Наследник

      Мондштат в огне. Перед глазами плывёт от слёз, нос закладывает дымом, каменные мостовые красные от рек крови, на них невозможно различить отдельные камни, только ровный красный цвет. Кэйа падает на колени, пачкая белизну костюма, вдыхает, сквозь силу проталкивая в лёгкие пропахший кислым железом воздух. Больно. Пепел лебедиными перьями оседает на алую поверхность, уже начинающую понемногу затвердевать в мягкий желеистый тромб. Идти в Ордо — так сложно передвигать ноги, так сложно видеть за слезами. Тимми лежит в воде лицом вниз, вода в Сидровом озере вся тёмно-розовая и пахнет смертью. Кэйа не смотрит, он просто надеется, что это было быстро. Кто напал? Почему так пугающе тихо? Лоуренса и Свена нет на месте, только их головы — у одного с закрытыми глазами, у другого с закатившимися — насажены на колья. Вокруг вьются мухи, жужжание пробирает до мурашек, но Кэйа… Просто продолжает идти. Его голова разрывается от собственных криков, у него истерика, позорная, детская, только ноги упорно идут вперёд. Хелен свисает с балкончика, стрела пришпилила берет к её голове, по волосам, уже застывшим, всё ещё стекают редкие капли крови. Донна лежит среди цветов, точнее, верхняя её часть, ног Кэйа нигде не видит, рядом Флора — она пыталась спрятаться за рядами горшков и ваз, и девочке даже почти удалось. Рана маленькая ровно настолько, чтобы задеть артерию. На месте кузницы теперь груда упавшая из-за штурма башня — рука, выглядывающая из-под завала, не оставляет надежд. Марджори раздета, её тело обгорело почти до неузнаваемости, но кто ещё может быть рядом с её лавкой. Маргарита с Дионой на лестнице в Кошкин Хвост. Кажется, девочка пыталась спасти хозяйку, только меч догнал её руки, лежавшие рядом, чуть раньше.       Сара лежит на собственной же печи, запах хорошего стейка бьёт в нос, Кэйю тошнит. Он кричит, зовёт Джинн, Дилюка, Альбедо, Эолу, кого, чёрт возьми, угодно, чтобы не быть в этом месте, в его доме одному. Голубоватые кишки Брук кто-то счёл забавным развесить по всей её лавке. В фонтане плавают части тел Анны и Энтони — Кэйа просто знает, что это они, это факт в его голове, это намекает, что всё не так, но слишком больнобольнобольно рассуждать сейчас, пожалуйста, кто-нибудь…       Тимэй и Сахароза распяты у стены, очки девушки разбиты, лёгкая костяная оправа плавает в кровавом море без приливов и отливов. — Доля Ангелов, — шепчет он себе, точно теперь зная, куда идти. Кажется, он не прогадал — у входа видно нагромождение столиков и разного хлама. Опёршись на баррикаду, сидит Эмбер. Белые перчатки давно стали красными, бок разорван, сквозь рану видно белые рёбра. Идя к ней, он даже не замечает, как наступает на что-то. Тело Эолы полностью скрыто в свернувшейся крови, только по всплывшей повязке он понимает, кто перед ним и не хочет видеть, что стало с когда-то боевой подругой. Воспоминания, связанные с ними. Как Эола с завидным упорством пыталась скрыть свою благодарность, а Эмбер называла упрямым, самовлюблённым павлином, о, они стоили друг друга. — Эмбер, — его руки дрожат, его голос севший, в нём не осталось ничего человеческого. Почему? Почему Монд? Почему они? — Прости…       Альбедо и Джинн чуть дальше в бесплотной попытке каждого спасти другого: алхимик раскинул щит, а магистр активировала исцеляющее поле, до сих пор разгоняющее семена одуванчиков, те падают вниз, но не тонут, плавая на поверхности лениво, будто осквернили сами себя и теперь не заслуживают прощения. Хотя их элементы были чужды друг другу, они умудрялись отлично работать в команде, его командир, его уважаемый коллега. Его друзья. Люди мне-не-плевать-на-тебя, люди Кэйа-пожалуйста-хватит-пить или даже люди я-забочусь-о-тебе. Вокруг как назло нет ничего острого — Кэйа вгрызается в собственные вены зубами. Слишком. Это всё слишком. Он не может. Лиза, сожжённая скорей всего своими же неуправляемым молниями, смотрит на него с крыши, стоит лишь поднять взгляд, её глазницы чернеют, вытекшие глаза нашли пристанище в уголках причудливо изогнутого рта. За что? За что им? За что ему? Почему он жив, когда они встретили свою смерть так бесчеловечно, так незаслуженно и рано? Теперь больно и ему, теперь и его кровь свежим потоком стремится вниз, смешиваясь с чужой, но это заслуженно, это честь для него, если весь его орден здесь, а Варка там, в подземелье, все, кто имел для него значение, мертвы, ушли, снова бросили его одного. — Кэйа-гэгэ! — вырывает его из Бездны, вырывает, чтобы увидеть, как Кли, спотыкаясь в густом алом море, бежит к нему, её шорты полностью красные, платье выглядит темнее, даже волосы спутаны и в крови. Кэйа бросается к ней, подаётся вперёд каждой клеточкой своего тела, лицо кривится от слёз, а из груди вырывается жалкий пронзительный всхлип. Если она спаслась, то где-то могут быть ещё люди. Надежда ещё есть. Они не хотели бы видеть его смерть, особенно… так. Чувство похоже на счастье — слишком сильное, слишком сладкое, поглощающее его, когда он прижимает плачущую и одновременно смеющуюся девочку к груди. Она не должна видеть всего этого. И Альбедо с Джинн. Особенно Альбедо с Джинн.       Кэйа рыдает, с криком падая на колени. Он не может думать о чести сейчас. Он потерял всё. Только Кли, только она, сейчас тоже рыдающая, цепляющаяся за него руками и ногами, она одна каким-то чудом…       Больно. Больно в груди, а Кли как-то резко затихает. Почему? Кэйа проводит странно слабой рукой по спине девочки, натыкаясь на лезвие. Во рту приевшийся вкус крови. Нет, пожалуйста, нет-нет-нет…       Дилюк стоит за ним, весь в крови, с пылающими волосами и злыми глазами, словно божество войны, обросшее плотью, Волчья Погибель прошла сквозь его собственную грудь неощутимо, как тёплый нож через масло. Сквозь них обоих. Почему? Кэйа знает, он заслужил это, знает, что виновен, что это всё он, он предатель и трус, но почему она? Почему Кли? Он сломан. Тело девочки выпадает из рук, исчезает в красноте. Марионетка с обрезками нитей обмякает. Чавкающий шаги отдаляются — он ничего не значил, он всего лишь тот, кого необходимо было казнить. Голос, слишком чужой для знакомого, но слишком знакомый для чужого, влечёт за собой.

***

      Веки упорно отказываются подчиняться приказам тела, свинцовые, распухшие, поднимать их больно — глаза жжёт от света и непролитых слёз. Женские голоса, уставшие, тусклые, прорываются сквозь туман полудрёмы, пока Дилюк наконец не находит в себе сил сесть. — О, кто проснулся! — Бэй Доу, кажется, единственная полна сил и оптимизма, хотя сложно не заметить то лёгкое напряжение, с которым она сжимает рукоять своего яркого нефритового меча. Дилюк рассматривает узоры на нём с благоговейным почтением — кусочек чего-то чуждого ему, культуры, о которой он слышал достаточно, но ни разу не сталкивался, бывая в Ли Юэ только по деловым вопросам и не сталкиваясь с закалённым в битвах оружием. Это вселяет иррациональную надежду.       Люмин зевает рядом громко и до зубного скрипа сладко, уткнувшись носом в колени и поёжившись, как от холода. Возможно, так и было — за время сна они успели прижаться друг к другу, точнее, облепить тёплого от пиро энергии Дилюка, так что даже тёплый и немного затхлый воздух Бездны может казаться теперь безумно холодным. Мужчина поднимает с пола жилетку — потом от неё, да и от всей их компании, несёт за версту, но это лучше, чем ничего. В пальто всё ещё завёрнута Розария, уже вставшая, хмуро разматывающая пропитавшиеся кровью бинты. Даже с десятка шагов он может видеть, как распухла рука и как сочится прозрачной сукровицей глубокий порез, Бэй Доу, подмигнув, срезает одну из лент с одежды Люмин, ловко повязывая её на место утерянной повязки. Блондинка смотрит со смесью сонной обиды и злости, но решает махнут рукой. Её колено парадоксально почти в порядке, хотя должно было опухнуть — девушка пошатывается, вставая на ноги, но держится, даже пытается попрыгать, сжимая зубы до скрежета, пока Розария меняет бинты. Дилюк приближается, собираясь предложить помощь, натыкаясь на страшный взгляд исподлобья и разворачиваясь на пятках.       Они снимаются примерно минут через десять. Нужно время прийти в себя, размять затёкшие после тяжёлого дня мышцы и подкрепиться тем, что положила заботливая горничная. Люмин подходит к очередному ключу, цвет которого нельзя передать словами, он расплывается, меняется от тёмного к светлому раз за разом, гипнотизируя, касается его обманчиво тонкими пальцами, устало глядя в глаза Розарии. Та кивает, впрочем, без особого энтузиазма. Дилюк знает, что это всего лишь усталость, но не может отделаться от роя мыслей.       Бои. Кажется, им нет конца, чудовища стали сильнее, озлобленнее, Дилюк рубит и рубит, запрещая себе замечать раны. Никто и никогда не признается, но царапины болят сильнее всего — эта ноющая боль от долгого заживления и допущенной ошибки, а иногда и от осознания, что вот тут не успей уклониться от движущейся груды мышц — всё.       Лучше всех держится Бэй Доу, привыкшая к недостаткам воды и сна, хуже всех Розария. Она хищница, нападающая из тени, готовая преследовать жертву месяцами, но она была ранена и раньше, силы угасали медленно, но более чем заметно для Дилюка. Она выдержит, если понадобится, то прогрызёт путь когтями из чистого упрямства, но это опустошит женщину, выдоит её досуха, оставив только иссохшую оболочку. Люмин… Люмин не человек. Ей проще не есть и не спать, кажется, она и делает это только для удовольствия, хотя у него нет доказательств, что это действительно так, только беспочвенные догадки, доверие и почти безграничное уважение. — На три часа! — вырывает из размышление хриплый альт, но он не успевает. Копьё подруги отбивает удар с обиженным треском, древко гнётся и скрипит, но выдерживает. Острый каблук женщины врезается аккурат в глаз существа, заставляя его вначале отчаянно взреветь, а потом затихнуть и, распавшись на звёздную пыль, умчаться вниз, минуя их, заставляя запрокинуть голову. Люмин прихрамывает, её меч застревает в шестерёнках механизма, она откатывается, успевая впихнуть меч чуть глубже, избегая взрыва. В её руке материализуется другой — чёрно-фиолетовый, где камень, кажется, смотрит на тебя, подобно глазу. Её же собственные наливаются кровью: Дилюк может видеть, как напрягаются до предела стальные мышцы под бледной кожей, как приподнимается живот в такт размеренному дыханию. Он уверен, что подруга знает о последствиях, просто… Жаль, что ей приходится использовать такую грязь.       Зелёные вспышки отдаляются, механизмы, пришедшие на смену их чуть более живым собратьям, теснят Бэй Доу куда-то вбок — Люмин вытаскивает её из жестяного месива одним движением руки. Дилюк хочет рвануться вперёд, отобрать у подруги меч — так она никого не спасёт, только навредит себе, Кэйа такое вряд ли оценит, знаете ли, Розария загораживает — случайно ли, специально? Перчатки в крови, по мокрой ткани соскальзывает вниз тяжёлый клеймор, Дилюк едва успевает поймать. Из груди вырывается какой-то неправильный, почти нечеловеческий рык, когда он спускает феникса со стальной привязи, сжигая всё на своём пути. — О таком надо предупреждать! — Бэй Доу звучит измотанно, с той наигранной обидчивостью, которую он до того слышал только от Кэйи. От этого только больнее. — Роза, сколько ещё?       Розария, поморщившись от такой фамильярности, но не возразив, провела оставшимися когтями по золоту колонны. — Это последний. — Отлично.       Дилюк знать не хочет, что они задумали, чувствуя, как на его воротнике смыкаются широкие пальцы. Через секунду он поднимает голову — они с Люмин в коридоре, которые вёл бы на следующий этаж, существуй он в принципе, но это бесполезно, пока они не пройдут этот. Дилюк чувствует обиду, такую до слёз детскую, — его, известного человека, взрослого мужчину, бросили, как нашкодившего котёнка. Розария с нечитаемой улыбкой подмигивает им, прежде чем прикоснуться к ключу.       Люмин бросается к подругам с почти загробным воем, бьётся о невидимую преграду грудью несколько раз, вырываясь из рук мужчины, тщетно пытавшегося её остановить, пока он, наконец, не разжимает белые пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в рукоять проклятого меча. Девушка мгновенно обмякает, падая прямо ему в руки, пока сам Дилюк осторожно откидывает клинок подальше носком сапога. Люмин тяжело дышит, но всё-таки кивает, давая понять, что она в порядке. Это ложь настолько наглая, что он даже усмехается, с тревогой наблюдая за боем. Проём за ними открыт, тьма как будто шевелится, приглашая, наблюдая, но как можно бросить тут тех, с кем прошёл долгий путь? — Чего застыли? — Розария кричит, редко можно видеть её такой. — Живее!       Люмин не может отдышаться, в её лёгких как будто открылась чёрная дыра, на языке видна кровь, но она быстро берёт себя в руки, пряча в предпространство проклятое оружие, хватает Дилюка за обнажённую — с трудом стянулись пропитанные кровью, как клеем, перчатки, секунды назад — ладонь, утягивая за собой в липкую тьму…       …Они падают в середине укрытого темнотой коридора, где лишь слабое сияние от усыпанного галактиками пола даёт намёк на свет. Дилюк зажигает огонь на ладони, тот плавит кровь, ласкается к пальцам домашней птицей. — Это… — он не спрашивает, откуда Люмин знакомо это место. Некоторые тайны лучше оставить на потом. — Я знаю, куда нам. Кажется.       Она пытается бежать, но падает, снова Дилюку приходится её ловить, Люмин молчит в ответ, она не любит, когда её носят, для неё это проявление беспомощности, а она ненавидит беспомощность, но сейчас им нельзя медлить. Рука дрожит, когда она показывает направление. — Вы выглядите прекрасно, принц, — замечает Люмин, заправляя прядь, всегда закрывавшую правый глаз, за ухо. Он в весь в белом. Это так привычно и так неправильно — слишком много снега, слишком мало неба. Серьги в ухе тоже больше нет, эта лёгкость чужда. — Пойдёмте? Она вынимает из его судорожно сжатых пальцев Глаз Бога, бросая его на пол, оставляя голубым маяком в беспросветной тьме.       Кэйа не знает, куда подруга его ведёт, не знает даже, что ждёт за поворотом, но ему не так важно. Они мертвы. Все мертвы. Ему некуда возвращаться, ему некого любить. Он пуст. Он уже не против. Люмин вешает ему на голову корону из цепей, свисающую вниз, оставляя лишь лицо полностью открытым, словно золотая фата. Красные и белые камни путаются в синем, и Кэйа чувствует только отвращение к этому фарсу, к этой короне, бессильная злость убивает, но он… заперт. У него нет выбора. Он подчиняется.       Люмин ведёт его в тронный зал — Кэйа не хочет знать. Он уже мёртв где-то внутри. Дайн, точнее, то, что захватило тело когда-то, кажется, преданное ему, стоит рядом, в его ножнах меч, который Кэйа отказывается узнавать. Он просто держит руку подруги, которой доверяет. Он садится на трон, в камне которого плавают звёзды с их планетами и, возможно, иными павшими цивилизациями. Синтри читает что-то громко и монотонно, он слышит в её голосе каждую малейшую нить эмоции: лёгкое опасение, нетерпение, вожделение. Он видит, кажется, даже её саму, этот призрачный контур девочки лет десяти, сидящий на правом плече Дайна, поджав под себя ноги. Он поднял бы её на руки и покружил, как делал это с Кли, как делал это с любым ребёнком Мондштата, если бы она захотела. Люмин вынимает из волос, собранных в косу, вплетённый туда интейват, улыбаясь ему почти обнадёживающе. Дайн обнажает меч, его грани переливаются радугой, пока детский голос звучит древним напевом, с угрозой и злобой под покрывалом надежды. Это убьёт их всех. Весь его народ. Убьёт и возродит, чтобы нести разрушение, ведь только за ним пойдёт армия мёртвых душ, только за кровью из тёмного солнца. — Кэйа! — это голос Люмин. Не той, которая привела его сюда, выше, злее, правильнее, она соскакивает с рук застывшего Дилюка, бросаясь к той, кто привёл его сюда. — Ты…       Они сходятся в танце мечей. Дилюк мельком отмечает это, он доверяет подруге, знает, что она не просто так теряет сейчас драгоценное время. Он сам спешит вперёд, там Кэйа, живой, здоровый, его мёртвый взгляд — не приговор, они прошли уже такой путь, что всё прочее теперь не важно. Только Кэйа, его медленно оживающие глаза и меч у его груди.       Только сейчас можно ощутить, насколько неудобен трон, выточенный из цельного куска авантюрина. Оно слишком жёсткое, замысловатые узоры впиваются в тело сквозь слои струящейся одежды. Чёрный цвет, с которым связано так много плохого, мельтешит впереди размытым пятном, окружает, обволакивает его. А потом приходит боль. Зрение ещё не успевает вернуться полностью, когда меч пронзает грудь насквозь, с неприятным звуком стукаясь о камень — холодный металл контрастирует с горячей кровью внутри, которую он не должен чувствовать, которая ещё секунду назад текла по его собственным сосудам. Алое мешается с багровым в неправильном танце, откуда-то, как сквозь туман, слышны звуки битвы. Белый бархат неприятно липнет к телу, алая полоса ползёт вниз, так красиво — кровь на фоне свободы. Боль терзает, как сорвавшаяся в цепи дикая собака, но её можно терпеть. Действительно можно, пока слышен звон металла от скрестившихся клинков. Там много голосов, но невозможно разобрать. Мягкий женский — Джинн? Нет, вряд ли, его жизнь не стоит того, чтобы оставлять пост защитницы даже на день, не говоря уже о неделях на путь сюда. Мужской, такой родной и близкий, захлёбывающийся детский вскрик и запах стейка в Хорошем охотнике.       Если не шевелиться, то не так больно. Она то вспыхивает без причины, то вновь затихает, кровь струится всё ниже, по бёдрам, пропитывает ткань насквозь, застывает неприятной коркой. Кэйа чувствует, как начинает задыхаться, как не хватает кислорода, сколько бы он ни хватал ртом воздух. Его голову, завалившуюся на плечо, приподнимают, позволяя увидеть чужое лицо, искажённое непередаваемой гаммой эмоций. Кэйа знает, что он уже мёртв — только этот сон слишком хорош для реальности, Дилюку нечего здесь делать, а уж тем более невозможно представить его с покрасневшими глазами, со слезами и ужасом на перекошенном лице. Может быть, это всё-таки кошмар? Он бы точно никогда не пожелал Дилюку оказаться в таком состоянии. Сознание ускользает, чувствуется только невесомость и холод, обычно дружелюбный и ласковый, сейчас от него веет чем-то незнакомым. — Нужно вынуть меч, — Люмин бледная-бледная, даже с её опытом битв не приходилось видеть… такого. От ритуала веяло посторонней магией, чем-то мёртвым и гниющим, что давно должно было раствориться в веках, но зловещим стечением обстоятельств дожило до их дней. И теперь её друг буквально в полшаге от смерти, а у них на двоих только пара целебных зелий, которые, возможно, хоть как-то бы помогли, будь Кэйа в состоянии их проглотить. Если они попадут в другое горло, то просто выжгут лёгкие, так рисковать… — Нельзя, — Дилюк прижимает холодное тело к груди, кровь капелью разбивается о стеклянную мозаику пола, окрашивая золото с лазурью в хаос алого и чёрного, — усилишь кровотечение.       Итэр сбежал. Точнее, испарился, улыбнувшись, целую вечность назад. Он мнил себя если не победителем, то уж точно никак не проигравшим.       Он не хочет говорить сейчас, только крушить всё вокруг, если это хоть как-то поможет. Он может победить сотню монстров, испепелить армию хиличурлов, но перед смертью бессилен, а Барбара и Джинн остались в Монде — на плечах старшей ответственность за целый город, а младшая ещё совсем ребёнок, преступно было тащить её на проклятые земли. Преступно было идти без целителя, понимает он сейчас. В спешке они не подумали, что раны могут быть… такими. — Его Глаз Бога с тобой? — голос излишне хриплый, но твёрдый. Он звучит незнакомо, почти чуждо, но до того ли сейчас?       Вместо ответа Люмин вытаскивает из кармана стекляшку, светящуюся так тускло, что свет уже едва различим даже в вечном полумраке древнего строения. Она приподнимает руку Кэйи, безжизненной плетью повисшую в воздухе, вкладывает в неё Глаз, устраивая ладонь как можно ближе к ране. — Что ты задумал? — паника мгновенно сменяется сосредоточенностью. Если Дилюк попросил, значит, шанс ещё есть. — Глаз Бога должен защищать своего хозяина. Если что-то сейчас и сможет помочь, то только он.       Чуда не происходило, и Дилюк счастлив, что Люмин знает устройство дворца. Они идут к телепорту быстро, почти бегут, но перемещение до Монда займёт время, которого у них нет, а ещё Кэйа может попросту не пережить само перемещение. Капли, нет, короткие струи крови тянутся за ними сплошной линией. Дилюк не чувствует уже ничего. Ему кажется, что дыхание, такое поверхностное и рваное, сейчас прервётся навсегда, а ведь они… не поговорили. Он не попросил прощения, не сказал, что не ненавидит, что та фраза была ошибкой, ему так жаль. Какой толк в словах и чувствах, если Кэйа их уже не услышит? Сейчас не услышит — Дилюк бросает быстрый взгляд на дорогое лицо, на приоткрытые губы, обескровленное серое лицо, белую мантию с красным пятном. Ему пугающе идёт красный с белым — цвета Дилюка, его светлой молодости.       Рана покрывается коркой кровавого льда. Надолго ли этого хватит, поможет ли, как долго измождённый организм будет сопротивляться смерти? Нет, не так. Как долго Кэйа захочет ей сопротивляться?       Они телепортируются за несколько минут. В городе глубокая ночь, широкие лопасти мельниц загораживают звёзды, пока они бегут по лестницам к церкви. Барбара, видимо, заметив их издали, летит навстречу, а Дилюк видит только её дрожащие губы и безмолвный ужас в глазах. Он давно ничего не осознаёт в подобии транса, есть только цель и отсутствующее дыхание под ухом.