулись от такого шума. Хорошей стратегией было бы расстрелять солдат, а потом и самого вождя, но это создало бы лишний шум и за эти секунды немцкий отряд бы полёг на месте вместе с тем, кто им открыл вход в бункер. Несколько офицеров разошлись к выходам из комнат, чтобы на крайний случай сразу атаковать, если что-то пойдёт не по первоначальному их плану. И малая часть из отряда, примерно четверо человек, как охрана или же хвост, приготовились исполнять приказ старшего по рангу.

***

« Да сколько же ещё этот чаехлеб будет здесь находится? Может быть как-нибудь сказать, что у нас с ним в прошлом кое-что было. Ах, если бы была гарантия, что Серпуша его разорвет на части узнав это! » —заливался сладкими злорадными мыслями Третий Рейх, уже во всю воображая смерть ненавистного британца. Ему было абсолютно плевать на творящееся вокруг, ибо он чувствовал и ждал, когда же начнется долгожданная буря после затишья. — Нц.... Ты ещё пожалеешь и очень горько, что пригрел эту ядовитую змею на своей груди. — единственное, что сказал Великобритания на последок в лицо стоящего перед ним мужчины. Уходя, он бросил взгляд на фюрера, который в свою очередь только улыбнулся тому глазами и кокетливо наклонил голову на бок.       Хмурый взгляд армейца больше не был строгим после разговора с иностранцем, скорее это был взгляд как у немецкой овчарки, когда та чует опасность или тревогу. Зрачки то и дело, что бегали по двери и спине англо-сакса, что уже скрылась из виду, но шагов не послышалось. Пары секунд хватило, чтобы понять по одному его выражению лица, что сейчас пахнет чем-то жаренным. Нахмурив брови ещё больше, мужчина цыкнул и в секунду с моментом, как скрипнули петли, выхватил из кобуры на поясе пневматический и излюбленный свой пистолет, что разрабатывали как раз в тылу — ИЖ-45. Пуля, что должна была попасть в голову врага перед ним, пролетела рядом с аккуратным лицом и довольно громко впечаталась в стену позади высокой фигуры, которая лишь наклонила голову набок, дабы не попасть под этот выстрел. Фуражка, слетевшая с головы офицера, с глухим звуком упала на пол у его ног, после чего уже можно было и без лунного света догадаться, что предатель, который привёл отряд немецких солдат в их логово, был одним из приближённых к Совету человеком. В ответ перед глазами правителя республик из глубокой тени возникла рука в белой перчатке, а из дула, такого же оружия, нарочно выстрелили за спину, куда-то в карту на стене. Этим местом стала камчатка. За напряжённой тишиной такой перестрелки армейцев последовал разочарованный вздох «предателя», а затем и взятие мужчины на мушку сразу двух стволов. — Я погляжу и в этот раз ты не намерен ступать по мирному пути — через разговор, товарищ военачальник. — кивнув в сторону фюрера в кресле, боец на слух и краем глаза проследил, чтобы один из ребят забрал пленника под локоть и увёл за его спину, чтобы в случае чего, немца не ранили. — Выйди из тени сначала, псина позорная, неужели захотел примкнуть к нацистам и стать предателем красной армии?! Не для этого я вас в звании повышаю, чтобы видеть потом как вы сливаете всю информацию вражеским солдатам! Шпион! Могила тебя точно исправит, как и его. — непонимание предательства со стороны одного из собственных офицеров растормошило русского не меньше, как и недавний разговор с британцем, которого сейчас стоило бы вырвать из лап врага, заявившегося в его бункер. Но эмоции одолевали сильнее и брали тело под свой контроль, из-за чего было уже плевать на спасение горе-союзника.       Отдав краткий приказ на немецком увести пленника на улицу и также повторить с бо́льшим количеством красноармейцев из открытых комнат, армеец с усмешкой отказался показывать своё лицо, пока не поступил немного подло вновь применив свой свист. И этого секундного замешательства коммуниста хватило, чтобы резким движением выхватить из кожаного футляра на бедре охотничий нож и рывком оказаться лицом к лицу, подставив впритык к чужому кадыку холодную, как лёд, сталь заточенной стороной к коже. Пневматический пистолет вовсе выскользнул из пальцев от неожиданности и слегка прокрутился на бетонном полу в один из углов кабинета.       Высокий, плечистый юноша с тонкой талией, одним движением застал своего предводителя врасплох, от чего чужая грудь осторожно, но с напряженнием вздымалась, а сердце в миг забилось быстрее. Как оказалось, юноша скрывал такое ловкое умение управляться с ножом, так ещё и фуражка служила ему, чтобы прятать длину своих бело-золотистых волос. Густые пряди мягко лежали теперь на груди у их обладателя, косо перекрывая лицо более тонкой прядью посередине, а остальные сплошным полотном легли во всю спину чуть ниже поясницы. И теперь когда головного убора не было на месте, можно было свободно разглядеть на лице генерал-майора ярко-голубой оттенок глаз, смотрящий прямо в душу. Но не только это окунуло коммуниста с головой в воспоминания, а сами глаза, если у обычного человека он всегда видел глазное яблоко молочно-белым со всеми нервами на нём, то у этого офицера этих яблок будто и не было. Там была лишь тьма и эти, голубые и холодные огни некого пламени, запоминающиеся на всю жизнь.       Тихий, но тем не менее слышимый тик часов дал знать о наступлении ровно четырёх часов утра. — Канарейка, нет. Андрей Николаевич Комаров, всё это время ты прикрывался под чужим именем. И ещё... — сжав позади себя край стола, Советы всё ещё не мог поверить в правдивость того, что видит. Юноша с миловидной внешностью, обворожительной улыбкой и очень хорошим опытом в военном деле предстал перед ним без маски. Всё это был образ, пока на самом деле среди красной армии скрывался монархист. — Значит ты всё же не умер, когда ушёл в ту ночь из дворца... — Не умѣрЪ, твої очі тебѧ-сЪ не обманываютЪ. Но и наслѣдникЪ моѣго прѣстола неплꙍхЪ, взѧлЪ себѣ в паспꙍртЪ фамилїю «Сталїн», замість батьківського «РомановЪ». — свободной рукой бывший царь-император сначала как-то мягко сминал ткань на уровне талии, пока не стал поднимать её вдоль позвоночника до самого загривка, где и схватил за волосы, оттянув макушку потомка назад, при этом продолжая надавливать лезвием на шею. — Однажды, тебѧ-сЪ заинтерѣсовалЪ вопросЪ о томЪ, еслї смертї вїднее кого забїрать на тотЪ свѣтЪ, то какїе вона очі... — под блестяще чистым металлом по коже потекла первая горячая капля крови, окрасив собой свой же след, а ещё и лезвие ножа. Оно буквально отпечатывало под собой полосу на шее, где, в последствии чего, останется шрам на всю жизнь. —ТакЪ повѣдаї, які очі ꙋ твоѣї смерті...       Вкус металла на языке не сразу отрезвил от чужого голоса, лишь ощущение теплоты в области живота показались странными. Шея была цела, железная, как цепь, хватка всё также держалась на загривке, а нож похоже и был причиной этой не сразу заметной теплоты. Только со второго раза стала ощутимее прохлада от лезвия в организме и на коже, пока тёмное пятно на гимнастёрке становилось больше с каждой секундой. Пара-тройка капель алой жидкости всё же окрасили собой пол и несколько упало на берцы, скатившись с них под подошву.       Последним, что отпечаталось в памяти вождя, когда его поставили насильно на колени, был очень сильный удар ботинком в грудь и то, как на его глазах немец ухмылялся и показывал язык, опустив средним пальцем нижнее веко глаза, из-за спины его родителя. Кровного родственника, который был жив все эти годы и по сути был на своей третьей стороне, не выбрав ни красноармейцев, ни нацистов. Этот высокий силуэт мужчины будто расстворился в тени оставив от себя те самые два голубых огонька холодного пламени, перед тем как закрыть железную дверь.